Побег из тьмы

— Где же отец настоятель? — спросил у протоиерея Владимира Смирнова молодой диакон Иван Шашков.

— Там, у себя, — ответил тот, кивком головы указывая на кабинет — «капище».

— Что же он там делает так долго? — допытывался диакон.

— Не знаю, вероятно, молится, — лукаво улыбнувшись в бороду, ответил Смирнов и принялся поправлять на себе ризу.

Вдруг щелкнул замок, открылась дверь «капища» и оттуда выбежала растерянная, раскрасневшаяся певчая Т. Николаева, а через минуту вышел и сам настоятель.

— Ага, вот как молился! — воскликнул изумленный Шашков.

— Не соблазняйся. Они, вероятно, спевку делали вместе, — съязвил Смирнов.

Тарасов, ничуть не смутившись, надел ризу, перекрестился, поцеловал престол и впереди всей соборной братии зашагал на середину церкви.

«Хвалите имя господне…»

Раньше мне казалось, что не только духовенство исполняет свои обязанности по призванию, но даже певчие поют потому, что веруют, любят церковное дело. Но, как я потом убедился, священнослужители вовсе не думают о боге, они… служат. А певчие? Попойки, любовные похождения, ссоры, скандалы и драки между ними — обычные явления. Вопрос о существовании или несуществовании бога и для певчих не имеет никакого значения. Они тоже поют не потому, что веруют, а потому, что им за это платят.

— Почему ваши певчие да и вы, Алексей Степанович, никогда не креститесь, не становитесь на колени, как это делают батюшки? — спросил я однажды помощника регента Глазова.

— Сравнили! — воскликнул он. — Батюшки достаточно получают, чтоб креститься и становиться на колени. Платите и нам столько, и мы будем падать на колени и креститься.

Выше я упоминал о молодом диаконе Иване Шашкове. Характерная черта его — практичность. После окончания семинарии он отказался поступить в духовную академию.

— Академия семью мою не будет кормить, — сказал он и стал диаконствовать в одной из церквей города.

Будучи приближенным престарелого митрополита Григория, Шашков предусмотрел, что лучше хорошенько устроиться пока митрополит жив, чем попусту тратить в академии еще четыре года. Служа диаконом, Шашков одновременно (на всякий случай, как он говорил) закончил курсы шоферов и получил права. Человек он неплохой, но страдает одной слабостью — страстной любовью к деньгам, к скопидомничеству. Мы с ним часто и подолгу беседовали; он знал мое настроение, я — его. Он не верит ни в какого бога и не скрывал от меня своего неверия.

— Все это ерунда, — говорил он о религии.

И довольно критически осуждал поповское сословие, религию, обряды, богослужение и даже верующих. Старых священников называл «пережитками капитализма», а верующих — «реакциями». Когда я твердо решил порвать с религией, он одобрил, неподдельно радовался. Но сам не хотел бросать диаконство.

— Подожду еще, — говорил он, — поднакоплю денег на «Волгу», а там прощай кадило и да здравствует шоферский руль!

— Иван! Неужели тебе деньги, «Волга» дороже чести, совести, твоих убеждений?! Вспомни, как мы с тобой потешались над поповскими интригами, скандалами, драками, над выдумками в богослужении, богословии и обрядах! Оставь мертвым погребать своих мертвецов! Выйди на светлую дорогу правды, и ты осудишь и проклянешь свое прошлое: кадильный дым, свечной угар, поповское мракобесие!

Вспоминая Шашкова, не могу не вспомнить диакона Вениамина Филиппова. Он не сомневающийся, не колеблющийся, а убежденный безбожник. Его слабость — выпить «изрядно». Придет, бывало, утречком на богослужение с тяжелой, еще не отрезвившейся головой и ищет, чем бы похмелиться. Выпьет двухсотграммовый церковный ковшик кагору, приготовленного для причастия, и навеселе начинает богослужение.

Когда нам вместе приходилось совершать богослужение, главной моей задачей было удержаться от смеха или скрыть смех от взоров верующих. Между молитвами и священнодействиями он умел вставлять такие словечки, прибаутки, так искусно успевал рассказать анекдот, что не засмеяться было невозможно.

