Побег из тьмы

— Хорошо, хорошо! Ну, так что же такое борода, если не плоть?

— Ты еще мало смыслишь, — озлившись, ответил Лысенко. — Вот поучишься с мое, тогда узнаешь.

В бане общий шум и хохот. Некоторые, то и дело осеняя себя крестным знамением, мочалками трут друг другу спины. Хоть они и жаждут спасения, но навсегда отказаться от бани, как Сильвия, Феодосий и иже с ними, очень не хочется.. «Авось, спасемся и так…» Ведь апостол Павел прямо пишет в, одном из своих посланий: «Никто же бо, когда свою плоть возненавиде, но питает и греет ее». И почему апостол не добавил еще «и моет»? Тогда бы ходили в баню на законном основании.

Неизвестно, чем закончился бы столь мудрый богословский спор о бороде, если бы Лысенко не удалился. Вопрос: «Плоть ли борода?» — остался открытым.

За исключением языков будущие священнослужители изучают только узкоспециальные, богословские предметы. Ни в духовной семинарии, ни в духовной академии они не получают образования в общепринятом смысле этого слова. Если там и заходит речь о подлинной науке и научной, материалистической философии, то преподаватели, в большинстве своем имеющие о них довольно смутное представление, всячески стараются доказать, будто наука и материалистическая философия прекрасно согласуются с религией и философией идеалистической. В большинстве случаев им это удается делать и именно потому, что как в семинарии, так и в академии прививают церковность, пичкают православием, но не дают объективных знаний.

Однако преподавание богословских предметов в академии было более глубоким, чем в семинарии, и мы имели больше возможностей для самостоятельной подготовки. Добросовестный и критический подход к отдельным богословским вопросам привел к тому, что я стал замечать уже не только несообразность в житиях, но также несогласия и противоречия в самой «святой» библии и некоторых положениях догматического и нравственного богословия. Противоречия в системе богословия преподаватели объясняли тем, что якобы человек своим скудным и несовершенным разумом не может постичь всю «глубину премудрости и разума божия» и называли их «кажущимися противоречиями».

Однако даже своим «скудным и несовершенным разумом» я увидел достаточно ясно, что, например, библейская книга «Есфирь» не только не содержит никакой «глубины премудрости и разума божия», но вовсе не является религиозной. В каноническом ее тексте ни разу не встречается слово «бог». Бывший тогда профессором духовной академии Александр Александрович Осипов считал эту книгу отрывком из персидской летописи времен Ксеркса. Возникал вопрос: почему же тогда все другие летописи не признаются «боговдохновенными»? А если они «небоговдохновенны», то почему же этот отрывок попал в библию и признан святым?

Не нашел я ничего божественного и в книге «Руфь», в которой повествуется, как бедная молодая вдовушка отдалась богатому старику Воозу, и он купил ее и сделал женой своей.

А книга «Песнь песней Соломона»! В ее тексте также нет ни одного слова «бог». Больше того, это любовная восточная поэма с обилием аллегорий и преувеличений. Некоторые места этой «священной» книги в настоящее время звучат порнографически.

Этот стан твой похож на пальму и груди твои на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ея; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков. (VII, 8—9)

Да простят мне такую цитату; ведь я не от себя говорю это, привожу образец «слова божия» из «святой» библии.

В книге «Екклесиаст» излагаются прямо-таки атеистические мысли. Вопреки церковному учению здесь говорится об общности происхождения и конца человека и животного, отрицается загробная жизнь и даже утверждается, что смысл жизни человека заключается в труде: «…Участь сынов человеческих и участь животных — участь одна, как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом; потому что все — суета! Все идет в одно место, все произошло из праха, и все возвратится в прах… Итак, увидел я, что нет ничего лучше, как наслаждаться человеку делами своими: потому что это — доля его…» (III, 19—22).

Не в лучшем положении оказался Новый завет. Доцент духовной академии Михаил Сперанский не мог ясно и правдиво согласовать противоречий самих евангелий. Например, в евангелии от Матфея говорится, что после рождения Иисуса в одном из домов города Вифлеема (из чего видно, что Иосиф и Мария жили в Вифлееме), «святое семейство» бежало оттуда в Египет, спасаясь от преследований со стороны царя Ирода. После этого произошло избиение младенцев.

