Взлет черного лебедя

Ли Кэрролл

ВЗЛЕТ ЧЕРНОГО ЛЕБЕДЯ

Нашим матерям — Элинор и Марг

СЕРЕБРЯНАЯ ШКАТУЛКА

Прежде я никогда не бывала в подобных антикварных магазинах. Этот факт стал первым странным обстоятельством. Вилидж я знаю как свои пять пальцев. Я выросла в таунхаусе в Вест-Вилидже и только что выяснила, что родной дом закладывали и перезакладывали несметное количество раз. Если бы нам с отцом удалось его продать, мы бы все равно были погребены под горой долгов. Данная новость — вместе с тоской, которую принесли стесненные денежные обстоятельства — повергла меня в настоящий шок. Я настолько растерялась, что вышла из юридической конторы на юге Манхэттена, как в тумане. Я не заметила ни моросящего дождя, ни мглы, наплывавшей со стороны реки Гудзон.

Но внезапно хлынул ливень, заставивший меня укрыться под дверным козырьком. Тогда-то я и поняла, что заблудилась. Вглядываясь в обе стороны сквозь пелену дождя, я обнаружила, что оказалась на узкой, мощенной булыжником улочке. Я стояла слишком далеко как от левого, так и от правого угла, поэтому не могла прочесть ее название. Наверное, я в Вест-Вилидже. А может, я добрела до Трайбеки.[1] Или ухитрилась пересечь Канал-стрит… Эта часть города слишком изменилась за последние годы, стала очень модной, фешенебельной и выглядела для меня совершенно неузнаваемой. Но, похоже, я находилась недалеко от реки. Ветер дул с юга и приносил с собой запах Гудзона и Атлантического океана. В такие холодные осенние дни, когда низкие тучи нависали над вершинами небоскребов, а туман сглаживал кирпичные и гранитные углы, я любила воображать себя в Манхэттене прежних времен. Например, в голландском морском порту, среди купцов и торговцев Старого Света. Они хотели сколотить здесь состояние и поймать удачу. И я совершенно забывала о нынешнем Нью-Йорке — ступице колеса финансового мира на грани экономического коллапса.

Я поежилась, поскольку вымокла до нитки, и повернулась к двери в надежде прочесть на ней адрес. Однако увидела высокую женщину, глядящую на меня дикими глазами. Длинные черные волосы занавешивали ее бледное лицо. Прямо-таки мстительный призрак из японского фильма ужасов. Но это было всего-навсего мое отражение в стекле. Я почти не сомневалась, что еще утром была весьма привлекательной двадцатишестилетней женщиной — и вот что со мной сотворили ужасные новости и непогода. Я убрала мокрые пряди за уши и продолжила поиски адреса, но надпись стерлась, оставив после себя жалкие остатки позолоты да несколько разрозненных букв. Сохранился обрывок слова — «mist». Вероятно — «chemist».[2] Но аптеки и след простыл. Теперь тут находился антикварный магазин, что явствовало из содержимого витрины — георгианское серебро, перстни с сапфирами и бриллиантами, карманные часы. Все изысканное, но, по моему мнению, немного дороговатое. В конце концов я решила, что и сам магазин напоминает ювелирную шкатулку. Стены с панелями темного дерева, сверкающие витрины, устланные гранатовым бархатом, шелковая занавеска винного цвета за отполированным прилавком с «томной» резьбой в стиле ар-нуво… Седовласый мужчина — вероятно, хозяин — выглядел так, словно его поместили сюда бережно и осторожно, как жемчужину в оправу броши из оникса. Он внимательно изучал через монокль какую-то вещицу, но вдруг поднял голову (при этом один его глаз из-за монокля увеличился в два раза) и уставился на меня. Затем опустил руку под прилавок, нажал кнопку, и дверь открылась.

«Просто спрошу у него, где ближайшая станция метро», — подумала я. Но проявить невежливость и задать вопрос сразу, с порога, не отважилась. Меня всегда охватывало возмущение, когда в нашу картинную галерею врывались туристы и требовали объяснить, как пройти к той или иной достопримечательности. «Погляжу на витрины», — решила я. Хотя здесь вряд ли продают перстни, которыми я пользовалась для изготовления слепков. Кроме того, для себя я уже давно ничего не покупала и не смогла рассчитывать на это в обозримом будущем. На безымянном пальце правой руки у меня красовался серебряный перстень, подаренный матерью в день моего шестнадцатилетия. На печатке был изображен лебедь с выгнутой шеей и распростертыми крыльями. Если выражаться геральдическими терминами — «лебедь взлетающий». По кругу размещались буквы, выгравированные таким образом, что при вдавливании в воск получалась надпись «Rara avis in terris, nigroque simillima cygno».