Вениамин! До каких пор ты будешь играть в прятки? Объяви открыто о своем неверии и оставь протоиерею Михаилу Ипатову возможность существовать на приношения темных верующих или находящихся в каком-нибудь горе людей! На что-либо другое он уже не способен. А ты? Неужели ты боишься работы? Ты молод, вся жизнь твоя еще впереди! Не лицемерь! Не убегай от жизни — иди ей навстречу!

В церковном мире Ленинграда священник Филофей Поляков известен более своими любовными похождениями, чем проповедничеством и служением.

Поляков весьма предприимчивый человек: сам писал иконы, делал фотоснимки, провел телефон прямо в алтарь, поместив его с внутренней стороны иконостаса.

— Горе́ имеем сердца! — воздевая руки, возглашает отец Филофей.

Вдруг звонок. Отец Филофей устремляется к телефону:

— Алло! А, это ты?.. Позвонишь, милушка, чуть попозже, сейчас я занят: у меня основной момент службы, — шепчет батюшка в телефонную трубку и, подойдя к престолу и опускаясь на колени, продолжает:

— Благодарим господа!

Накануне больших церковных праздников в церквях совершается вечерня с так называемым «благословением хлебов». «Хлебы» эти (каждый из них вдвое меньше 50-копеечной булочки) после благословения разрезаются на мелкие крохи и раздаются верующим. Отец Филофей в этом отношении оказался подлинным новатором: «хлебы» он брал себе для своих «духовных дочерей», а для верующих велел резать батоны или просто городские булки, заранее принесенные из хлебного магазина.

Однако то, что совершили священник Владимир Поляков в Одессе и Николай Одар-Боярский в Ленинграде, превзошло всякие границы греха: они занимались деторастлением (в то же время имели жен), за что попали на скамью подсудимых. И это — носители «божественной благодати», проповедники религиозной морали!

Мои собственные наблюдения пополнялись откровенными признаниями прихожан на исповеди или в личных беседах.

Я наблюдал пренебрежительное, грубое отношение духовенства к простым верующим, слышал, как слово «верующие» заменяется у них словом «бабки» (мужчин в церквях почти не бывает). Я был свидетелем насмешливых рассказов о верующих. Однажды Филофей Поляков, сотрясаясь от смеха, поведал нам, как он «исцеляет» больных:

— Приходит ко мне больная бабка, просит исцелить головную боль. Я беру пирамидон, благословляю крестным знамением, даю и говорю ей дозу и время приема. Приходит с кашлем — благословляю кодеин. Приходит с запором — пурген. И что вы думаете? Через несколько дней приходят, руки мне целуют, благодарят за выздоровление, называют меня чудотворцем…

Многие верующие до сих пор не желают обращаться к врачам, не хотят идти в больницу, а идут в церковь за просфоркою. Однако, когда заболевает кто-либо из служителей культа, он обязательно обращается к врачам (да еще к знаменитым). Почему же бог не исцеляет их, не избавляет от смерти?

Сколько можно было бы рассказать о любовных похождениях и пьяных оргиях епископов Сергия и Михаила, архиепископа Никона, митрополита в отставке Серафима, архимандритов Онуфрия, Доната, Сергия, о целом ряде епископов, архимандритов, игуменов, иеромонахов и монахов, об их неестественной любви к мужчинам, особенно к мальчикам, которых они держат при себе под видом келейников-послушников, рассказать о ненасытной жадности этих служителей божьих, их стремлению к наживе, накопленных ими за счет темноты верующих миллионах рублей, многочисленных дачах, автомобилях, золоте и бриллиантах!

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, а собирайте себе сокровища на небе…» — поучает евангельский Христос. Следовать этому завету священники рекомендуют с амвонов только простым верующим, а сами неутомимо собирают себе сокровища и роскошествуют здесь, на земле, посмеиваясь за кулисами алтарей над фантазией мнимого Христа, призывающего собирать сокровища на небе. Попы всех рангов убеждены, что этот евангельский завет устарел: ведь от моли есть действенный земной препарат — нафталин; против воров — государственный закон, домашняя прислуга и овчарки; а против ржавчины — золото: оно не ржавеет.