А в евангелии от Луки сказано, будто Иисус Христос родился в вертепе (а не в доме), ему поклонялись пастухи (а не волхвы), в восьмой день было совершено обрезание, а в 40-й день его по обычаю принесли в Иерусалимский храм, а оттуда — в Назарет (где якобы жили Иосиф и Мария), где он и жил до 30-летнего возраста.

Известно, что Вифлеем находился в Иудее. Если избиение младенцев происходило в Вифлееме и его окрестностях, то Иосифу с Марией и младенцем достаточно было удалиться за пределы Иудеи, чтобы быть в безопасности. Спрашивается: зачем им было совершать такой дальний побег, в Египет? «И там (в Египте) был до смерти Ирода…» — говорится в евангелии от Матфея. Следовательно, никакого «сретения» в Иерусалимском храме, о котором говорит Лука, быть не могло. Если же верить Луке, что в 40-й день по рождении было «сретение» и из Иерусалима Иисуса отправили в Назарет, то не могло быть никакого бегства в Египет, избиения младенцев в Вифлееме, и Иисус не мог жить в Египте (как говорит Матфей). Что же касается евангелий от Марка и Иоанна, то оба они вовсе умалчивают о рождении Христа и других событиях, связанных с его жизнью до 30 лет. Более того, евангелист Иоанн прямо говорит о непосредственно небесном происхождении Иисуса, а не о рождении от девы Марии.

Я сознавал, что подвергнуть сомнению «священное писание» — это значит совершить большой, непростительный грех. Подвергая библию сомнению, я подвергал сомнению первоисточник, основу основ христианского вероучения.

Стремясь разрешить евангельские противоречия, я обратился к сочинениям «святых отцов и учителей» церкви, признанных ею непререкаемыми авторитетами в деле объяснения писания. Но даже Иоанн Златоуст, почитаемый церковью непревзойденным истолкователем библии, не мог согласовать противоречивых евангельских повествований о первых днях жизни Иисуса Христа.

Действуя в точном соответствии с церковными правилами, я обратился к духовнику — игумену Филагрию. Он терпеливо выслушал меня, а потом целый час наставлял на путь истины. Он говорил, что я подвергся искушению дьявола за попытку поставить разум выше веры.

— Ты должен молиться, чтобы господь помог тебе погасить любопытство разума и воспламенить спасительность веры, — заключил он.

Лишь много времени спустя я понял, насколько противна человеческой природе слепая вера, как она губит в человеке самое главное, самое ценное — стремление к познанию окружающего мира. А я с самого раннего детства испытывал непреодолимое стремление к учебе, к знанию.

«А может, и в самом деле «мудрость» мира сего есть мерзость перед богом?» — под впечатлением исповеди приходили мне в голову слова писания. И я старался исполнять указания духовника: усердно молился, утром и вечером в поте лица своего совершал десятки поклонов, читал акафист «ангелу-хранителю», изо всех сил пытался воспринимать религиозные истины верою, а не разумом. Казалось, я добился некоторых успехов.

И вдруг весной 1952 года я узнаю, что мой лучший друг Евграф Дулуман порвал с религией и православной церковью. Я был потрясен. Со слезами молился о нем, как о заблудшем, как об отступнике. Хотелось верить, что он раскается. Между нами завязалась острая полемическая переписка. Я убеждал его, что он неправ, а Дулуман убедительно доказывал, что заблуждаюсь я, что религия прямо противоречит науке и нет в ней истины. Когда я указывал на христианскую мораль, он отвечал, что коммунистическая мораль неизмеримо выше, что только она жизненна и достойна человека, так как отвечает человеческой природе, а христианская мораль со своим смирением, кротостью и призывами к рабству унижает человека, идейно обезоруживает его и делает безвольным.

Что можно возразить против этого? Я прекратил переписку, считая ее грехом. Но от поставленных им вопросов, от ясных и неопровержимых доводов Дулумана мне уже было не уйти.

Дулуман упрекал меня в том, что я из-за своей веры остался профаном в современной науке, особенно в естествознании, не знаю простой бурлящей вокруг жизни нашего народа. И вот, спасаясь от упреков Дулумана, я стал покупать книги естественнонаучного содержания, начал посещать Центральный лекторий в Ленинграде. Я ухватился за мысль, что знакомство с материалистическим учением еще более укрепит мое религиозное убеждение, так как я пойму слабость атеизма и смогу крепче защищать свою веру. Так началось мое светское самообразование.