«Редкая птица на земле, очень похожая на черного лебедя» — перевела латинское выражение моя мать. «Такова и ты, Гарет. Уникальная. Никому не позволяй думать, что ты должна быть, как все».

Наверняка прежние обладатели часто водили пальцами по буквам — разобрать слова можно было с большим трудом, а рисунок покрылся тонкими трещинками. Но когда я прижала его к разогретому воску, все отпечаталось четко и в один миг. Именно мама, работавшая ученицей ювелира в компании «Asprey's» в Лондоне, научила меня делать отливки с восковых моделей.[3] Однажды она изготовила медальон, используя в качестве модели мое кольцо. С тех пор я ношу его каждый день. Меня постоянно спрашивали об украшении, и я стала разыскивать другие перстни с печатками. Я сама изготовила немало безделушек, которые продавала студентам и преподавателям в колледже, а потом — клиентам нашей галереи. Я смогла позволить себе обучение ювелирному дизайну в FIT,[4] а затем основала маленькую фирму со студией на верхнем этаже таунхауса. Я назвала ее «Cygnet Designs» — ведь «cygnet» по-латыни означает «молодой лебедь». Четыре года спустя дела у меня пошли совсем неплохо, но я не успела заработать столько, чтобы подчистую расплатиться с колоссальными долгами отца.

«Долго ли продержится мой бизнес, если ситуация ухудшится? — вздохнула я, входя внутрь. — А этот магазинчик… сколько он протянет?»

Если владелец и переживал за будущее, виду он не подавал. Я прильнула к витрине, а он продолжал возиться с часами, которые чинил. Ассортимент товаров оказался странным. Попадались медальоны с замочками и старинными фотографиями цвета сепии под мутными стеклышками. По соседству хранились траурные брошки, сплетенные из волос умерших. Серебряные перстни и камеи имели гравировку в виде урн с прахом, ив или голубей — традиционных символов траура. Одна полка была целиком отдана под броши с изображением глаз. Я читала о них, изучая курс истории ювелирного искусства. Украшения назывались «Очами возлюбленных», выполнялись в георгианском стиле и вошли в моду с легкой руки принца Уэльского. Он приказал придворному миниатюристу нарисовать один только глаз его избранницы, чтобы при дворе не догадались, кто она такая. Я видела иллюстрации брошей в книгах, одна или две встретились мне в антикварных салонах, но столько одиноких глаз сразу… от данного зрелища мне стало не по себе.

— Вы ищете что-то конкретное?

Вопрос был задан слишком тихо, и в первое мгновение мне показалось, будто он прозвучал у меня в голове. Я не удержалась и ответила мысленно: «Ищу выход из своих проблем, большое спасибо». А вслух произнесла:

— Я разыскиваю старые перстни и кольца с печатками. Использую их для изготовления собственных ювелирных изделий.

Я приподняла цепочку с медальоном и продемонстрировала украшение владельцу магазинчика. Он водрузил монокль на лоб и перегнулся через прилавок.

Как только он увидел рисунок, то перевел свой пытливый взгляд на меня. Глаза у него отливали янтарем и выделялись на темно-бронзовом лице, обрамленном белоснежными волосами и аккуратно подстриженной бородкой.

— А вы, случайно, не Гарет Джеймс, владелица «Cygnet Designs»? — спросил он.

— Да, — отозвалась я, радуясь, что он меня узнал. Обо мне неплохо отзывались в прессе, но пока я еще не привыкла к своей… популярности, скажем так. — Вы правы. Удивительно, что вы имеете обо мне представление.

— Стараюсь не отставать от современности, — ответил старик и улыбнулся — его кожа сразу покрылась сеточкой тонких морщин.

Я бы предположила, что он провел немало времени в открытом море — стоял на носу корабля, щурясь от палящего солнца и проливного дождя. Но, скорее всего, он просто часто играл в гольф.

— Я читал на прошлой неделе статью в журнале «New Yorker». Восхищаюсь вашей способностью создавать нечто новое из старинного материала. Вы — настоящий художник.

