Побег из тьмы

Вычитает откуда-нибудь или узнает что-нибудь новое и давай выкладывать нам свои познания: как пишется прилагательное от слова «лен»? Как будет множественное число от слова «дно»? Каких размеров бывает кит-рыба? Семинаристы угадывают наперебой, не могут угадать, а отец Птоломей доволен своим «превосходством».

В первое время после войны было и в семинарии нелегко: хлеба получали по 400 граммов, топить было нечем, в классах и кельях стоял холод, в спальнях — клопов хоть отбавляй.

Находился воспитатель в одной спальне с семинаристами. Постель была для него коротка, и, чтобы ноги не висели, он подставлял стулья. Спал на пневматической подушке. Кто-нибудь из озорников ночью подберется и стравит из подушки воздух. От неудобства отец Птоломей просыпается и, не открывая глаз, кричит под общий хохот:

— Отцы и братья! Что же вы делаете? Честное слово, как маленькие. Какие же из вас будут иереи и архимандриты, если вы не умеете себя вести?!

Часто приходилось утолять голод семечками. Не отставал от семинаристов и воспитатель, разрешая плевать шелуху ка пол.

— Нет такого вкуса, когда плюешь в руку, — говорил он. — Плюйте, отцы святые, на пол, а потом уберете.

Воспитательная работа отца Птоломея семинарским начальством была признана неудовлетворительной. Зачастую у нас происходили кражи: то наручные часы утащили у Калуцкого, то золотое кольцо — у Вячеслава Ивановича, то продукты — у Никодима Ермолатия, у меня украли верхнюю сорочку.

Преемником отца Птоломея был назначен студент последнего курса Михаил Иванов. Этот Лойола (так его называли семинаристы) сразу завел кондуит — журнал, в котором он отмечал семинаристов, присутствующих на богослужениях, вечерних и утренних молитвах. Соберемся, бывало, в семинарскую церковь и, прежде чем начнется молитва, четверть часа идет перекличка, только и слышно разноголосое: «Аз есмь».

Но этот метод не повысил нравственности воспитанников. Вскоре у одного из нас исчез костюм. В результате расследования было установлено, что его взял семинарист Макар Чумак и спрятал под лестницей, где находился уголь.

Нечего греха таить, среди семинаристов были и любители покушать мясного в пост. К ним принадлежал Дмитрий Золотухин, который говаривал:

— Колбаса — это вервь (то есть, веревка), ведущая на небо. Я хочу спастись и попасть на небо. Следовательно, я должен есть колбасу.

Дмитрий Золотухин и Григорий Лысенко всей семинарии были известны своими проделками. Бывало, в спальне Лысенко по-диаконски на самых высоких нотах орет во все горло: «Братие, не дерите платия, а берите нитки, зашивайте дырки!» А Золотухин, изображая священника, усядется на стул и, благословляя Лысенко, кричит: «Мир ти, сукин сын, а то лопнешь!» Золотухин крестится, как он говаривал, по-протодиаконски и на манер евангелия читает: «Марфо, Марфо, почешися…»

Были среди семинаристов и любители выпить, и любители покутить и поволочиться за женщинами. Однако семинарское начальство обращало на это мало внимания. Зато, когда на уроке протоиерея Иулиана Андриевского семинарист Петр Стрижиков заявил по поводу преподобной Марии Египетской и ее подвигов:

— Подумаешь, угодница какая! Всю молодость провела в роскоши, в разврате и пьяных оргиях, а под старость, когда страсти, пресытившись пороками, утихли, удалилась в пустыню спасаться. Так каждый может поступить и стать угодником. — Его исключили из семинарии на том основании, что он проявил «мало церковности». Кстати, впоследствии Стрижикова все-таки произвели в священники.

Николаю Тарасову пришла повестка на суд по делу о взыскании с него алиментов. Но, ко всеобщему удивлению, семинарское начальство и слова не проронило: как, дескать, ты, воспитанник наш, смел нарушить седьмую заповедь? Начальство взяло под защиту и Николая Потелещенко, когда он оказался в таком же положении. Так же был защищен и Николай Грабовский. Но тот же Грабовский был исключен из семинарии за то, что подверг сомнению святость царя и пророка Давида.

— Какой же Давид святой, если он имел несколько наложниц и убил Урию, чтобы овладеть его женою — красавицей Вирсавией? — спросил он и вскоре получил документы с резолюцией: «уволен».