Некоторые из верующих думают так: «А что мне там до попов, до кликуш: я хожу богу молиться, хожу в церковь, а не к попам». Но это ложное самоуспокоение. Ведь кто совершает весь религиозный церемониал в церкви и вне церкви? Духовенство. Для кого это все совершается? Для верующих. Отсюда следует вопрос: неужели искренне верующему безразлично, кто совершает? Попу, конечно, безразлично, для кого служить, ибо он за это много получает. А верующему должно быть не безразлично. Подумал бы верующий, что если священник знает все тонкости религии, но ведет себя не так, как проповедует, значит, он сам не верует, значит, не проникся той идеей, которую с амвона преподносит простым людям за деньги. А не проникся он ею потому, что она оторвана от жизни, ложна, без нее можно обойтись. Нередко говорят, что за проступки священнослужителей и верующих людей нельзя винить религиозные идеи. Внешне кажется, что это верно. Но если духовенство всех времен и народов, как правило, грешило и грешит против проповедуемых идей, то какова же цена этим идеям?!

За три года служения я слышал в алтаре разговоры, споры, толки обо всем, но только не о боге. Доходы, денежная кружка, интриги и кляузы, приключения пьяниц и развратников, похабные анекдоты, женщины, различные блюда, сорта вин, табака — вот темы, которые обычно интересуют церковников. Если же и говорят о чем-нибудь другом, то чаще всего о мелочных вопросах церковного устава или практических тонкостях внешней стороны богослужения, но только не о боге, не о заповедях, не о добродетели.

Вполне был прав Белинский, когда писал в письме к Гоголю: «большинство же нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, схоластическим педантством да диким невежеством… Неужели же в самом деле вы не знаете, что наше духовенство находится во всеобщем презрении у русского общества и русского народа?.. Не есть ли поп на Руси, для всех русских представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства?»

Я убедился, что противоречие между жизнью и вероисповеданием имеет место и в среде верующих. Нравственное поведение их не соответствует тому, что они исповедуют. Молящимся, стоящим в церкви на коленях, ничего не стоит перессориться между собой, обругать друг друга словами, которые неприлично произносить даже вне церкви. А когда подходят к кресту или за «освященной» водой, устраивают такую толчею, какой вы не увидите ни в магазине, ни на вокзале… Наблюдались даже случаи рукоприкладства. И все это на фоне церковного богослужения.

Поведение многих верующих в общественных местах, в семье, в квартире никак нельзя назвать нравственным. Сами же они очень любят «обличать» безбожников, обвиняя их во всех смертных грехах.

Я знал постоянно ходившую в церковь молодую девушку по имени Серафима, которая избила свою мать за самое безобидное замечание — не читать книг до полуночи, а на следующий день пришла в церковь каяться. Старая женщина Анна, прослывшая молитвенницей, осуждала молодежь за пение и танцы на «страстной седмице», но ей ничего не стоило на той же «страстной седмице» убить двух соседских куриц, зашедших в ее двор. Я знал многих верующих женщин, которые своим поведением отравляли жизнь соседям, хотя прекрасно знали о существовании евангельского завета «любить ближнего своего, как самого себя».

Должен признаться, что я старался не быть пассивным созерцателем безобразий, чинившихся в среде церковников. Считая, что божья благодать, полученная мною при посвящении в сан, требует служить истине и дает право быть посредником между богом и людьми, я, естественно, вступил, как мне казалось, в спасительную борьбу со злом. Вел с прихожанами братские разговоры о нравственности, с отдельными из них спорил на богословские темы, выступал в среде членов причта, обличая отступников от заветов Христа, выражал возмущение самодурством настоятелей, которые руководствуются своими прихотями, а не каноническими правилами и т. п. Но ревность моя и обличения оставались гласом вопиющего в пустыне.

Следует сказать, что я не встретил поддержки ни среди молодых, ни среди старых священнослужителей. Даже мой бывший друг священник В. Лесняк, с которым мы четыре года просидели за одним столом в духовной академии и который хорошо знал мою неподдельную религиозность, тоже нашел, что я излишне «ревную по боге».

— Зачем тебе эта борьба? — говорил он. — Каждый должен спасаться как может. Ведь Ломакин, Тарасов, Медведский, Румянцев, Лукин и прочие шутя свернут тебе шею.

— Нет, извини! — возражал я. — Девиз «спасаться кто как может» можно отнести к простым верующим. А ведь мы избраны самим богом быть светом миру, солью земли, городом на верху горы, мы должны показывать пример, идти впереди стада Христова, а не плестись позади стада, должны водить пасомых на место злачно, а не в пустыню, поить их живою водою слова божия, а не соленою, — горячился я.