— Обычный ремесленник, — поспешно проговорила я.

— Вы скромничаете.

— О, нет. Ни в коем случае.

Я выросла среди живописцев и скульпторов и знала, что такое быть настоящим мастером. Однако я вовсе не обязана откровенничать с первым встречным и признаваться, что меньше всего на свете хочу быть художником.

— А я видел фотографии изделий на вашем сайте, — произнес он. — Но медальона там не было.

— Это — мой первый опыт. Я использовала слепок с перстня. — Протянув руку, я показала старику серебряную печатку. — Больше я его не копировала.

Ювелир слегка сжал мою ладонь и поднес к моноклю. Пальцы у него оказались холодными и пухлыми. Он медлил. Возможно, пытался разобрать девиз.

— Буквы изображены зеркально, — подсказала я. — Там написано: «Редкая птица…»

— Ну, разумеется, — пробормотал он. — На самом деле, я видел надпись и раньше. Погодите-ка…

Я не успела возразить. Ювелир поднялся с табурета. Он оказался выше ростом и сложен был более крепко, чем я думала. Пока он сидел, просторный жилет скрывал его фигуру, а теперь старик произвел на меня сильное впечатление. Он являлся ровесником моего отца. Наверняка ему исполнилось не меньше семидесяти пяти, но мой папа уже начал дряхлеть, а хозяин магазина выглядел прямо-таки могучим мужчиной. Я даже немного испугалась — как будто седина и одежда являлись маскировкой.

Он попросил меня подождать и исчез за багряной шелковой занавеской. Я обошла небольшое помещение по периметру, а «очи возлюбленных» словно неотступно следили за мной. Замерев у окна, я стала наблюдать за потоками воды через запотевшее стекло. Интересно, почему я вообще здесь задержалась? У меня нет ни малейшего желания что-либо купить — особенно после новостей про семейное финансовое положение.

Адвокат моего отца, Чарльз Ченнери, изложил мне всю правду в своей привычной манере уроженца Коннектикута. Пять месяцев назад папа взял два с половиной миллиона долларов в кредит у одной фирмы с Уолл-стрит — под залог таунхауса на Джейн-стрит. Стоимость последнего составляла четыре миллиона. Деньги он истратил на приобретение нескольких картин — как он заверил Чарльза, краденых. Полотна для перепродажи были оценены в пять миллионов долларов. Это случилось до финансового кризиса на рынке произведений искусства, который грянул осенью. Тогда даже аукционы не приносили пользы — работы продавались по заниженным ценам. А от отца стали требовать досрочного погашения ссуды. («Никто никогда не читает написанное мелким шрифтом», — рассудительно произнес Ченнери, когда я удивилась — разве банки имеют право так поступать?) Стоимость дома с каждым днем падала, и ни один кредитор не желал рисковать. Короче говоря, в случае невозврата ссуды фирма с Уолл-стрит грозила в течение тридцати дней забрать себе и таунхаус, и галерею. «К одиннадцатому января», — напомнила я себе. Чак Ченнери посоветовал мне кое-что для спасения ситуации, но отнюдь не обнадежил. Если бы нам удалось реструктурировать долг, у нас появилось бы больше времени на его выплату, а проценты по кредиту также возросли бы. Пришлось бы выкладывать пятьдесят тысяч долларов ежемесячно. Откуда взять деньги? Если бы мы продали галерею, чтобы расплатиться, на что бы жили? И где? Таунхаус служил и жильем, и местом работы. От одной лишь мысли об этом у меня кружилась голова. Не удивительно, что я заблудилась и застряла в антикварной лавке.

— Да, конечно. Герб практически идентичен тому, что изображен на вашем кольце и медальоне. — Голос владельца магазина ворвался в разверзшуюся пропасть финансовой катастрофы и прервал мои размышления. — Я считаю, что это, вполне вероятно, один и тот же герб.

Я обернулась и посмотрела на предмет, который антиквар положил на лоскут темно-синего бархата. Передо мной была неглубокая серебряная шкатулка, размерами приблизительно с мой тринадцатидюймовый ноутбук. Ее поверхность потускнела, и гравировка почти не выделялась. Странно, что владелец ухоженного магазинчика ухитрился так запустить свой товар. Я принялась разглядывать рисунок на крышке, пытаясь обнаружить лебедя, но не нашла ничего, кроме абстрактного орнамента из концентрических овалов.