Семинарист Вячеслав Иванович — единственный, кто пострадал за нарушение седьмой заповеди. Когда его уличили в связи с поварихой Валентиной Гавриловной, его действительно наказали: перевели в… Киевскую духовную семинарию, которую он окончил и стал попом. Чтобы избежать перевода в другую семинарию, семинарист Иван Юрчук поспешил жениться на девушке, у которой от него родился ребенок, и вскоре стал попом. В Одесскую семинарию, в свою очередь, переводили из других семинарий таких же грешников: Ивана Мухина, Ивана Хоменко, Глеба Клинина и других. Почти все вышеупомянутые «праведники» сделались впоследствии попами.

Вовсе не реагировало начальство семинарии и на жалобы ревностных семинаристов, что завхоз Филипп Плахотников, живший в одной из соседних келий семинарского общежития, каждую ночь водил к себе женщин, чем соблазнял многих.

На жалобы ректор отвечал, что это — частное дело завхоза. Между прочим, за махинации по хозяйству Плахотников был уволен, но принят в семинарию в качестве слушателя, закончил ее и стал попом. Так же между делом стал попом и шофер семинарской машины Юрий Петрович Кичигин.

Не думайте, что в попы посвящают только после окончания семинарии. Нет! Попами делают и не окончивших семинарию, и не учившихся в ней, и даже людей совсем малограмотных, но знающих церковное богослужение.

Следует подчеркнуть, что, по учению церкви, священником может быть только тот, кого сам бог избирает, и что на посвящаемого в сан снисходит благодать бога, которая перерождает человека, очищает его от грехов и делает сильным в мире. Каково же было наше удивление, когда один из нашей семинарской братии Алексей Донец признался после того, как его посвятили:

— Братцы, честное слово, при рукоположении я не ощутил никакой благодати! Да вы и сами видите, что она меня и не переродила и не избавила от слабостей: как хотелось курить, так и теперь хочется, как любил заглядываться на хорошеньких дамочек, так и сейчас заглядываюсь. А ведь и отец Иаков, и отец Дмитрий, и отец Александр на уроках твердили о перерождении.

— Да ведь это не сразу, а в течение всего священнического поприща, — доказывали ему однокашники.

Но и после никакого перерождения с Донцом не случилось, как не случается оно и ни с кем другим.

Вопреки евангельскому завету любить ближних и даже врагов своих, мы, семинаристы, замечали, что отцы-преподаватели жили между собой не в ладу, враждовали. Каждый старался иметь больше урочных часов, завидовал тем, кто хорошо преподавал. Вражда между ректором протоиереем Василием Кремлевым, инспектором иеромонахом Антонием Мельниковым и преподавателем игуменом Павлом Голышевым зашла так далеко, что двум последним пришлось искать убежища в других епархиях.

Тон в семинарии задавал ректор. Образованный человек, он не верил ни в бога, ни в черта. Помню, однажды я пономарил в алтаре. Проскомидию перед жертвенником совершал ректор отец Василий с семинаристом диаконом Алексеем Алексеенко. Было слышно, что вместо молитв ректор что-то с улыбкой рассказывает, а Алексеенко весело смеется. Я прислушался.

— …А тот монах взял и донес игумену монастыря что-де у соседа-брата в келии женщина, — говорил отец Василий. — Когда игумен постучал в дверь, брат раз — и спрятал девицу под кадку: большая кадка вверх дном стояла. Игумен зашел в келию и сел на кадку, догадался, в чем дело, а монаху-доносчику велел искать. Тот сюда-туда — нет никакой женщины. «А, знать, меня бес в смущение ввел, — сказал доносчик, поклонился в землю и удалился. А игумен говорит: «Я уйду, а ты выпусти ее, чтоб никто не видел, и положи сто поклонов». Так-то: сто поклонов не за согрешение, а за неосторожность, — закончил отец Василий и потребовал кадило. Кадя перед жертвенником, он, как бы подводя итог состоявшейся беседе, добавил: — Ну, отец диакон, у тебя есть дочь Людмила. Теперь еще постарайся заиметь сына Руслана.

Ректор неоднократно повторял: «Чтобы найти себе достойную матушку, необходим выбор. Следовательно, надо гулять с несколькими девушками. — И шутя добавлял: — Потому что одна может свести с ума».

Кремлев стал священником во время войны совершенно случайно и, как думал, временно. Однако матушке его очень понравился священнический доход, и она всеми средствами удерживает его от разрыва с религией. Он открыто говорил: «Поп на небо поглядывает, а по земле пошаривает».