Но времени для работы над естественнонаучной литературой было крайне мало. И распорядок дня не благоприятствовал этому. День в стенах академии по звонку начинался с 7 часов утра. После подъема, разминки и омовения все обитатели интерната по звонку молчаливо и чинно шли в церковь (что при общежитии) на утреннюю молитву. По окончании молитвы из церкви (уже менее тихо и чинно) все направлялись в трапезную. Перед завтраком и после него снова молитвы. В 9 часов начинались занятия (шесть уроков ежедневно). Каждый урок также начинался и кончался молитвой. В 15 часов обед. До и после обеда молитва. Потом до 18 часов было относительно свободное время: с разрешения инспектора или надзирателя можно было, как говорится, выйти на волю. В 18 часов для дежурного класса начиналось вечернее богослужение, а для остальных — аудиторные занятия. При академии была библиотека, заполненная богословской литературой, и читальный зал, где имелись художественная литература, журналы, газеты. Между прочим, они не пользовались авторитетом среди учащихся, ибо преподаватели старались внушить, что «единым на потребу» должны быть религиозные книги.

Каждый надзиратель (а их было четыре) ходил с записной книжкой и карандашом в руках и норовил заглянуть и записать, какую книгу читает или вообще чем занимается тот или иной воспитанник. В 21 час ужин. До и после ужина опять молитва. Из трапезной все направлялись в церковь на вечернюю молитву. И только в 23 часа заканчивался трудовой день. По большим церковным праздникам, а их больше чем достаточно (впрочем, церковь отмечает и гражданские праздники) и во время поста времени для «мирских» раздумий не было совершенно. Много времени отнимали также семестровые сочинения, которым в академии придается первостепенное значение.

Приходилось «грешить». Иногда жертвуя ужином и вечерней молитвой «на сон грядущий», я сидел в библиотеке за книгой безрелигиозного или прямо-таки атеистического содержания или шел не на богослужение, а в лекторий.

К лекциям в лектории я относился с большой настороженностью. Не хотелось верить, что религия прямо противоположна науке, ибо нам в академии внушали, что религия идет рука об руку с наукой. На одной из лекций по астрономии я узнал, что существуют звезды в тысячи и миллионы раз больше Земли. Как же так? Ведь библия утверждает, что небо — это свиток, распростертый над Землей в виде кожи. Перед концом мира согласно Апокалипсису (гл. XII, стихи 3—4) дьявол своим хвостом совлечет на Землю третью часть звезд, а небо свернется в свиток и с него упадут на Землю остальные звезды. «Как же они упадут на Землю, во много раз меньшую любой звезды?» — думал я. И снова разум стал бунтовать, требовать ответа и искать его.

Я явственно ощущал недостаток общего образования, чувствовал односторонность полученных в академии богословских знаний. Попытался (одновременно с учебой в академии) поступить заочно в вечернюю среднюю школу, но не был принят. Трудно, очень трудно было разобраться в правильности убеждений без общего образования и без посторонней помощи. С другой стороны, конец полного богословского курса был еще впереди, и это заставляло думать: а что, если все-таки истина в религии, а не в атеизме?

Вернувшись однажды в общежитие в таком настроении, я стал молиться, чтобы господь укротил мой разум и простил грех любознательности и юношеских сомнений. А потом, чтобы как-нибудь рассеяться, принялся читать стихи С. Я. Надсона. Но и здесь я встретил то же:

Нет, — верьте вы, слепцы, трусливые душою! Из страха истины себе я не солгу, За вашей жалкою я не пойду толпою И там, где должен знать, — я верить не могу!

Как удивительно точно поэт высказывал мое мнение. «Но ведь я должен верить, если не хочу быть в числе непослушных и неверных сынов церкви!» — снова пришла навязчивая мысль.

Во время летних каникул 1953 года возникло новое сомнение. Вместе со студентом духовной академии Лысенко мы поехали в Одессу. В Успенском мужском монастыре игумен Павел показывал нам мощи: кусок ребра преподобного Иоанна. До этого я, как-то особенно не задумываясь, верил в нетленность мощей различных князей, княгинь, мучеников, преподобных, а тут увидел кусок кости исчерна-коричневого цвета. (Сразу вспомнилось, что множество таких костей я не раз видел в селе на скотном кладбище!)