— Герб здесь, — пояснил старик и указал на переднюю часть шкатулки, вблизи от края крышки. По идее, именно там должна была находиться защелка. Но вместо нее (или же поверх нее) я обнаружила круглую пластину, скреплявшую крышку с основанием. Ее неровные края оказались обрамлены «бахромой» из сглаженных зазубрин — совсем как на отливке с восковой модели. Действительно, пластина походила на медальоны, которые я изготавливала с восковых слепков. Кроме того, она в точности повторяла рисунок на моем перстне: теперь-то я увидела лебедя с раскинутыми крыльями. И те же буквы, и даже… невероятно!..

Я наклонилась, и антиквар молча протянул мне монокль. Я приложила его к правому глазу и вздрогнула, как от легкого электрического разряда, распространившегося по брови и скуле. Лупа будто зарядилась током от антиквара. Как бы то ни было, толстое увеличительное стекло мне пригодилось. Поверхность металла была подернута тонкими линиями. Данные отметины остаются от бороздок на восковой модели, а те, в свою очередь, повторяют мелкие трещинки на печатке. Я скосила глаза на свое кольцо и перевела взгляд на шкатулку. Линии совпадали.

— Поразительно, — вымолвила я и выпрямилась, оставив монокль на глазу. Я посмотрела на антиквара. Старик выглядел каким-то расплывшимся. Края его фигуры колебались — настоящие протуберанцы на солнце. У него над головой появилось облачко мерцающих огней. Не иначе стайка светлячков парила над его макушкой. Я сняла монокль и зажмурилась.

— Простите, — пробормотала я. — У меня…

— Искры? Нарушение зрительного восприятия? — спросил антиквар. Он упомянул о двух зрительных предвестниках приступа мигрени, которой я страдала с подросткового возраста.

— Да. Значит, вы мой товарищ по несчастью.

— Нас много, — ответил антиквар загадочно.

Что он имел в виду под словом «нас»? Определенно, он — чудной тип. Почему я просто не спросила, где ближайшая станция метро? Я, конечно же, не собиралась покупать шкатулку. Хотя, на самом деле, у меня появилось чувство, что она должна принадлежать мне. Какова вероятность встречи с предметом, изготовленным при помощи подарка моей матери? Причем именно в тот день, когда все остальное в моей жизни стало абсолютно безнадежным? Однако именно поэтому я не могла приобрести безделушку — при нынешнем безденежье я бы не пошла на легкомысленный и глупый поступок. Но… Я уже представляла, как полирую серебро до блеска… Я прикоснулась к крышке шкатулки кончиком пальца, воображая, что благородный металл очистился от слоя грязи и патины… и с изумлением увидела, что выгравированные линии засияли голубым светом. Я присмотрелась, а они подернулись рябью, качнулись и уплыли из-под моего пальца… будто мое прикосновение уподобилось камню, потревожившему поверхность водоема.

Я вздрогнула. Орнамент застыл и потускнел. Я подняла голову: антиквар впился в шкатулку взглядом. Затем он медленно взглянул на меня, и глаза у него засверкали тем же неугасимым светом. Я опять испугалась — не сделала ли я чего-то дурного? Вдруг я повредила его товар? Но вместо того, чтобы забрать шкатулку, антиквар подтолкнул ее ко мне.

— У меня к вам предложение, — произнес он.

— Что? — выдавила я, напуганная.

— Мне хотелось бы с вами обменяться.

Он указал на пластину, а потом — на мой перстень. Его руки заметно тряслись. Когда я вошла в магазин, он без всякой дрожи сжимал тонкие инструменты часовщика, а теперь его пальцы трепетали, как крылья мотылька.

— Простите, — выдохнула я, опасаясь разволновать старика еще сильнее, — я не понимаю. У меня ведь ничего нет…

— Я хочу обменяться на ваши услуги.

Антиквар стиснул кулаки и раздвинул губы в учтивой улыбке.

— Какие же? — спросила я с опаской и внезапно осознала, насколько я одинока в маленьком магазинчике на безлюдной улице. Входная дверь была закрыта, и тяжелая пелена дождя отгораживала нас от остального мира, как занавес из кольчуги. Наверное, старик был сумасшедшим. Вот и руки он заламывал так, словно боялся, что они улетят от него.