Все отрицательные явления из жизни семинарии и ее обитателей тяжело и болезненно отзывались в моем сознании. Но помня евангельский завет — «не судите да не судимы будете», — я каялся в том, что в душе осуждаю своих ближних, старался не обращать внимания ни на что и думать только о спасении своей души. Духовник, которому я на исповеди рассказывал обо всем, убеждал, что на «том свете» каждый ответит за себя, что «бог всем судья», и тому подобное.

Наступило лето 1951 года. В один из прекрасных июньских дней в духовной семинарии было как-то особенно торжественно и шумно: состоялся выпускной акт окончивших семинарию. Нас, выпускников, было всего 10 человек. Одиннадцатый, Дмитрий Туркоман, отсутствовал: незадолго до выпускных экзаменов он сошел с ума и теперь находился в больнице (между прочим, на первом курсе нас было 28 человек, но за четыре года одних исключили, другие сами бросили, иных посвятили в сан священника еще до окончания семинарии).

После торжественного архиерейского богослужения и благодарственного молебна все собрались в небольшом актовом зале, где каждому вручили справку об окончании семинарии и поздравили с окончанием. Семинариста Василия Стойкова и меня «за отличные успехи и благонравие» наградили ценными книгами. По постановлению педсовета было решено нас двоих, как отличников, направить в духовную академию. На выпуске присутствовали гости из черного и белого духовенства, преподаватели, семинаристы младших классов. Выступали одесский епископ Никон, астраханский архиепископ Филипп и другие. Говорили о высоких идеалах, о благородном служении священника и т. п. Особенно запомнилась мне речь архиепископа Филиппа. Он призывал твердо стоять в вере, смело отражать искушения, не обращать внимания на насмешки со стороны неверующей массы; в качестве образца он приводил себя, как страдавшего за веру 15 лет; призывал не идти ни на какой компромисс с безбожниками, как это делают некоторые новейшие богословы.

Четыре года богословской учебы остались позади. Но это была только половина пути. Столько же лет учебы предстояло еще впереди в прославленном и прекрасном Ленинграде.

В ДУХОВНОЙ АКАДЕМИИ

Итак, я в Ленинградской духовной академии. Режим здесь оказался еще более строгим, но таким же далеким от разумной жизни, как и в семинарии. Администрация академии приняла все меры к тому, чтобы ограничить сношения студентов с окружающим миром, оградить от влияния внешней, нецерковной среды. Без разрешения инспектора или надзирателя нельзя было не только пойти погулять или посетить кинотеатр, а даже выйти из общежития. Но и тут были удальцы, умудрявшиеся-таки сбежать в город.

Преподаватели духовной академии, подобно моим прежним наставникам в Одесской семинарии, не очень отличались благочестием. Ни один из наших учителей не являл собой образец той высокой христианской нравственности, о которой они говорили в проповедях и на уроках. Студентам не разрешалось посещать кино, театр, тогда как почти все преподаватели имели телевизоры.

При митрополите Григории был такой обычай: семинаристу или студенту академии, певшему в митрополичьей домовой церкви, канцелярия митрополита выплачивала по 25 рублей за службу. Студенты об этом не знали. Пели там те, кого назначал регент и преподаватель церковного пения Константин Михайлович Федоров. Получая причитавшиеся студентам деньги, он долгое время присваивал их. Об этом рассказал студентам помощник регента и второй преподаватель пения Петр Алексеевич Неньчук. Разоблаченный Федоров, состоявший, кстати, в родственных связях с митрополитом, даже не покраснел. Правда, после этого деньги за пение стали переводить в бухгалтерию академии и выдавать каждому при получении стипендии.

Новый завет преподавал старый холостяк Иван Иванович Зеленецкий. Вместе с Новым заветом он постоянно носил в портфеле бутылку водки. Не раз встречали его на Невском проспекте подвыпившим.

— Ну, братие, добьем сегодня апостола Петра, — сказал однажды Иван Иванович, — прийдя на урок навеселе. На его языке это означало закончить разбор посланий, приписываемых Петру. В тот период возглавлявшийся митрополитом Григорием учебный комитет пересматривал преподавательские кадры. Иван Иванович был далек от мысли считать себя сильным преподавателем и откровенно признался нам: — Спасибо владыке Григорию за то, что приютил меня здесь. Но если теперь уволят, пойду куда-нибудь сторожем.

Нравственное богословие и древнееврейский язык преподавал протоиерей Андрей Сергеенко. Преподавал, как говорится, спустя рукава. Спрашиваем, бывало, как перевести то или иное слово, а он говорит:

— Да я и сам не знаю. Давайте все вместе поищем в словаре. Кто найдет вперед, тому — мед.