— Позвольте, отец игумен, как же получается? Нетленные мощи — это сохранившееся целиком тело святого, а тут только часть кости. Каким же образом от целого тела остался лишь кусок? — спрашиваем.

— А каким же образом мощи в антиминсе зашиваются? — вопросом отвечает игумен.

— Значит, режут тело на части?

— А как же? Значит, режут. Возьмите «мироточивые главы» печерские. Ведь все они отделены от туловища. И в разных храмах хранятся различные частицы мощей: там перст, там десница; в одном месте ступня, в другом — голова.

«Мироточивые главы»! Чьи они? Безымянны. Почему отделены от тела? Ведь могли же они источать миро и не будучи отделенными? Или не могли? Кто и когда отделил их? Фу! Какая жуть! — теснились в голове мысли. А сам вместе с другими крестился и прикладывался к куску почерневшего ребра.

Представление, что трупы умерших преподобных потрошили, как гусей, отрезая им головы, ноги, руки, пальцы и прочие члены, вызывало брезгливость. И я усомнился не только в нетлении мощей, но и в их способности чудотворить.

В августе того же года Григорий Лысенко, Петр Дашевский и я побывали в Пскове. В кафедральном соборе Пскова хранятся мощи князя Довмонта. Кстати, о князе Довмонте (20 мая). Это тот самый Довмонт, который вероломно убил великого литовского князя Миндовга и двух его сыновей. Боясь мести родственников Миндовга, Довмонт в 1265 году бежал в город Псков. Житие Довмонта цинично повествует о массовых убийствах, учиненных этим «святым». Так, в отсутствие литовского князя Герденя — говорится в житии — Довмонт «прошел с огнем и мечом по его владениям, взял в плен жену его с детьми и толпу литовцев». И так далее. Житие отмечает единственную «заслугу» Довмонта — это построение им церквей Феодора, Георгия, Тимофея и основание женского Рождествобогородицкого монастыря. Особо отмечено, что Довмонт «наделил земельными угодьями монастырь Предтечи».

За это, собственно, церковь и причислила Довмонта к лику святых, а его останки объявила нетленными. Но мощей его не видно, они скрыты от взоров верующих. Прикладывались мы к раке.

Побывали мы тогда и в Псково-Печерском монастыре (в 40 км от Пскова). Гробниц с мощами преподобных в нем оказалось много, но и эти мощи спрятаны от глаз людских.

Когда начались занятия в академии, я на исповеди рассказал духовнику о сомнении в истинности святых мощей. Наставление его было невнятно и неубедительно (вероятно, духовник сам сомневался в этом). Тогда я обратился к старейшему профессору академии протоиерею Василию Максимовичу Верюжскому. Взгляд, что мощи обязательно должны быть нетленны, говорил он, устарел, ибо он не совсем обоснованный. Сохранение кожно-мышечных тканей — необязательный признак мощей. Даже кости — мощи, если они источают чудеса: исцеление, миро, благоухание.

Мне и в голову тогда не пришло, что взгляд церковников на мощи изменился не случайно. Получив возможность вскрыть множество гробниц[1], трудящиеся увидели, что там нет никаких нетленных тел, а только кости. Тут-то церковники и объявили нетление необязательным, признав основным признаком мощей — чудеса.

— Но почему, — спрашивал я Верюжского, — сколько видел я гробниц, а чуда — ни одного?

— Все зависит от веры, — отвечал он. — Люди отступили от веры в бога, а кто и верит, верит слабо. Вспомните, Христос говорил, что если кто будет иметь веру в зерно горчичное, тот сможет приказать горе ввергнуться в море и будет так. Святой Грацилиан, например, силой своей веры заставил однажды гору сдвинуться с места. Одним своим словом! Видать, теперь вера наша меньше горчичного зерна. Вот почему и не бывает чудес от мощей в наше время.

Казалось, сомнение подавлено. Я торжествовал победу. Спустя некоторое время, мне в руки попала антирелигиозная книга Н. Румянцева: «Православные праздники, их происхождение и классовая сущность», изданная в 1937 году. О мощах Александра Невского там написано: «В 1491 году его сфабрикованные «мощи» сгорели (в г. Владимире), хотя церковники и после этого утверждали, что мощи-де уцелели и остались нетленными. Когда после Октябрьской революции по требованию трудящихся было произведено вскрытие раки с этими мощами, то там оказалась только горсточка обуглившихся костей».