Но все-таки Лесняк оставался при своем мнении, что каждый будет отвечать за себя на «том свете», а здесь не стоит «дразнить гусей».

В целях повышения религиозного сознания и нравственного совершенствования верующих я усердно проводил работу среди прихожан: ближе знакомился с ними, совершал индивидуальную исповедь, а не общую, вел душеспасительные беседы, произносил плановые систематические проповеди в церкви (чаще вечерами после «акафиста») о взаимоотношениях верующих с богом и своими ближними, о любви к ближним, о молитве вообще, о молитве «Отче наш…», о 9 заповедях блаженства, о 10 заповедях «закона божия» и т. д. Но потом убедился, что это напрасный труд. Я безотчетно начинал сознавать, что все эти заповеди и заветы устарели, что они чужды современному человеку. Эту мысль я усиленно отгонял от себя, не хотел соглашаться, что религия отжила свой век и теперь является тормозом в развитии науки и культуры.

Как-то между священником Александром Денисюком и мною зашел богословский спор. Бывший псаломщик, окончивший еще до революции духовное училище, Денисюк, как оказалось, не допускал к причастию невенчанных женщин. Доходило до курьезов: он не исповедовал даже вдов, давным-давно оставшихся без мужей, но не венчавшихся в свое время. Я доказывал, что такая строгость неразумна, поскольку вплоть до X века церковный обряд венчания не был обязательным для всех. Точнее: венчание первоначально (в течение веков) было привилегией царей, царских фамилий и высших аристократов. И только в X веке византийский император Лев VI в своих законодательных новеллах предписал всем вступающим в брак гражданам Византийской империи обязательно принимать церковное венчание. Но Денисюк и слушать не хотел, усматривая в моих аргументах ересь. Свое же мнение он подтверждал единственной ссылкой на практику своего знакомого протоиерея Петра Чеснокова из Новгородской области.

В то же время святые отцы не соблюдали никакой «строгости» по отношению к детям. Вопреки церковным каноническим правилам и гражданским законам СССР, запрещающим «совершение религиозного обряда над детьми вопреки воле родителей, хотя бы и по просьбе родственников», и Чесноков, и Денисюк (да и вообще все попы!) ничтоже сумняшеся крестят детей и исповедуют, и причащают.

С настроением ревнителя православия я отправился на Обводный канал в духовную академию, чтобы взять нужный свод канонических правил и, как говорится, на строке доказать Денисюку, обличив его невежество. В садике, за которым находится здание духовной академии, я встретил иеромонаха Леонида (в миру Лев Львович Поляков), преподавателя истории русской церкви.

— А, отец Павел! Мир тебе и твоим домочадцам!

Мы поздоровались и по-христиански облобызались.

— Послушай, я слышал, что ты не на шутку вступил в брань с попами, — начал он. — Зачем это тебе? У тебя семья, дети. Плюнь ты на них и на их деяния. Заранее скажу, что ничего ты не добьешься, тебя еще и обвинят и грязью обольют с ног до головы. Это, милый человек, такой мир! Ты же изучал историю церкви. Помнишь, в течение веков, между патриархами и папами, епископами, попами и монахами сколько было кляуз, интриг, доходивших до убийств, подкупов, пыток. Я в начале своей пастырской деятельности тоже возмущался, обличал неправды таких зубров, как Ломакин, Тарасов и иже с ними, но кончилось тем, что мне набили, как говорится, и в хвост и в гриву и заставили смириться.

— Нет, отец Леонид, я не согласен с вами, — запротестовал я. — Вы смирились, я смирюсь, другой смирится… А почему же высшее духовенство не смиряется? Разве заповедь о смирении касается только простецов и рядовых священников? Нет, за правду надо стоять, что бы там ни было.

— Милый человек, пойми ты, что моральное разложение попов, а в связи с этим и отступление от древних церковных постановлений неизбежно. Так же неизбежно, как, скажем, неизбежно было в свое время разложение дворянского класса. Время, голубчик, время и условия жизни сделают все.

Сказать правду, я был ошеломлен как откровенным признанием моего бывшего преподавателя, так и новизной его мыслей.

— Еще раз повторяю: это такой мир… Запомни! — похлопывая меня по плечу, сказал отец Леонид, и мы распростились.

Я был взволнован до глубины души. «Это такой мир! Это такой мир…» — звучал в ушах зычный голос иеромонаха.