Экономом (заведующим хозяйством) академии был Антон Порфирьевич Прилежаев, бывший игумен одного монастыря. Он бросил монашество и, нарушив обет безбрачия, женился. Интересно, что когда вместе с инспектором академии Львом Николаевичем Парийским они присвоили несколько сот тысяч рублей, Прилежаева сняли с должности эконома и назначили… епархиальным казначеем (заведующим денежной кассой). Инспектор же остался на своем месте благодаря дружбе с высшими церковными чинами. Парийский — не священнослужитель, потому что имеет двух жен, а двоеженец, по церковным правилам, не может быть попом. Своим отношением к семинаристам и студентам академии он напоминал типичного чиновника старого режима. Борясь за церковный дух, он требовал, чтобы, проходя возле православной церкви, каждый из нас снимал фуражку и три раза крестился. А когда мы возражали, что ведь само евангелие (Матф., VI, 5) осуждает тех, кто молится на улице, Лев Николаевич отвечал:

— То относилось к фарисеям, а к людям нашего времени это указание не имеет никакого отношения.

Когда же мы указывали на недостойный образ жизни некоторых преподавателей, Парийский напоминал нам слова евангелия: «Слова их слушайте, а по делам их не поступайте». И делал вид, будто не понимает, что эти слова тоже относились к фарисеям.

В академической церкви по обеим сторонам солеи стояли большие «чудотворные» иконы богородицы. За ними скрытые от глаз молящихся стояли во время богослужений воспитанники и студенты. Тут же сидел в кресле Лев Николаевич, иногда не поднимаясь в течение всей службы. Иногда (чаще всего во время рождественских или пасхальных каникул) ему приходилось руководить хором певчих, состоявшим из любителей церковного пения. Неуравновешенный, он почему-то во время богослужения слишком нервничал. То и дело толкал студентов, стоявших рядом с ним, пускал в ход камертон, выходил из себя, когда кто-либо не попадал в тон. Однажды во время богослужения, когда студент Григорий Онищенко, читая кафизмы, запутался, оттолкнул его и хотел сам читать.

— Вот псалтирь, — сказал Онищенко, желая показать, что следует читать.

— Плюйте вы на псалтирь, — выпалил инспектор и стал читать седален. (Псалтирь — это одна из библейских книг Ветхого завета.)

Студенты удивленно переглянулись, некоторые захихикали.

Сам относясь ко всему «священному» без особой почтительности, Парийский, однако, преследовал за это нас. В академии, как и в семинарии, издавна установлен монастырский обычай — ежедневно за обедом в столовой студенты по очереди должны читать жития святых. Однажды читал Владимир Бояринцев.

— Февраля 14-го дня житие преподобного Авксентия-чудотворца благослови, честный отче, прочести! — по обычаю возгласил он.

— Молитвами преподобного отца нашего Авксентия-чудотворца, господи Иисусе Христе боже наш, помилуй нас! — благословил дежурный священник.

Бояринцев, сказав «аминь», быстро прочитал:

— «Преподобный Авксентий, сперва царедворец при Феодосии Младшем, потом отшельник в горе близ Халкидона (в Вифинии), славен был учительностию и чудотворениями. Он присутствовал на четвертом Вселенском соборе и подвизался против ересей. Им устроено много монастырей в Вифинии. Скончался он около 460 года».

Потом сделал паузу, решительно произнес:

— Конец и богу слава!

Это означало, что чтение закончено.

— Какой конец? Какая слава? — возмутился Парийский. — Читайте дальше, этого мало!

— А дальше ничего нет. Знать, преподобный мало прославился, — ответил Бояринцев, закрывая книгу и отходя от аналоя.

— Как это — мало прославился?! В своем ли вы уме? Зайдите после обеда ко мне в кабинет! — закричал инспектор и поспешно вышел из столовой.

Количество воспитанников семинарии и студентов духовных академий очень невелико. Редко на каком курсе обучаются 20 человек. Выпускников же бывает по десять, а иногда и того меньше. Ленинградская академия, например, в 1953 году выпустила всего четырех человек. Церковь содержит восемь семинарий и две академии и к тому же не все выпускники одевают рясы. Таким образом, для своих приходов церковь ежегодно готовит незначительное количество священников, но и они вряд ли могут быть названы оплотом веры.

Судя по поведению, не будет преувеличением сказать, что среди студентов академий и воспитанников семинарий очень много неверующих. Например, мои соученики Сергей Бурлаков, Михаил Егоровский, Иван Фоминичев, Виктор Козлов, Григорий Онищенко, Павел Раина и некоторые другие нередко приходили пьяными на богослужение. Александр Волосков однажды напился до того, что его вырвало прямо на клиросе. Иван Винокуров, Гурий Лукашевич, Григорий Абрамов в нетрезвом виде без стеснения нецензурно выражались в церкви.