Опять воскресло сомнение. «Только горсточка обуглившихся костей!» По словам Верюжского, даже этого было достаточно, чтобы считать их мощами. Но тот же Верюжский утверждал, что мощи способны чудодействовать. Почему же не уцелели мощи Александра, если они исполнены благодати? Им же ничего не стоило не поддаться естественному огню. Как же все это понять?

В постоянной борьбе религиозной веры и здравого рассудка подходило к концу мое учение в духовной академии. О своих недоумениях и сомнениях я продолжал рассказывать духовнику на исповеди, считая их греховными, нес за это епитимию. Духовник утешал меня, говорил, что эти, так называемые кажущиеся противоречия и сомнения присущи всем, кто посвятил свою жизнь «служению богу», что по существу — это дьявольское искушение, и перечислял случаи из библии и житий, когда дьявол искушал даже святых. А мне не хотелось быть побежденным дьяволом. У меня тогда не было еще сомнений в существовании бога, дьявола, загробной жизни и святости священнического служения. В то время я и не думал стать атеистом и вовсе не стремился к этому. Сознательно и твердо решил я по окончании стать священником, чтобы служить богу и помогать людям спасать свои души.

Духовник меня поддержал. Он утешал, что в таинстве священства я получу укрепление в вере через «божественную благодать, которая немощных врачует и оскудевающих восполняет». Я еще думал, что стать священником — значит быть больше с верою, чем с разумом. А если по окончании академии стать преподавателем в семинарии, то разум снова будет смущать мою веру.

В служении священником я надеялся не только найти покой бунтовавшему разуму, но и разрешить все недоумения и противоречия в моей жизни.

В САНЕ СВЯЩЕННИКА

По обычаю православной церкви кандидат в священники обязательно должен жениться. Это меня ободряло, так как я в течение шести лет любил девушку-землячку Марусю Бондаренко и хотел соединить с ней свою судьбу. Маруся, закончив педучилище, категорически заявила, что не пойдет за меня замуж, если я буду священником. Отказ любимой девушки я принял как личное поношение за Христа. Даже во имя искренней любви к ней я не смел отказаться от служения богу, ибо знал, что по евангельскому завету кто любит отца, мать, братьев, сестер и других больше, чем Христа, тот не достоин его. Я буквально понимал слова евангелия, что «всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Матф. XIX, 29) и утешал себя этим.

Проблема женитьбы — серьезная проблема для каждого кандидата в священники, потому что далеко не каждая (даже верующая) девушка согласна стать женой служителя культа. Вопрос о выборе жены специально разбирается на уроках пастырского богословия. Согласно каноническим правилам и постановлениям высшего духовенства, невеста будущего священника должна разбираться в основных вопросах православия, быть верующей, скромной, смиренной и — на что обращается особое внимание — целомудренной.

К самому же кандидату в священники такие требования не предъявляются.

Учащиеся духовных учебных заведений не освобождаются от службы в Советской Армии. Не призываются только принявшие монашество или священство.

Были случаи, когда не желавшие идти на военную службу спешили жениться и стать священниками или принять монашество. Так, Григорий Теслюк, воспользовавшись отсрочкой, поспешно женился на дочери священника и, несмотря на «великий пост» (когда венчать не разрешается), тайно обвенчался в церкви при закрытых дверях, а архиепископ Никон срочно сделал его попом. Этому усердно способствовал протоиерей В. Кремлев. Благодаря ризам и кадилу избежал службы в армии и Анатолий Воронецкий. Скороспешно женившегося Воронецкого одесский архиепископ Борис безотлагательно посвятил в сан священника и назначил благочинным в райцентр Саврань на Одесщине.

Некоторые кандидаты в священники женятся только для того, чтобы принять сан.

Церковное начальство констатирует, что у подавляющего большинства служителей культа — несчастливые браки. Многие хорошо мне знакомые священники живут со своими матушками, мягко выражаясь, как кошки с собаками. А немало других официально развелись со своими женами. Ни благодать божия, ни уроки пастырского богословия не удерживает батюшек и матушек от семейных скандалов.