С течением времени я твердо убедился, что действительно «это такой мир». Преподаватель догматического богословия в семинарии, ныне покойный протоиерей Александр Васильев писал мне из Одессы: «Ты знаешь, мне довелось служить во многих местах. И убедился, что хорошо там, где нас, попов, нет. Я рад, что ты согласен со мной. И такие места есть. Поверь, дорогой, что недалеко то время, когда этакие места будут повсюду. Вот эти самые Дуцыки, Шапошниковы, Монаховы, Кремлевы и иже с ними (имена их ты сам веси) сами не верят ни во что и верующим жизни не дают».

Иеромонах Леонид, вероятно, и не думал, что случайная встреча и короткая беседа произведет в душе моей такой переворот и даст толчок тому, что случилось год спустя.

До сих пор не пойму, как мог отец Леонид с такими убеждениями, пониманием и опытом принять впоследствии назначение на должность инспектора Московской духовной академии, а затем дать согласие быть епископом.

Отец (теперь-то уже «владыка») Леонид!

Неужели честолюбие превозмогло в Вас убеждение и ясное понимание того, что представляет собой церковный мир?! Думаю, не одному мне было бы отрадно наряду с многочисленными статьями бывших церковников прочитать в газете и вашу статью о разрыве с «этим миром».

Толчок был дан. Я метался, искал выхода из тупика, искал разрешения многих вопросов. Ни один поступок, ни одна фраза церковников не проходили бесследно в моем сознании.

О многом пришлось передумать. Как-то не укладывалось в сознании: с одной стороны — бог, святость, искупление, всемогущество, а с другой — дьявол, зло, грех, преследующий человека от колыбели до могилы. А где же бог, его всемогущество, его благодать, промысл, ангелы? Священнический опыт подсказывал: приходят в церковь люди с нечистой совестью — молятся, каются и все равно снова грешат. Получается, что ни постоянное хождение в церковь, ни молитвы, посты и поклоны, ни благодать божия, ни таинства — буквально ничто не может избавить верующих от пороков. Тысячи людей, прошедших у меня на исповеди, жаловались на слабости, грехи и пороки. Не встретился ни один человек, который считал бы себя исполнителем всех заповедей и не имел бы за собой худых поступков. И все это на фоне авторитетного библейского учения: «Всякий, пребывающий в боге, не согрешает… Всякий, рожденный от бога, не делает греха…» (I Иоанн, III, 6, 9).

Возникали многочисленные вопросы, требовавшие убедительных ответов. Если все люди грешны, — рассуждал я, — и виновата в этом сама природа человека, то, значит, бог создал человека несовершенным. Но разве справедливо наказывать человека, если бог создал его с недостатками? Если же в грехе виновен дьявол, значит, он сильнее бога. Даже распятие «сына божия» не победило дьявола и его «греходеяний», несмотря на усиленное уверение церкви, что дьявол побежден, грех уничтожен. И почему был распят безгрешный, ни в чем не виновный «сын божий», а не дьявол, который сам согрешил, ввел в грех людей и вводит доселе? Логика вещей требует, чтобы наказан был виновный, а тут получается наоборот. И кому нужна молитва? Если богу, то он не «вседовольный», как учит церковь, и слишком эгоистичный. Если молитва нужна богу, чтобы напомнить ему о той или иной нужде человека, то он не «всеведущ». Если же бог «всеведущ» и знает все нужды каждого человека, но не посылает помощи без молитвы, то почему он не посылает ее и после того, как человек усердно молится, постится, бьет тысячи поклонов? А ведь в библии прямо сказано, что верующие в бога «чего ни попросят, получат от него» (I Иоанн, III, 22). Если же молитва нужна грешному человеку, то зачем тогда Христос, богородица, апостолы и другие праведники молились? И как быть с теми людьми, которые не нуждаются в молитвах?

Так незаметно я начал критически относиться к богословским знаниям, полученным в семинарии и духовной академии.

ПОЕДИНОК

Смоленское кладбище — живописный уголок Васильевского острова. Уже много лет здесь никого не хоронят, но народ все-таки течет и течет: одни посещают могилы своих близких, другие — церковь и часовню, иные приходят просто погулять вдали от городского шума. Вековые дубы, липы, осины по обеим сторонам речушки Смоленки образуют зеленый тенистый парк. Справа неподалеку от ворот главного входа кладбища стоит увенчанная одним куполом и невысокой колокольней приземистая церковь, посвященная смоленской иконе богородицы. В глубине кладбища находится часовня на могиле юродивой Ксении, которую церковники и кликуши прозвали «блаженной».