В день святого Георгия в 1952 году приближенный архиепископа Бориса студент академии Строев не без ведома инспектора справлял свои именины в ресторане «Метрополь». Изрядно подвыпивши, «отроцы благочестивые» так отчаянно веселились, что несколько раз получали от администрации ресторана замечания за разнузданное поведение. Особенно отличались Павел Раина и его будущая «матушка» Нина. Возвращаясь домой поздно ночью, проходя через садик, за которым находится здание академии, Иван Фоминичев, Григорий Лысенко и Виктор Козлов решили напугать шедших впереди женщин. Оказалось, что то были жена и невестка инспектора. Двое из «смельчаков» понесли духовное наказание, а Иван Фоминичев был переведен… в Московскую духовную академию, которую благополучно закончил и стал священником.

Настроения и убеждения многих обитателей семинарии и академии особенно обнаруживались в богословских спорах и «душеспасительных» беседах. Например, Владимир Шуста, Георгий Строев, Вадим Гришин и Григорий Онищенко открыто порицали седьмую заповедь («не прелюбы сотвори»), как неразумную. Несмотря на неоднократные указания библии, что нарушающий эту заповедь смертно грешит, вышеупомянутые богословы доказывали обратное. «Как нет греха в других физиологических отправлениях человеческого организма, так нет греха и в нарушении седьмой заповеди. Это естественно», — говорили они. И не только говорили, но так и действовали. Строев обманул нескольких девушек, не отстали от него Шуста и Онищенко. Впоследствии первые двое стали священниками, причем Шуста даже был назначен благочинным в одном из районов Калининской области, а Онищенко — преподавателем в Киевскую семинарию. Вадим Гришин цинично хвастался, что, убедившись в неразумности седьмой заповеди, он уже на втором курсе нарушил целомудрие. Теперь он служит священником в Москве в Новодевичьем монастыре.

В духовных учебных заведениях встречались и потомки библейских содомлян. Так «за противоестественные наклонности» к мужеложеству из Ленинградской семинарии были исключены Ананий Ч., Василий Л., Георгий Г., а Михаила М. забрал к себе один монах, который его растлил. За «противоестественные наклонности» из Московской духовной академии должен был быть исключен и Михаил Д., но монахи Троице-Сергиевской лавры взяли его под опеку, и он принял пострижение под именем Филарета.

Впервые о таких порочных людях я узнал в Одесской духовной семинарии. Семинарист второго курса Павел Карпенко пономарил в архиерейской домовой церкви (что на Пролетарском бульваре в Одессе). Однажды вечером он вернулся в семинарию страшно расстроенный. Мы стали приставать к нему с расспросами. Он молчал и заливался слезами. Наконец, немного успокоившись, рассказал.

В архиерейской домовой церкви служил личный секретарь одесского архиепископа Фотия протоиерей Михаил Иванов (однофамилец семинарского воспитателя). Он был целибатом — безбрачным попом, не дававшим монашеских обетов. Всегда после богослужения этот поп-секретарь приглашал к себе Павла, угощал различными яствами и был как-то уж очень любезен. Так случилось и в этот вечер. Кроме еды, на столе возвышался графин какого-то напитка. Выпили, закусили… Карпенко, испугавшись своего странного состояния и не менее странной обстановки, хотел уходить. Но «любезный» хозяин закрыл дверь на ключ. Карпенко оттолкнул пьяного попа, кинулся к двери и застучал кулаками. Растерявшись, Иванов стал просить Павла не поднимать шум, совал большую пачку денег, умолял никому не говорить о происшедшем. Возмущенный Карпенко был неумолим. Он бросил деньги в холеное лицо архиерейского секретаря и вырвался на улицу.

Всю ночь Карпенко спал беспокойно. Часто сквозь сон так сильно кричал, что все в спальне просыпались. На следующий день о случившемся узнали преподаватели, ректор, инспектор. Все полушепотом говорили только об этом. На меня это событие произвело жуткое впечатление. Но вместе с тем как-то не верилось: неужели это может быть вообще? Неужели это может быть среди служителей божьих?

Через два дня Карпенко исчез. Его искали целый день, но только к вечеру нашли на высоченной колокольне Пантелеймоновского собора (в помещении которого находилась духовная семинария). С большим трудом удалось свести его оттуда. Глядя широко раскрытыми безумными глазами, он кричал: «Ребята, люди православные, уезжайте домой, скоро конец света! Антихрист уже пришел, я был в его лапах, глаза у него красные…» и прочее. На следующий день Карпенко отправили в больницу для умалишенных на Слободке.