В марте 1955 года в кафедральном соборе Ленинграда я был посвящен в сан диакона, а в мае — священника. В июне того же года окончил духовную академию. Еще будучи на четвертом, последнем, курсе академии, я начал работу над сочинением по патрологии на тему: «Письма св. Василия Великого как источник сведений о его жизни и деятельности» и продолжал ее уже служа на приходе. Совет Ленинградской духовной академии за эту работу присудил мне степень кандидата богословия. Кроме того, я задумал собрать материал и написать книгу в защиту христианства от нападок нехристианских религий, а особенно от атеизма. Но осуществить это мне не пришлось.

Обстоятельства моей службы священником настроили мои мысли на новый лад, а добросовестный, критический подход ко всем явлениям церковной жизни окончательно раскрыл мне глаза. Острые противоречия в жизни духовенства и самих верующих поразили меня с особой силой.

Служебную практику мне довелось проходить в Ленинградском Никольском кафедральном соборе под руководством духовника протоиерея Константина Быстреевского. Было время «петровского поста». Но, несмотря на пост, «отцы святии» Николай Ишунин, Василий Ермаков, Алексей Довбуш, Иван Птицын, Николай Юрченко, Николай Кузьмин и сам Быстреевский распивали в алтаре водку и закусывали колбасой и ветчиной.

— Только «столичную», «московскую» не бери, — говорил отец-духовник Кате-алтарнице, суя ей в руку комок денег.

— А если не будет «столичной»?

— Возьми коньячку.

Из уст соборной братии я узнал, как протодиакон Симеон Сергеев чуть не задушил в алтаре протоиерея Птицына за интриганство; как того же Птицына за коварные проделки схватил за горло диакон Довбуш. Видел собственными глазами, как во время богослужения разъяренный Птицын (за то, что алтарница не положила вовремя углей в кадило!) так хлопнул дверью пономарки, что висевшая над дверью икона богородицы свалилась на пол и разбилась вдребезги. А он даже не оглянулся! Довбуш, под общие шутки и остроты, рассказывал, что когда он служил в ленинградской церкви «Кулича и пасхи», то вместе с диаконом Константином Федоровым, священником Виктором Сашиным и Анатолием Морозом бутылки от выпитой после службы водки закатывали под «святой престол». А когда была нужда в деньгах или пространство под престолом было заполнено, они диаконской свечой выкатывали бутылки из-под престола, сдавали в магазин и взамен брали бутылку, а то и две водки.

По окончании практики я получил назначение в Смоленскую церковь (что на Васильевском острове) Ленинграда. Настоятелем там был протоиерей Павел Тарасов. Когда о моем назначении узнал Быстреевский, он со вздохом сказал:

— Жаль, что ты попадешь под начало Тарасова. Ведь Тарасов может сделать тебя пропойцей, таким как сам. Он ведь пьет, не зная меры. Не раз, бывало, мертвецки пьяного, его погружали в машину и везли из церкви домой, где сгружали, как бревно. Да и в семейном отношении он неустойчив.

— Теперь он не пьет уже, — вмешался в разговор священник Ермаков. — Теперь у него склероз сердечный.

— Ну, одним словом, будь осторожен, — напутствовал Быстреевский, и мы распростились.

Восемь лет богословской учебы остались позади. Впереди — деятельность священника в пределах старинного Смоленского кладбища и в приземистой одноименной церкви, пропахшей ладаном, свечной гарью и лампадным маслом.

Приехал я в Смоленскую церковь за час до вечерни. Завтра — день святого князя Владимира. Служба должна быть торжественная. Настоятеля еще не было. Я отправился в часовню блаженной Ксении, где бывал ежегодно в период весенних экзаменов. Часовня — своего рода филиал Смоленской церкви. В тот день служебную чреду в часовне нес игумен Феодосий. Он из бывших обновленцев. Свое отступление от православия искупил монашеством.

Из часовни мы пошли в храм, где Феодосий представил меня соборной братии смоленской церкви. Вскоре приехал настоятель Павел Тарасов. Он на ходу чмокнулся с каждым, придерживая левой рукой два креста на шее.

— А вы что? — обратился он ко мне тоном, в котором слышалось недовольство.

— Прибыл по назначению в ваше распоряжение, — ответил я заранее приготовленной фразой.

Так 27 июля 1955 года я влился в штат Смоленской церкви, который состоял из 9 священников, 3 диаконов и 3 псаломщиков. Так началась моя пастырская деятельность на приходе.