— Ваши услуги по отливке. Вы выполняете дивные работы в «Cygnet Designs»… и металлические скульптуры вы тоже изготавливаете, верно? В прошлом году у вас была выставка в Челси… Я искал кого-нибудь вроде вас. Работа крайне деликатная… — Хозяин магазина вновь уставился на свое сокровище.

Я обратила внимание на две вещи: к шкатулке старик не прикоснулся, а ногти у него оказались такого же янтарного оттенка, как глаза.

— Она запечатана по всему периметру.

Теперь я догадалась, что он имеет в виду. Вдоль щелочки между крышкой и основанием тянулась узкая полоска металла, который, в отличие от серебра, не почернел. Он блестел, как расплавленная ртуть. Кто-то заплавил шкатулку наглухо и запечатал клеймом — ларчик представлял собой письмо, и распечатать его мог лишь истинный адресат. А у меня как раз и имелась идентичная печатка.

— Странно…

— Да, и неудобно. Как мне продать ее потенциальному покупателю? Если вы ее откроете, я отдам вам печатку и заплачу тысячу долларов.

— По-моему, как-то уж слишком…

— Совсем немного за вашу ювелирную работу. Мне повезло, что я познакомился с таким умелым художником, как вы… к тому же, я верю, что вас сегодня сюда привело провидение. Кто мы такие, чтобы отказываться от возможностей, предлагаемых нам судьбой?

Верно, кто мы такие? Да еще после тяжких утренних финансовых откровений… Почему бы мне не принять единственный подарок, который фортуна приготовила для меня именно сегодня? Конечно, сумма в тысячу долларов моих проблем не решит. Но разве я имею право отказываться от лишнего дохода?

— Хорошо, — согласилась я. — Договорились. Я открою ее вечером, а завтра утром верну вам.

Антиквар взял с прилавка шкатулку, стоявшую на лоскуте бархата… точнее, на мешочке для ювелирных изделий. Когда старик протянул мне вещицу, мне почудилось, что внутри ее что-то шевельнулось. Это был тихий шелест — вроде шуршания осенней опавшей листвы.

— Мне нужно также получить бумаги, которые лежат внутри, — заявил хозяин лавки, как только я взяла ларчик. Он оказался тяжелее, чем я предполагала. Я опустила глаза, и линии на крышке опять пришли в движение. Наверное, какая-то хитрость орнамента — оптический обман. На этот раз отметины не расходились кругами. Они вздымались и опускались, как волны в океане, гонимые к берегу силой притяжения луны. На миг комната наполнилась прерывистым дыханием негромкого прибоя. Я мотнула головой, чтобы прогнать иллюзию, а затем, пока старик не передумал насчет сделки со мной, быстро сунула шкатулку в синий бархатный мешочек и убрала в свою вместительную сумку. Моя подружка Бекки называет ее «сумкой Мэри Поппинс». Я поблагодарила антиквара и вышла из магазина под дождь.

Стоило мне ступить на тротуар, как к обочине подъехало такси. Огонек, возвещавший о том, что машина свободна, горел сквозь туман, будто маяк. Забыв о собственной клятве насчет строгой экономии, я остановила автомобиль и забралась на заднее сиденье. Назвав шоферу домашний адрес, я закрыла глаза. Может, я избавлюсь от зрительных иллюзий, сопутствовавших приступу мигрени? Лишь когда такси остановилось перед таунхаусом, я поняла, что не знаю ни имени антиквара, ни адреса магазинчика. Я ведь даже не удосужилась посмотреть, на какой улице он расположен. Как же мне вернуть шкатулку после того, как я ее открою?

ЗАСНЕЖЕННОЕ ПОЛЕ ВО ФРАНЦИИ

Несмотря на то что галерея была закрыта, Майя, наш администратор, находилась на месте. Теперь мы могли оплачивать ей работу лишь за три дня в неделю, но она трудилась дольше и энергичнее. Должность «консультанта» с небольшим процентом от каждой продажи вместо недельной зарплаты устраивала ее больше, хотя мы не делали секрета из бедственного положения галереи.

— Я хотела сообщить вам, что картины Писсарро вернулись с «Сотбис», — сказала Майя, надевая светло-серое парчовое пальто. Наряд выглядел так, словно его носила придворная дама времен Реставрации — вот только вряд ли бы модница той эпохи сочетала его с вельветовой мини-юбкой в индийских «огурцах» и угги. — Мистер Джеймс отнес их в дальний офис, но я не уверена, что он успел убрать их в сейф… Примерно тогда же зашел мистер Риз.