Еще более ужасные вещи о половой распущенности монахов и черного духовенства рассказывал мне Иван Чикарик, которого для подготовки к поступлению в Одесскую духовную семинарию бывший ее ректор протоиерей Евгений Дьяконов направил в одесский Успенский мужской монастырь, возглавлявшийся архимандритом Амвросием Торопченко. Это произвело на меня потрясающее впечатление. Невзлюбил я монахов и потом всегда смотрел на них с чувством брезгливости. А ведь верующие люди думают, что монахи и «владыки» — «ангелы во плоти», одевшие черные мантии во имя «спасения».

Один из моих товарищей семинарист. В. Кулиш очень хотел стать монахом и даже приготовил все необходимое для пострижения, но когда узнал правду о житии в «святых» обителях, переменил свое решение.

Иподиакон винницкого епископа Андрея Дмитрий Палагнюк рассказал мне, как однажды «владыка» пытался склонить его к мужеложеству, а потом хотел загладить скандал крупной взяткой. Этот случай так поразил Дмитрия, что он навсегда отказался от мысли стать монахом, бросил иподиаконствовать, женился и совсем ушел из церковного мира.

Подобных фактов мне известно немало, но о них даже говорить неприятно. Лучше я приведу рассуждение о «целомудрии-святости» известного атеиста-марксиста И. И. Скворцова-Степанова. В 1922 году в своем небольшом сочинении «Мысли о религии» он писал:

«Ничто так не оскверняет человека, как безусловное осуждение физических потребностей. Чем больше он их осуждает, чем больше предает проклятию как греховные и бесовские, тем с большею властью они заявляют о себе, тем неумолимее овладевают всеми чувствами и помыслами. Ум христианского подвижника, который ночью и даже днем видел в пустыне десятки танцующих голых блудниц и прелестниц, простирающих к нему пламенные объятия, был развращен в десятки и сотни раз больше, чем ум крестьянина, который женился в раннем возрасте и не знал никаких искушений. Нет ничего лживее выражения: «спит сном праведника». Сны христианского праведника и подвижника, терзаемого вечной похотливостью, — нечистые, грязные сны.

Самая религия давала исход подавляемым физическим потребностям и питала любострастие, развивавшееся в снедающую и сжигающую болезнь.

Монах, осыпающий лобзаниями руки богоматери, отшельница, покрывающая поцелуями ноги Иисуса, беседующего с Марией, — они, сами не сознавая того, своими действиями выражали ту душевную бурю, которую вызывал в них вид всякой красивой женщины и всякого привлекательного мужчины.

Спасаясь от разврата, они предавались самому разрушительному и неестественному разврату».

Были в Ленинградской духовной семинарии и академии драчуны, скандалисты и интриганы. Однажды в «родительскую субботу» после окончания заупокойной службы и панихиды, все приношения верующих — кутью, печенья, яйца, булки и прочее — в больших тазах и на подносах перенесли в трапезную и поставили на столах. Было уже 4 часа дня, когда братия пошла на обед. Еще до начала предобеденной молитвы наиболее жадные и проголодавшиеся (в религиозные праздники, когда все слушатели академии должны присутствовать на богослужении, завтрака не бывает и вообще есть с утра запрещается) кинулись хватать из тазов и подносов что попадет под руку. В трапезной стоял шум, как при погроме. Алферов хотел схватить большое яблоко, но то же яблоко понравилось и Дедковскому. Алферов перехватил, а Дедковскому сунул в карман раздавленное яйцо. Последний схватил пригоршню кутьи и впихнул ее в карман сопернику. Алферов сильно толкнул под бок Дедковского. Но тут вошел инспектор, прикрикнул, и шум прекратился. Зазвенел звонок. Пропели молитву и снова набросились на стоявшие на столах приношения христиан. Наконец будущие иереи и иеромонахи насытились «земных благ» и пропели «Благодарим тя, Христе…» Однако Дедковский, забыв о заповеди любить не только ближних, но и врагов своих, согласно другой заповеди — «око за око и зуб за зуб», — решил отомстить Алферову. Размахнувшись, он изо всей силы так ударил Алферова в переносицу, что тот полетел вверх ногами, вдребезги разломав стул. Окровавленного Алферова подняли и повели к фельдшеру, а Дедковского — к инспектору.

Мелкие же драки бывали очень часто. А интриговали и скандалили будущие служители божьи ежедневно. И хотя, правда, противники почти всегда примирялись и лицемерно троекратно лобызались, но на следующий день обычно все начиналось снова и нередко в более острой форме.