Смоленское кладбище было главным полем моей священнической деятельности. Много раз вдоль и поперек исходил я его, привык к нему и по-своему полюбил. Прогуливаясь, снова и снова читал и перечитывал трогательные, иногда наивные надписи на памятниках, крестах, плитах. Могилы, надгробные памятники, эпитафии навевают грустные мысли, как-то особенно возбуждают религиозные чувства. В этом городке мертвых мне пришлось много передумать о жизни и смерти человека, о собственной жизни, о своем служении.

Целые дни проводил, бывало, в церкви, часовне, на кладбище. Отслужив обедню и какие случалось требы, уходил бродить по кладбищу. Устроившись поудобнее где-нибудь под высоким ветвистым дубом или под липой в надмогильной ограде у столика, читал богословскую литературу, «священное писание», «Журнал московской патриархии». Таким же образом готовился к проповедям или писал письма родным и друзьям.

Однажды после литургии я, как обычно, хорошо пообедал в церковной столовой (при каждой городской церкви имеется кухня, где готовятся обеды для совершающих службы) и направился в глубь кладбища, чтобы к вечеру подготовиться к проповеди. При выходе из церкви встретил почтальона. Он подал письмо из Одессы от товарища по семинарии священника Василия Кулиша. Отправившись в излюбленное местечко, я вскрыл конверт и стал читать.

После обычного религиозного приветствия и призыва всех сил небесных хранить адресата, Кулиш писал:

«…Не думал я, что так сложится моя судьба. Правду говорят, что человек предполагает, а бог располагает. Ты, несомненно, знаешь мое искреннее стремление послужить святой церкви, знаешь и то, что из-за этого расстроилась наша семья; но я испугался той обстановки, в которую попал, будучи священником в Ильинском соборе. Всегда пьяный отец Дмитрий Дуцык и никогда не протрезвляющийся Сергей Алексеевич Кузнецов (вот какие они, наши преподаватели!) стали на моем, пути камнями преткновения. Они хотели превратить меня в машину, которая бездушно совершала бы требы церковные и выполняла их низменные желания. Особенно сгустилась атмосфера после того, как я самолично поймал за руку Кузнецова, когда он тащил деньги из церковной кружки, а Дуцыка поймал с поличным, когда он во время богослужения курил в пономарке. Кончилось тем, что однажды, выйдя из себя, схватил в алтаре Дуцыка за горло и чуть было не отдубасил его… После снял ризу, пошел к владыке Никону и все рассказал. Меня перевели в Херсон. Но и там оказалось не лучше. Чувствовал, что необходимо пополнить свои богословские знания, и решил поучиться в духовной академии. Но не успел закончить даже первого курса: матушке моей попы не только не хотели помогать (как была договоренность), но даже выгнали ее с пятилетним сыном из квартиры церковного дома. Пришлось учебу бросить и уйти от «херсонского зла»…

Сейчас я в Одессе. Назначен настоятелем кладбищенской церкви. Думал: «Ну, теперь сам себе хозяин». Ан нет! Тут есть старый поп отец Василий. Он недоволен, что не он, а я назначен настоятелем. С целью добиться настоятельства он пошел на такое гнусное дело: якобы от имени верующих сам состряпал письмо архиепископу Никону, что-де верующие просят назначить его, Василия, настоятелем. Собрал подписи нескольких кликуш и «духовных дочерей». Пошли слушки, на все лады порочащие меня. Когда обо всем этом мне стало известно, я попросил дать прочитать письмо, но он не давал. Я хотел понудить его дать письмо, а он кинулся на меня, поцарапал, особенно руки. Понимаешь, Павлуша, я как раз служил, надо с чашей выходить — причащать, а у меня руки окровавлены… Но ничего: простил его, но зато письмо удалось мне порвать.

И другой тип есть у меня в подчинении — это иеромонах. Он был настоятелем церкви в г. Котовске. Имел сожительницу (слышишь, монах, давший обет целомудрия!), люди изгнали, его. Теперь он здесь, и любовница приехала к нему. Она хочет, чтобы он, иеромонах, был настоятелем. В гордиев узел сплелись нити церковной жизни.