— С бутылкой «Столичной», не сомневаюсь, — вздохнула я.

Зак Риз, художник-абстракционист, являлся одним из самых старых и близких друзей отца. В начале восьмидесятых его работы отлично продавались. Картины и теперь имели успех, однако Зак почти не рисовал. Он предпочитал сидеть в задней комнате галереи своего друга и вспоминать о старых добрых деньках, когда творили Баския и Дэвид Хокни.[5]

— И по какому случаю? — осведомилась я.

— По случаю возвращения Писсарро домой, — ответила Майя, сделав большие глаза. — Как жаль, что полотна не продались, — добавила она. — Но вы же знаете, что говорят про зимние пейзажи…

— В кризис с ними ничего не сделаешь. Кстати, а посетители были?

— Пара матрон с Лонг-Айленда — они убивали время после распродажи у Марка Джейкобса.[6] Вдобавок сравнивали свою новую экономическую политику. Одна размышляла вслух о том, как заманить в дом колориста подешевле, а другая — как ограничить дочь в покупках, чтобы та приобретала за один визит только одну сумку от Джейкобса.

— Значит, дела у всех идут туго? — Я заставила себя рассмеяться, хотя от мысли о том, что матроны с Лонг-Айленда урезают свой бюджет, мне стало неуютно. Но, в принципе, я неплохо зарабатывала на изготовлении подвесок с монограммами в предпраздничные дни, в качестве подарков к шестнадцатилетию, конфирмации и бармицве на протяжении года. — Ладно, присмотрю за тем, чтобы работы Писсарро убрали в сейф. Спасибо, что дождалась меня.

— Нет проблем. Я собираюсь на шоу в «Швейной фабрике»,[7] так что время у меня было. Хороших вам выходных.

Я проводила Майю до парадной двери и заперла ее на два замка. Потом приглушила освещение и переключила систему сигнализации на режим «Ночь», при котором активировались датчики движения. Затем вышла в узкий коридор и потопала к лестнице, ведущей к жилым помещениям и дальнему офису. Закрывая дверь галереи, я услышала раскатистый, гортанный смех Зака.

— …а он и говорит: «Раз ты на нее помочился, значит, ты ее купил». И вручает ему счет.

Это была старая история. В молодости Зак трудился на фабрике Энди Уорхола,[8] и свою байку он рассказывал знакомым, чтобы развеселить их в самые тяжелые дни. Обычно в ответ мой отец взрывался громовым хохотом, но теперь из кабинета доносился лишь утробный смех Зака и его голос, приправленный акцентом уроженца Среднего Запада.

Когда я вошла к ним, папа молча и напряженно посмотрел на меня. «Он либо плохо питается, — подумала я, заметив его запавшие щеки и лихорадочный блеск глаз, — либо мало спит». Я никогда не имела ничего против того, что мои родители были, что называется, «в возрасте». (Когда я родилась, Роману исполнилось пятьдесят восемь, а матери — сорок пять.) Отец был всегда полон жизни, а мама… она и в день своей смерти, в шестьдесят один, не выглядела старше тридцати. У нас постоянно гостили художники и писатели, которых моя мать холила, лелеяла и всячески привечала. Но с тех пор как десять лет назад она погибла в автомобильной аварии, я начала отчетливо осознавать проблемы здоровья отца. Почти все родственники Романа умерли в Польше в годы войны, а моя мать рассталась со своей французской родней примерно в то же время. Роман стал моей семьей — и кроме него у меня никого не было. Мне стало совестно за то, что я заставила его запастись терпением до самого вечера. Почему после встречи с юристом я сразу же не поехала домой? Зачем я слонялась без дела по городу, да еще забрела в антикварную лавку и болтала с полубезумным антикваром? А Роман, между прочим, ждал новостей, какими бы ужасными они ни были.

— Приветствуем возвратившуюся героиню! — Зак Риз поднял стеклянную стопку с прозрачной жидкостью. Рюмка подрагивала в его старческой руке. — А мы боялись, что тебя сожрали боги Мамоны. Или тебя принесли в жертву на алтаре церкви Святой Троицы суккубу алчности и вторичных закладов.