Чего только я не увидел, чего не услышал за трехлетнее служение священником! Мне довелось быть свидетелем постоянной грызни между служителями бога. Взаимоотношения их образно можно выразить так: друг друга они готовы утопить в ложке воды. Особенно, если дело касается доходов!

Я был свидетелем неоднократных скандалов в алтаре протоиереев Павла Тарасова и Владимира Молчанова, Владимира Демичева и Павла Маслова, видел, как издевался Тарасов над протоиереями Григорием Лысяком и Петром Жарковым, слышал, как они ругали друг друга нецензурными словами.

Позже я разгадал недовольство, с которым принял меня настоятель в первый день. Не имея высшего богословского образования, но будучи беспредельно честолюбивым, Тарасов не терпел тех, кто закончил духовную академию. Особенно это раскрылось, когда к нам был назначен Лысяк, престарелый священник, давно закончивший духовную академию. Лысяк стал бельмом на глазу Тарасова. Последний неутомимо искал случая, чтобы придраться к Лысяку, унизить его и оскорбить. Когда однажды в проповеди Лысяк обличал верующих старух, которые в парикмахерской делают завивки, Тарасов накинулся на Лысяка и стал винить, что тот выступает против косметики, гигиены. Помню, спор закончился тем, что Тарасов в конце концов квалифицировал проповедь Лысяка как контрреволюционную, а проповедника — как контрреволюционера.

— Да будет благословен сей день, в который я избавлен от Молчанова, — довольно заявил Тарасов, когда Молчанова, одного из его главных «врагов», назначили настоятелем Димитриевской церкви.

Любопытно, что Тарасов с Молчановым грызлись до припадков, но объединялись, когда хотели напакостить третьему лицу. Так, они совместно разыскивали в г. Боровичах улики против протоиерея Александра Медведского, который якобы в 20-х годах отрекся от сана, а теперь был настоятелем Никольского кафедрального собора. Совместно они вели интриги и против ненавистного им секретаря епархии протоиерея Сергея Румянцева.

Однажды за литургией, небрежно переливая из одной чаши в другую, протоиерей Павел Маслов пролил «кровь господню» на престол, облил себе руки, епитрахиль. Протодиакон Александр Краснов, служивший с Масловым, что-то сказал со злорадством. Взбесившийся Маслов затопал ногами, назвал протодиакона «мерзавцем» и изо всей силы ударил кулаком о «престол господен». И это после того, как они троекратно лобызались, взывая «Христос посреди нас, и есть и будет!»

Упомянутый протоиерей Маслов — бывший протодиакон. Он любил рассказывать в алтаре похабные анекдоты, вспоминал о кутежах и попойках, имевших место в его молодости. «Если бы собрать всех детей, рожденных от меня повсюду, вполне можно было бы укомплектовать детский садик», — цинично хвастался он. Маслов утверждал, что, идя на богослужение, он выпивал бутылку водки, ничем не закусывая, и очень любил повторять, что «ежели с хорошей закусью да безвозмездно, то батюшке всевышний разрешил пить до бесконечности».

Я наблюдал болезненную жадность попов к деньгам, был свидетелем страшных скандалов за неправильно разделенный рубль, булку или яблоко. Совершая основные моменты службы, воздевая руки перед престолом, Тарасов спрашивал казначея — псаломщика Владимира Павинского о сегодняшнем доходе. Мне довелось быть свидетелем грубого нарушения во имя рубля установленных церковью канонов, когда отпевали самоубийц, служили панихиды по некрещеным, венчали без свидетельства из загса, крестили без свидетельства родителей и без веры восприемников и т. д. Я видел, как Николай Одар-Боярский, Александр Краснов, Борис Романов, Януарий Демин и другие приступали к службе без подготовки, часто в пьяном виде.

А сколько раз приходилось видеть, как в алтаре под видом причащения священнослужители самым настоящим образом упивались вином! Подавляющее большинство их имеет больше оснований считаться поклонниками Бахуса и Амура, нежели служителями христианского бога.

Иосиф Киверович, не успев закончить духовной семинарии, стал священником и служил одно время в Смоленской церкви. В употреблении спиртных напитков он не знал меры. Однажды он куда-то исчез. Жена поспешила заявить в милицию. Через неделю его на шли у любовницы (одной из богомолок!), где он все это время кутил и пьянствовал. Пропив несколько тысяч рублей, Киверович обратился к настоятелю за помощью, предварительно распустив слух, что его-де обокрали. Тарасов из «братской кружки» в виде пособия дал ему 8 тысяч рублей и долго после этого хвастался, что исполнил евангельский завет «просящему у тебя дай…»

Священник Василий Бутыло рассказывал, что однажды благочинный городских церквей Ленинграда протоиерей Николай Ломакин спросил его:

— Ты, отец Василий, готовился к службе?

— А как же? Конечно, — отвечал тот. — Прослушал утреню, прочитал акафист, последование ко причащению, трезвился, постился.

— О святая простота! Разве это подготовка? Этакая подготовка к богослужению устарела. Двести граммов водочки, ветчинки столько же — вот подготовка в наше время. Учись, отче, у меня, а то скоро ноги протянешь!

Протоиерей Константин Быстреевский свидетельствовал, что Ломакин действительно часто служил в кафедральном соборе в нетрезвом состоянии.

Из курса теоретического богословия мне было известно, что существует семь так называемых таинств, а из практического поповства я узнал, что нелегально существует и восьмое «таинство». Это — перепродажа свечей. В воскресные и праздничные дни свечи, поступающие от верующих на подсвечники, не успевают сгорать. Свечница собирает их в ящик, а затем передает за свечной стол, где староста или его помощник меняет мелкие свечи на крупные, причем меняет как ему заблагорассудится. Одна свечница призналась мне на исповеди, что однажды передала на обмен 600 свечей по 5 рублей и 750 свечей по 3 рубля, а получила 10 свечей по 25 рублей и 30 свечей по 10 рублей. Остальные необмененные свечи снова пошли в продажу, а деньги — в карман настоятеля. Перепродавая таким образом одни и те же свечи, настоятели делят с «доверенными людьми» тысячи рублей еженедельно.

А каким репрессиям подвергались те, кто осмеливался раскрыть это «таинство», могут рассказать, например, священник Николай Фомичев, регент церковного хора Юрий Трофимов и другие, испытавшие за это травлю и гонение из прихода в приход. Известно, например, что игумен Иван Иванов был снят с должности настоятеля Волковой церкви только за то, что раскрыл задолженность своего предшественника Алексея Верзина в сумме 127 тысяч рублей, которые он употребил на приобретение дачи в Мельничных Ручьях (под Ленинградом).

Мне пришлось быть очевидцем, как писались доносы друг на друга и как вышестоящим духовенством освящалась ложь.

Я наблюдал из ряда вон выходящее пресмыкательство попов перед высшими церковными чинами, видел унижение человеческого достоинства со стороны высшего духовенства по отношению к низшему.

Проповедуя верующим трезвение и пост, сами священники не соблюдают ни того, ни другого. В Никольском соборе, в Смоленской, Волковой и других церквях после богослужения в алтаре начиналось служение чреву: пили коньяк, «столичную», «московскую», оправдывая себя тем, что пьют «труда ради бденного». А пьянство в пост (когда нельзя есть мясное) оправдывалось тем, что спиртные напитки не содержат в себе жиров.

Восхваляя с амвонов религиозную мораль, проповедуя «не прелюбы сотвори», попы (за весьма редким исключением) не могут похвалиться соблюдением этой заповеди. Мне стало известно, что многие попы, кроме жен законных, имеют неофициальных, которых они именуют «духовными дщерями» (то есть, дочерьми).

Возьмем хотя бы того же протоиерея Тарасова. Долгое время он водился с певчей Зинаидой. После ее смерти он связался с певчей Николаевой, разведенной, еще не старой женщиной.

Не раз видел я, как церковная машина направлялась за Тарасовым в Языков переулок, где живет Николаева. (А когда он был снят с должности настоятеля, неоднократно приходилось видеть, как он поджидает ее у Тучкова моста или на углу 8-й линии и Среднего проспекта на трамвайных остановках.) Часто даже во время богослужения Николаева заходила к Тарасову в его кабинет, помещавшийся смежно с алтарем и имевший боковой ход. Кабинет Тарасова мы прозвали «капищем» не только потому, что он курил в нем, но и потому, что поклонялся в нем своей любовнице.

Однажды во время «всенощного бдения», когда всем служителям положено было выходить из алтаря на середину церкви и петь «Хвалите имя господне…», Тарасова не было.