Одним словом, нет мне покоя и нет возможности беспрепятственно исполнять свою миссию. Кляузы, интриги, борьба за ничтожную власть, честолюбие, жажда к деньгам, полное отсутствие стремления к добродетели среди нашей братии — вот что я вижу в церкви сегодня. Как будет дальше, сие известно единому богу. Терплю и верю — бог поможет. Ведь сказано в писании «терпением вашим спасайте души ваши…»

Далее Кулиш описывал церковную жизнь и дрязги в других приходах Одессы, вспоминал семинарские годы, соучеников, преподавателей, просил писать о себе, о церковной жизни Ленинграда. В постскриптуме было добавлено:

«Между прочим, я доволен, что нас объединяют не только общие идеи и стремления, но и то, что и я подвизаюсь среди мертвецов на кладбище, как и ты. Вероятно, для деятельности в ином месте мы и неспособны».

Звонким эхом отозвались в душе моей слова товарища. Его письмо окончательно рассеяло остатки моих сомнений в благочестивом образе жизни духовенства где-то. Сомнение вытеснялось убеждением, что действительно «это такой мир…» Настроение было подавленное; я даже забыл подготовиться к проповеди. Рассеянно служил вечерню, не вникая в смысл, читал акафист, рассеянно говорил проповедь, мысли путались, язык заплетался. «Терпеть, терпеть!» «Господи, а где же ты, почему не помогаешь?» — шептал я и чувствовал, что произношу слово «господи» без прежнего огонька. «Нет, нет! Это искушение, это соблазны мира сего», — не сдавался я. Эта мысль прогоняла предыдущую и в свою очередь вытеснялась другой. Душевный разлад, борьба противоположных мыслей и чувств охватили меня.

Как-то после окончания богослужения я пошел побродить по кладбищу. Ходил по давно знакомым аллеям, перечитывал знакомые надписи, в раздумье останавливался у мест первоначального погребения поэта А. А. Блока, художника Куинджи. День был замечательный. Проходившие по аллеям верующие уступали мне дорогу (кстати, этот тонкий яд почтительности и лести со стороны верующих, родных и знакомых исподволь убивал в сознании семена той правды, которую я узнавал из светских книг и наблюдений современной действительности), неверующие награждали презрительными взглядами, а потом позади слышалось шушуканье и хихиканье. (Признаться, такое отношение отталкивало от неверующих, губило доверие к ним, настораживало, настраивало на самозащиту, на защиту своего положения). Забравшись в уединенное место, я присел на скамейку у одного надгробия. Вдруг из соседней аллеи появился человек. Он минуту постоял на перекрестке двух аллей, как бы раздумывая, куда идти, и повернул ко мне.

— Скажите, вы в этой церкви служите? — спросил он.

Теперь вблизи я мог разглядеть его внешность, по выражению лица мог разгадать его любопытство к человеку в длинной рясе с крестом на шее.

Я предчувствовал, что этот человек хочет вступить со мной в разговор. А у меня не было желания ни с кем разговаривать. Хотелось побыть наедине с самим собой, помолчать… Вступить с ним в разговор — значило говорить о религии, защищать религию. К этому обязывал меня мой сан. Но мне почему-то не хотелось ни защищать, ни защищаться.

— Да, в этой, — нехотя ответил я.

Уловил ли он в моем тоне нежелание вступать в разговор или нет, только через минуту попросил разрешения сесть рядом.

— Я сам из Москвы. Здесь похоронен мой друг Соколов, решил посетить его могилу, — сказал он. — Случайно обнаружил здесь недалеко от церкви памятник с такой, примерно, надписью: под камнем сим почивает сын купца второй гильдии такой-то, утонувший в Неве июля 17 дня 1771 г. Тело его обрести не удалось. Спи спокойно… и прочее. Странно, не правда ли? Тело не обрели и вдруг: «под камнем сим почивает».

Я согласился. Он помолчал немного, затем, придвинувшись ко мне, стал задавать вопросы, почему я пошел в священники, что закончил до этого и т. д. Когда коснулся убеждений, заявил, что он атеист, никогда не верил в бога и, прожив 59 лет, никогда не чувствовал нужды в помощи религии. Начал излагать свои взгляды на существо религии и духовного сословия. Незаметно я был втянут в разговор и, почувствовав его нападки на религию вообще и на христианство в частности, стал защищаться.