Студент семинарии Козачевский умудрялся уходить после обеда в город и стоять с протянутой рукой у магазинов. Предварительно переодевшись в рваную одежду и объявив себя только что вышедшим из больницы, он просил «копеечку» на пропитание (в то время как был обеспечен всем необходимым и получал в месяц 200 рублей стипендии!) Наконец он попал в милицию и был разоблачен. Однако будущий пастырь ничуть не устыдился своего поступка. Наоборот! В ответ на насмешку Козачевский набросился на студента Ананько с кулаками.

Вопреки восьмой заповеди «не укради» в стенах духовных заведений часто исчезали книги, тетради, иногда даже вещи. Юрий Никитюк, например, был уличен в краже облигаций из чемоданов своих товарищей Чердынцева и Лукина.

Нередко случалось, что за неуспеваемость или плохое поведение исключали из семинарии и академии. Но ко всеобщему удивлению изгнанных сразу посвящали в священники, дьяконы или назначали псаломщиками. Такая судьба постигла Давида Бастанюка, Петра Стрижикова, Бориса Романова, Михаила Бакулина и других.

В среде семинаристов и студентов духовной академии бытует особый «церковный жаргон», который непосвященному не совсем понятен. Жаргон этот состоит из переосмысленных изречений и фраз, взятых из библии, богослужебных книг, различных молитв и песнопений. Так, пустить «водного зверя во утробу» — значит пить водку; выражения «могий вместити да вместит» и «елико можаху» относятся к тому, кто может чрезмерно есть и пить; обжоре же говорят: «Чрево твое бысть пространнее небес»; любящий покушать, поглаживая рукой живот, изрекает: «Утроба моя возлюбленная». Материальность человеческого существования подчеркивается перефразой: «Не о хлебе едином жив будет человек, но о всяком веществе, исходящем из уст земли». О пьяном семинаристе говорят: «Скакаше играя веселыми ногами»; возвращающемуся после отлучки в город на 2-й глас поют: «Пришел еси от девы ходатай, как ангел»; просьба чего-нибудь сопровождается изречениями: «просящему у тебя дай» или «рука дающего не оскудеет». Если на доске объявлений появляется какое-нибудь распоряжение инспектора академии, сообщение об этом передается пением: «безумное веление мучителя злочестивого»; «бысть шум и дыхание бурно» — замечают по поводу скандала; когда начальство гневается, говорят, что оно «ходит, аки лев, рыкая иский кого поглотити». «Избиение младенцев» — это зачеты; «отроцы благочестивии в пещи» — студенты на экзаменах. «В бездне греховней валяяся» — поет тот, кому лень утром вставать с постели; употребляя вино, приговаривают: «Его же и монаси приемлют». Сокращение богослужения мотивируют словами: «Аще изволит настоятель» или «труда ради бденного»; «исчезоша яко дым» — означает сбежать с богослужения. Иностранные языки называют «огненными языками». Словами «лож конь во спасение» иронизируют по поводу приобретения архиереями и попами автомобилей. И так далее.

Часто пародируя то или иное изречение или песнопение, будущие отцы духовные сопровождали пародии «священнодействиями». Так, воспевая ирмос 6-го гласа «яко по суху пешешествова израиль по бездне», семинарист запускал пятерню в волосы своего соседа, делая вид, что ищет в волосах: затем, при словах «стопами амаликову силу в пустыне победил есть», он, будто поймав насекомое в голове, кладет его на библию или другую богословскую книгу и под общий хохот при последних словах прижимает ногтем большого пальца.

Разучивая восемь церковных напевов, мы на каждый глас имели образец стишка-песенки, по которому ориентировались. Например: «Сидела баба на яблони, бежал мужик с граблями…» — это образец для 7-го гласа.

А что касается анекдотов на церковные темы, то вряд ли сыщутся такие мастера среди людей, далеких от религии. Тут неистощимые анекдоты о попах и архиереях, монахах и монашках, преподобных и апостолах, о Христе и богородице, венчании и исповеди, крещении и похоронах. О некоторых преподавателях составляли целые «акафисты».

Но среди студентов были и такие фанатики, как Владимир Васильев, Иван Миронов, Николай Миронов, Виктор Трутнев, Пантелеймон Селиванов, о которых говорили, что они «живыми в сапогах на небо лезут». Васильев был ярым ревнителем православия. Имевшиеся у него религиозные книги протестантских и англиканских авторов он торжественно предал сожжению, будучи убежден, что творит богоугодное дело. Эта группа осуждала «церковный жаргон» и считала кощунством произносить библейские изречения в ином смысле. Большинство подобно настроенных студентов впоследствии стали монахами, то есть отреклись от мира и дали три обета: целомудрия, послушания и нищеты. Они часто рассказывали, что видели чертей, верили в свои видения и уверяли в том других.