— Как долго ты отсутствовала, — произнес Роман с натянутой улыбкой и провел заскорузлой рукой по лысине. Я знала: его жест означал, что отец сильно нервничает. — Мы решили, что банк оставил тебя в качестве заложницы за неуплату долга.

— Увы, я не представляю особой ценности, — бросила я, отмахнулась от предложения Зака выпить и подошла к плите, чтобы поставить чайник.

Дальний офис — в отличие от ближнего, где мы принимали клиентов, — был раньше обычной кухней. Но в шкафчиках вместо тарелок и блюд хранились папки и канцелярские принадлежности, а кладовку мы превратили в огнеупорный стальной сейф с превосходным замком и системой сигнализации. Я заметила, что его дверца открыта и снежные пейзажи Писсарро все еще стоят на сиденьях двух кухонных стульев. Картины заслоняли собой окна и застекленную дверь, выводившую в сад. В результате дождливый вид Манхэттена заменили собой кристально-чистые просторы зимних полей. «Почему в кризис не продаются подобные пейзажи?» — удивилась я. Будь я при деньгах, обязательно купила бы Писсарро. Будь у меня такая возможность, я бы прямо сейчас шагнула в безмятежные голубоватые снега.

Свист чайника вывел меня из детских фантазий, которым я частенько предавалась — о том, что могу попасть в любимую картину. Прежде я часто мечтала, что брожу по лугам, поросшим подсолнухами Ван-Гога, и по уютным голландским улочкам. Я насыпала в заварочный чайник рассыпного черного чая, залила его кипятком. Осторожно понесла посудину к столу, придерживая донышко сине-белой полосатой салфеткой. Потом водрузила на стол две чашки.

— И насколько все плохо? — спросил Роман, когда я налила ему чай.

— Позже поговорим, — вымолвила я, скосив глаза на Зака.

— Ой-ой-ой, я мешаю семейным секретам. Пожалуй, мне лучше удалиться. Сегодня у одной из моих учениц открытие выставки. Надо бы туда заглянуть.

Зак неуверенно поднялся. На ногах он держался не слишком твердо. Поджарый швед ростом шесть футов и два дюйма в заляпанных краской ботинках «Doctor Martens». «Рисовать он перестал двадцать лет назад, а одежда в красках», — удивилась я и встала между Заком и картинами Писсарро. Руки у него тряслись, сейчас он вряд ли бы ровно удержал кисть.

— Брось ты этих девиц, — начала я, склонив голову к плечу и получив от Зака добродушный поцелуй в щеку. — Это нечестно по отношению к студентам.

— До встречи, Яшемский, — кинул Зак Роману, употребив фамилию, которую отец изменил, перебравшись в США.

Я проводила Зака по коридору к парадному входу и попрощалась. Когда я вернулась в кухню, отец пил чай. Писсарро исчез, и дверца сейфа была заперта, но папа не отводил взгляда от стульев, где недавно стояли полотна.

— В прошлом году они бы ушли за шесть миллионов каждая, — пробормотал он. — Даже после кризиса восемьдесят седьмого мы держались неплохо.

— Сейчас совсем другие времена.

Я села и обхватила пальцами чайную кружку, но не ощутила тепла. Я промерзла до костей, будто действительно очутилась на заснеженном поле во Франции.

Два часа спустя я поднялась наверх, измученная попытками проявления притворного жизнелюбия. Я сообщила отцу о плане реструктуризации долга по кредиту, предложенном Чаком Ченнери для нас в качестве последней соломинки. Отец вроде бы согласился, но он, конечно, понимал, что, если состояние экономики будет ухудшаться, наши шансы по выплате кредита полетят к чертям. Правда, на протяжении нашей беседы он выказывал оптимизм заядлого игрока.

— Что-нибудь обязательно нарисуется! — прокричал он мне вслед, когда я проводила его до дверей его квартиры на втором этаже.

Когда я добралась до своего жилища на третьем этаже, мое тело словно свинцом налилось. Я сняла тяжелую сумку с плеча и с облегчением швырнула ее на дощатый пол… Внезапно внутри нее что-то звякнуло.

Серебряная шкатулка. Я совершенно о ней забыла. Я собиралась продемонстрировать ее отцу, но наш разговор был настолько заполнен денежными подробностями, что остальное казалось неважным. А ведь после окончания Второй мировой войны Роман торговал декоративными предметами искусства. Наверняка он бы мог датировать шкатулку в отличие от меня.