— Подумайте только, — говорил мой собеседник, — рождается Христос и по этому случаю начинается кровопролитие: четырнадцать тысяч младенцев убивают мечом в Вифлееме и его окрестностях, хотя известно, что в то время Вифлеем вместе с окрестностями имел не более двух тысяч жителей. И потекла кровь рекою через всю историю существования христианства.

Он говорил не спеша и очень уверенно. На мою просьбу сказать, с кем я имею честь разговаривать, ответил с улыбкой:

— Это не имеет значения. А зовите меня Иваном Ивановичем.

Мой собеседник удивил меня своими широкими познаниями истории религии, религиозной идеологии и материалистической философии. За время нашего разговора-спора, длившегося более четырех часов, мы успели коснуться многих важных вопросов, которые он рассматривал с точки зрения науки, а я — по-богословски. Он доказывал неисторичность образа Христа и невозможность воскресения, наизусть цитировал противоречивые места евангелий; спросил и потом объяснил сам, почему пасху, то есть воскресение мнимого Христа, празднуют в разные числа; подверг критике библейские сказки о сотворении богом мира из ничего в шесть дней, об остановлении Иисусом Навином Солнца и Луны, о падающей с неба манне, о поглощении китом Ионы и трехсуточной жизни Ионы во чреве кита, о переходе евреев через Красное море и через Иордан по дну, «яко по суху»; провел параллели между содержанием библейских книг и ассиро-вавилонской литературы (всемирный потоп, рай, грехопадение в раю, законодательство Хаммурапи и Моисея, богатыри Самсон и Гильгамеш); библейские мифы о говорящем змее, говорящей ослице сравнил со сказками, в которых животные, птицы и рыбы разговаривают человеческим голосом; подверг уничтожающей критике библейские повествования о человеческих жертвоприношениях, грубость нравов и нелепости, имеющиеся в библии, а также фальшивую любовь к ближним; привел факты распространения христианства огнем и мечом; показывал, как и почему христианство служило эксплуататорским классам и какой вред приносит людям любая религия.

Я отвечал готовыми аргументами, задавал готовые вопросы, издавна известные в церковном мире как «каверзные», напрягал ум, подбирая для доказательства своего мнения примеры и аналогии (хотя и знал, что аналогия не есть доказательство). Самым страшным в этом споре было то, что сам я в душе чувствовал правоту Ивана Ивановича и свое бессилие. Мои доказательства не только не убеждали собеседника, но, кажется, впервые я ощутил (хотя и не очень ясно), что богословские аргументы звучат как-то неубедительно даже для меня самого. Не подумал я почему-то и о том, что, быть может, этот всезнающий человек подослан ко мне дьяволом, чтобы искушать меня.

Не знаю, чем закончился бы наш спор, если бы его не перебили.

— Отец Павел, отец Павел! — послышался голос алтарницы Анны Павловны. — Идите, принесли крестить младенца.

С одной стороны — я был доволен, что нас прервали и тем избавили меня, быть может, от полного идеологического разгрома, а с другой — огорчен, ибо не смог перейти в наступление и если не победить противника (на это надежд было мало), то хотя бы как следует отвести удар.

— Кажется, вас зовут, — сказал мой собеседник.

— Да, меня, — ответил я, поднимаясь со скамьи, поправляя рясу и крест.

— Жаль, что мы не имеем возможности довести беседу до конца.

— Приходите еще когда-нибудь, тогда и продолжим, — предложил я более из вежливости, нежели из искреннего желания. Я чувствовал, что этот умный человек сильно пошатнул мои прежние понятия о боге, библии, церкви, священническом служении.

— Ну что ж, если выпадет время, приду. А на прощание хочу сказать, что вся трагедия ваша в том, что вы дальше богословия, дальше библии ничего не видите. Впрочем, и библию рассматриваете некритично, так как верите, будто это слово самого бога. Займитесь не богословской, а естественнонаучной, атеистической литературой, посмотрите на религию, так сказать, со стороны и, честное слово, если вы ищете истину, увидите, где она, увидите себя обманутым. Вот вам мой дружеский совет.

Не помню, что я ответил ему, но искренне пожал его большую жилистую руку, и мы распростились, как оказалось, навсегда.