Расхождение слов с делами большинства преподавателей, семинаристов и студентов духовной академии меня очень коробило. Я смотрел на них, как на людей, которые попирают религиозные предписания, и не мог понять, зачем они считали себя сторонниками и защитниками религии.

Изо дня в день совершая молитвы, поклоны, читая библию, жития святых, посещая богослужения, слушая проповеди, усердно изучая богословие, я все больше и больше удалялся от радостей и правды действительной жизни, все глубже погружался в трясину религиозного мракобесия. Систематическое изложение на уроках религиозного учения о творении богом Вселенной, о создании им человека, животного и растительного мира; постоянное внушение, что жизнь на земле — это только подготовка к жизни вечной в царстве небесном, что религия извечно присуща человеку и только она одна в состоянии дать ответы на все проблематические вопросы космогонии, антропологии и т. д., что только вера в бога придает жизни разумный смысл и указывает настоящую цель, постепенно формировали и шлифовали мое религиозное мировоззрение. Почва для укрепления религиозного мировоззрения семинаристов и студентов академии была тем более благоприятной, так как ни в семинарии, ни в духовной академии не преподавались ни биология, ни астрономия, ни физика, ни химия, ни математика, ни марксистская материалистическая философия.

Кроме того, подавляющее большинство учащихся духовных учебных заведений не имеет общего среднего образования. Формально поступающий должен иметь образование в объеме семи классов, однако фактически принимают и с начальным образованием. Так, например, Дмитрий Скурат с четырехклассным образованием закончил семинарию, затем академию, а ныне сам преподает богословие. Павел Семенец прошел такой же путь после окончания 5 классов и ныне учит семинаристов в Киеве. С пятиклассным образованием учился Александр Янчук, Михаил Козырев, Василий Лесняк, Дмитрий Золотухин окончили по шесть классов; Павел Самчук, Давид Бастанюк, Андрей Шилин — по четыре; Петр Лебедев и Петр Юдин — по три класса и т. д. Одни из них окончили семинарию, другие — даже академию и ныне с церковных амвонов поучают простаков религиозной вере.

Характерно, что в разговоре с посторонними людьми каждый такой богослов норовит показать свои «познания» и, не считая обман за грех, говорит, будто недавно закончил тот или иной институт или факультет университета. Так, Петр Дашевский хвастался девушке, с которой встречался, что он окончил исторический факультет, а Павел Самчук выдавал себя за выпускника Харьковского педагогического института.

Церковные деятели вовсе не заинтересованы, чтобы у них учились люди с образованием. Ведь образованному человеку гораздо легче разобраться в ложности религиозной идеологии, нежели человеку малограмотному и до мозга костей напичканному лишь одним сухим богословием. Церкви нужны фанатики, и она готовит их всеми средствами.

О «широте» богословских познаний будущих священнослужителей в некоторой мере может свидетельствовать хотя бы следующий коротенький спор студента духовной академии Григория Лысенко и семинариста Петра Лебедева. Спор проходит в необычной обстановке — в семинарской бане.

— Братцы! — орет кто-то. — Не спасемся мы от геенны огненной.

— Ге-ге-ге, почему? — спрашивает другой.

— Чтобы спастись, не следует купаться. Вспомните святую Сильвию или Феодосия Печерского. Они никогда не купались, даже не умывались — и потому спаслись.

Поднимается шум, ничего не разобрать. К скамейке, где моется Лысенко, прихрамывая, подходит с шайкой Лебедев, отрастивший бороду и волосы еще до принятия сана.

— Позволь, Грицко, примоститься рядом с тобой: хочу хоть немного омыть грешную плоть.

Тот подвинулся и, легонько потянув Лебедева за бороду, сказал, передразнивая:

— Плоть, плоть! А бороду что, не будешь мыть?

— Как же не буду? Я же сказал «плоть», имея в виду и бороду.

— Хо-хо-хо! — заорал Лысенко. — Отцы святые! Вы слышали: борода — плоть!

— Ну, а что, по-твоему, дух? — спросил Лебедев.

Лысенко опомнился. Духом признать бороду он, конечно, не мог. Но и что борода — плоть, тоже было сомнительно (хотя чувствовал, что выгоднее было бы сразу признать бороду плотью). А Лебедев, подстрекаемый товарищами, наступал: