Побег из тьмы

В дальнейшем мне не довелось встретить этого доброго, умного и скромного человека, не назвавшего даже своей фамилии.

— Ба-а-ам! — прорезал кладбищенскую тишину церковный колокол. Начали звонить к вечерне.

Я направился к церкви, чувствуя на спине то ли победоносный, то ли сожалеющий взгляд Ивана Ивановича. Лицо у меня горело, мысли путались, в ушах звенело. Впервые я совершил вечернее богослужение с акафистом без проповеди: чувствовал, что не в состоянии произнести ее. И в дальнейшем проповедовал уже только по принуждению настоятеля.

«Нет, не сдамся! Найду ответы, согласую то, что кажется противоречивым», — думал я.

«Нет, нет истины в религии. Ведь за десять лет ты не нашел ответов на все вопросы!» — шептал мне какой-то внутренний голос.

Борьба с самим собой разгорелась с новой силой.

БИБЛИЯ И БОГОСЛОВИЕ ПЕРЕД КРИТИКОЙ ЗДРАВОГО СМЫСЛА

Было бы гораздо легче освободиться от уз религии, если бы передо мной стояла задача стать атеистом. Но в том-то и заключалась трудность, что я был далек от мысли порвать с религией. Как утопающий за соломинку, я хватался за все, что так или иначе поддерживало религию и оправдывало мое положение священника. Чтобы согласовать противоречия в учении церкви и жизни духовенства и верующих, я снова обратился к богословию, к библии, к «творениям святых отцов», рассчитывая найти ответ на все волнующие вопросы и согласовать «кажущиеся противоречия».

Это не было повторением пройденного в семинарии и духовной академии, когда я, за исключением незначительных сомнений и колебаний, доверял и библии, и богословию, и преподавателям. Это уже был критический подход к источникам своих убеждений. «Верую, господи, помоги моему неверию», — примерно так молился я тогда, работая над богословской и естественнонаучной литературой. На моем письменном столе рядом с библией синодального издания появилась «Библия для верующих и неверующих» Е. Ярославского, рядом с «Догматическим богословием» — «Сущность христианства» Л. Фейербаха, вместе с творениями «святых отцов» Василия Великого и Иоанна Златоуста — «Благочестивые размышления» и «Происхождение нашего бога» И. Скворцова-Степанова, рядом лежали сборники статей К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина о религии и проповеди митрополита Николая, «Журнал Московской патриархии» и журнал «Наука и жизнь».

Все свободное от службы время я проводил над книгами, часто бывал в библиотеке, Центральном лектории. В ненастную погоду иногда не уезжал домой, оставаясь ночевать в церкви. И вместо того чтобы шептать молитвы и класть поклоны, как это было прежде, я до самого рассвета читал книги. Мучительные поиски истины продолжались…

Миновала осень, наступила и также миновала зима 1956 года. Я вынужден был констатировать факт бесчисленных, самых настоящих, а не «кажущихся» противоречий и бессмыслиц как в библии, так и в богословии вообще. Только тогда мне стало ясно, что не случайно в семинарии и академии больше говорят о библии, чем изучают ее. Если бы библию изучали целиком, а не отдельные, избранные места из нее, то, несомненно, каждый любознательный студент обнаружил бы в ней много противоречий и небылиц. Например, можно взять две начальные главы библейской книги «Бытие». В первой из них рассказывается, будто бог после создания животных словом своим «из ничего» сотворил мужчину и одновременно женщину; а в другом — иначе: будто сначала он сотворил из «праха земного» мужчину «и вдунул в лицо его дыхание жизни», потом сотворил животных и только после этого из выломанного у мужчины ребра была сотворена женщина.

Поскольку в библии нет ни слова о том, что и в лицо Евы бог «вдунул» душу, этот вопрос долгое время был предметом богословских споров. Многие «отцы» считали, что у женщины вовсе нет души. Только после длительных споров на Маконском церковном соборе в 585 году большинством всего в один голос духовенство решило, что у женщины тоже есть душа.

Душа, по учению церкви, имеет вид младенца. Но где она находится, когда и каким путем входит в зародыш человека — церковь ответа не дает. Спрашивается: если душа — «дыхание божие», «частица божества», то почему же она грешит? А если грешит не душа, а тело, то почему на «том свете» за его грехи будет отвечать душа и почему ее надо «спасать», если она божественного происхождения? А каково состояние «частицы божества» — души у человека умалишенного, идиота? И как должен «спасать» душу такой человек?

Много вопросов возникало и по поводу библейского повествования о грехопадении. Почему бог запретил Адаму (кстати, Ева такого запрещения от бога не получала, ибо он «создал» ее уже после запрещения) попробовать плода с «древа жизни» и с «древа познания»? Неужели для того, чтобы он был смертным, глупым и не умел познавать окружающий его мир? Зачем бог произрастил эти деревья? Для кого? Почему он поместил их посредине рая на виду у неопытных людей?

«И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела, и дала также мужу своему, и он ел» (Бытие, III, 6).

Эти слова обнаруживают не только естественное стремление человека к удовлетворению естественных потребностей, но и стремление к красоте и к знанию. Но «любвеобильный» бог запрещает человеку все эти естественные и благие стремления под страхом смерти!

Я знал, что церковь объясняет «первородный грех» свободой воли. Но это ответ неудовлетворительный и противоречит другим догматам. Раз люди не устояли в искушении, значит бог создал их несовершенными, слабовольными. Это — его вина. Почему же люди должны страдать от этого? Если бог специально искушал Адама и Еву, чтобы посмотреть, как они в данном случае поступят, то он сам поступил как неразумный отец, заставивший детей играть бритвой и наказавший их, когда они порезались.

Если бог всеведущ, то он, несомненно, должен был знать, что люди отведают запретного плода. Почему же он не помешал змею искусить первых людей? Где его неусыпный промысел? Если он не мог помешать, значит змей сильнее бога; если не успел, значит змей бдительнее бога. В библии змей разговаривает человеческим голосом, и Ева вовсе не удивляется (как в сказке!). Церковь, видя нелепость говорящего змея, учит, что то был дьявол в образе змея, хотя в библии нет ни намека на это. Если так, то почему дьявол тоже жил в раю? Да и зачем бог создал дьявола? Если он создал его как светлого ангела, который после согрешил и стал темным, значит и здесь бог не смог создать совершенное существо. Создавая ангела, бог и не знал, что создает своего вечного врага — дьявола.

Затем возникал вопрос: куда же девался рай, насажденный якобы самим богом, в котором жил он сам и дьявол? Рай, по определению библии, находился «в Едеме на Востоке» и был орошаем реками Фисоном, Гихоном, Тигром и Евфратом (Бытие, II, 8—14). Теперь там Ирак и Турция. А где же бог и его рай? Что там был когда-то рай и в нем жил бог и дьявол говорит только библия. А что теперь там нет ни рая, ни бога, ни дьявола, знает весь мир. Куда и когда бог с дьяволом переселились, уничтожив рай и вырубив все райские деревья?

Облик бога — жестокого карателя и далеко не всеведущего — ярко проявляется в библейской легенде о «всемирном потопе», во время которого он истребил грешников. Здравый разум вопрошал: в чем же виновны недавно родившиеся грудные младенцы или те, которым, быть может, надлежало родиться завтра? В чем же виновны животные и птицы? И как поступил бог с рыбами и водными животными? Как ему удалось наказать эти существа водою? И за что «милосердный» бог решил истребить на Земле все живое? Библия говорит: «Раскаялся господь, что создал человека на Земле и восскорбел в сердце своем» (Бытие, VI, 6).

Как видно, ни всеведением, ни всемогуществом, ни любовью библейский бог не отличался. На первой странице библии говорится, что все сотворенное богом «весьма хорошо», а немного далее он сам кается, что скверно создал человека, и решает истребить «венец творения». Но «всемирный потоп» не изменяет человеческой природы: она остается греховной. И бог уже и не знает, как исправить свои погрешности, допущенные при сотворении человека.

Библия говорит, что бог шесть дней творил Вселенную, а в седьмой день почил. Церковь добавляет, что он почивает и доселе. На этом основании новейшие богословы утверждают, что под днями творения следует понимать не сутки, продолжающиеся 24 часа (хотя именно так следует понимать, ибо написано: «был вечер и было утро — день один»), а целые периоды, длившиеся, быть может, тысячи и миллионы лет. Допустим, что были не дни, а периоды. Но как существовал растительный мир в третий «период», ведь Солнце-то было создано в четвертый «период», а без Солнца жизнь на Земле немыслима?

Все страницы библии насыщены сведениями о том, что бог и после седьмого дня продолжает действовать, только уже не творит, не создает, а разрушает, убивает, сжигает, проклинает… Однажды за непослушание одного человека «любвеобильный» бог истребил 24 тысячи человек (Числ., XXV, 9). Библия рассказывает, как бог помогал истреблять ханаанские народы, не щадя даже женщин и детей, как уничтожал целые города, убивал жителей огнем, мечом и камнями. Он не довольствуется только наказанием провинившегося. Он наказывает и потомство за грехи предков. Так человечество осуждено за грех первого человека Адама — за проступок, в котором человечество вовсе неповинно. Можно ли после этого говорить о всеблагом и любвеобильном боге?

Бог пошел еще дальше. Ни потопом, ни различным истреблением людей он не мог исправить допущенные им при творении недостатки в человеческой природе и вот, наконец, он решился на неслыханную жестокость и несправедливость. Для спасения рода человеческого бог посылает на Землю сына своего «единородного», посылает на страдания, на распятие, вместо того чтобы в самом начале простить Адама и Еву и наказать дьявола. Однако бог не только не думал наказать дьявола или изгнать его из рая. Из «Книги Иова» явствует, что бог с дьяволом в весьма хороших отношениях. Богу себя на приеме вместе с «сынами божьими» принимает и дьявола, беседует с ним, дает ему целый ряд ужасных поручений, и дьявол прекрасно исполняет все повеления бога: отнимает у Иова семь тысяч мелкого скота, три тысячи верблюдов, пятьсот пар волов, пятьсот ослиц, убивает «весьма много прислуги», семерых сыновей и трех дочерей Иова и самого Иова поражает «проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его» (I и II главы). Из библейской книги «Судей» видно, что бог в своих целях одинаково распоряжается и «злым духом» и «святым духом» (IX, 23 и XI, 29—33). Апостол Павел также признает, что ему бог послал «ангела сатаны, чтобы удручать его» (2 Кор., XII, 7).

Библейские противоречия объясняются тем, что в первую часть библии — Ветхий завет — этот сборник узконациональных религиозных книг древних иудеев — внесены легенды и мифические рассказы, заимствованные у других древних и более культурных народов Востока: вавилонян, египтян, персов… Однако ни в одной библейской книге нет ничего такого, что выходило бы за рамки человеческого ума и мудрости. Например, легенда о «всемирном потопе» возникла первоначально среди народов, живших в местностях, подверженных большим наводнениям. У древних вавилонян, населявших нижнее течение реки Евфрат, и сложился ряд поэтических рассказов о наводнениях. Во время вавилонского плена евреи позаимствовали эти сказания у вавилонян, переделали их во «всемирный потоп» и внесли в библию. Чего не знали соседние народы, то не было известно и составителям библии. Например, в ней ни слова нет о матриархате, о таких древних странах, как Индия, Китай.

Перед судом здравого смысла и в системе богословского учения обнаружилась целая серия противоречий. В самом деле, согласно бесконечной справедливости бога, человек должен быть наказан за всякий грех, тогда как безмерное милосердие бога требует прощать всякого грешника. С одной стороны, благость бога, а с другой — страдания людей. Как согласовать любовь бога и ад для людей? Много путаницы и в вопросе об отцовстве Христа. Догматическое богословие утверждает, что Христос — сын первого лица «троицы», то есть бога-отца. Евангелие же в одном месте называет отцом его Иосифа-плотника, который внесен даже в родословную Христа, а в другом — указывает на третье лицо троицы, то есть бога-«духа святого», от которого дева Мария зачала и родила Христа. Но поскольку Мария не знала мужа, естественно, неизвестен и отец ее сына.

Не случайно Августин, «отец церкви» (V век) говорил, что если бы авторитет церкви не обязывал его, то он тоже не верил бы евангелиям.

Особенно рельефно выражены противоречия в церковном учении об «искупительной жертве Христа». Ни в чем не повинного Христа, сына своего «единородного», бог посылает на распятие, приносит его себе же в жертву. В этом случае отсутствует и справедливость и милосердие. Исходя из догмата о троичности бога (бог-отец, бог-сын и бог-«дух святой» — один бог), приходится сделать вывод, что бог себе в жертву принес самого себя.

«Что это за бог, который заставил людей убить бога, чтобы они признали бога?» — спрашивал французский философ Д. Дидро. Но и распятие Христа не спасло людей от смерти, болезней, страданий, голода, расовой вражды, ужасов войны и других бедствий.

Я увидел в действиях божиих не проявление высшей нравственности, а возмутительный произвол и бессмысленную нелепость. Обратил внимание и на то, что все учение церкви об аде, рае, воскресении основывается единственно на снах, сновидениях и притчах различных блаженных, юродивых, психически ненормальных.

Не менее противоречиво религиозное учение, с одной стороны, о промысле божием и предопределении, а с другой — о свободе воли. Если все от бога («без меня не можете творить ничего»), если даже волос с головы человека не упадет без воли божией, то все, что делает человек, угодно богу. Спасение или гибель человека будто зависят от божьего предопределения. Следовательно, человек ни за что не должен нести ответственность перед богом, промысел которого управляет им. Если же человек, как одаренный свободой воли, отвечает за свои поступки, значит «промысел» божий не имеет никакого значения и нельзя, следовательно, говорить, что «все от бога».

В процессе размышлений над «гармонией», над «целесообразностью» мира, о чем немало говорилось в академии, предо мной снова встал навязчивый вопрос: если бог — источник добра, то откуда же в мире зло? Откуда болезни, нищета, голод, страдания невинных детей, убийства, кровопролитные войны, стихийные бедствия? «Мы должны признать, — говорил древнегреческий философ Эпикур, — что бог или хочет удалить зло из мира и не может, или может и не хочет, или, наконец, и может и хочет. Если он хочет и не может, то он не всемогущ, то это — бессилие… Если он может и не хочет, то это свидетельство злой воли… Если он хочет и может… то почему же в таком случае на земле существует зло?»

Церковь утверждает, что источником зла является дьявол. Но дьявол-то создан богом, следовательно, сам бог является источником зла. Как видно из библии, сам бог не отрицает этого. Через пророка Исайю он прямо говорит: «Я… произвожу бедствия» (Исайя, 45, 7). И действительно, достаточно прочитать с 16 по 39 стихи главы XXVI книги Левит, дабы убедиться, что ярость и жестокость бога не знают пределов. Однако церковь пытается доказать, и я этому верил, будто бедствия не есть зло, и христианская религия является основой высокой нравственности. Но возникал вопрос: почему же за десятки веков своего существования христианская мораль не устранила преступлений и пороков, хотя бы среди своих последователей? Почему и поныне верующие и особенно духовенство и монахи не отличаются высокой нравственностью?

Подобных противоречий в библии и богословском учении так много, что если бы изложить их все, то получилась бы книга, объемом побольше библии. Достаточно сказать, что при сравнении всех имеющихся 3829 рукописей библии было выявлено 150 тысяч разночтений, более 50 тысяч противоречий и несогласий, около 10 тысяч мест, которые можно толковать по-разному, кому как угодно. Об этом красноречиво говорит тот факт, что все христианские вероисповедания считают библию первоисточником своего вероучения (и даже иудеи считают таковым Ветхий завет) и между тем все они отличаются друг от друга и учением и обрядами!

Не было согласованности и в сочинениях «святых отцов и учителей» церкви, у которых я тщетно надеялся получить разъяснение многих волновавших меня вопросов. Оказалось, что и «святые отцы» не без греха: и у них были подобные расхождения во мнениях и непримиримые противоречия, как и в христианском первоисточнике — библии. Не случайно средневековый французский философ — монах Абеляр написал целую книгу о противоречиях «отцов» — церковных авторитетов — под заглавием «Да и нет».

Чем же объясняются сплошные несогласия и противоречия в «священном писании»? Тем, и только тем, что составлялось это писание из различных фрагментов, написанных в разные эпохи обыкновенными смертными людьми, ставившими перед собой разные цели и задачи. Жан Мелье писал о «священном писании»: «…Вы обычно найдете гораздо больше ума, знаний, красноречия, порядка, ясности, отделанности, последовательности, точности и даже больше мудрых и солидных поучений в книгах светских философов, историков и ораторов, чем в каких-либо из этих якобы святых и священных книг, будь то Ветхий или Новый завет, главная мудрость которых заключается в том, чтобы заставить вас верить в благочестивый вздор и исполнять суеверные религиозные обряды».

Чтобы придать авторитет своим писаниям, авторы их нередко измышляли то или иное имя, якобы посланное от бога, и приписывали этому имени свое писание. Наличие массы противоречий лишний раз убеждает, что ничего боговдохновенного в этих писаниях нет, а содержание их свидетельствует, что нет в них ничего нового, чего бы человечество не знало. Вот почему автор того или иного фрагмента «священной книги» вынужден был сочинить что-то чудесное, из ряда вон выходящее, что привлекло бы внимание людей и произвело на них соответствующее впечатление.

Если же на минуту допустить вмешательство «святого духа», который по учению церкви будто бы руководил библейскими писателями, то в лучшем случае становится непонятным и необъяснимым, почему в «священном писании» имеют место разного рода нелепости.

Достаточно упомянуть, что библия со всей серьезностью повествует о том, как пророк Иона, брошенный в жертву разгневанному морю и поглощенный китом, во чреве его трое суток пел молитвы (Иона, II); как волы и овцы ниневийские постились во вретище и «крепко вопияли богу» (Иона, III, 7—8), как вавилонский царь Навуходоносор превратился в зверя (Дан., IV, 30); как молодой царь Авимелех влюбился в Сарру, одну из жен Авраама, когда ей было более 90 лет (Быт., XX), что на небе есть «источники бездны и окна небесные», откуда льет дождь (Быт., VI—VII). Достаточно сказать, что библия называет змея «полевым зверем» (Быт., II), горчицу — «деревом» (Матф., XIII, 32), зайца — «жвачным животным с нераздвоенными копытами» (Лев., XI, 6), стенной грибок — «едкой проказой дома» (Лев., XIV), так станет ясным, что библия — книга сугубо земная, человеческая и никакой божественной мудрости не содержит.

Если «святая» библия писалась по внушению самого бога, то почему же в ней масса прямых противоречий и безнравственных рассказов, например о гомосексуализме, кровосмешении, снохачестве, убийствах, грабежах и т. д. Не случайно один исследователь библии сказал, что в моральном отношении басни Эзопа стоят несравненно выше «священных писаний».

Следует обратить внимание на тот факт, что каждая религия имеет свои «священные писания»: у христиан библия (Ветхий и Новый завет), у иудеев — Ветхий завет, у мусульман — коран, у браманов и буддистов — Веды и Упанишады, у последователей Зороастры — Авеста и т. д. И каждая религия признает божественным только свое «писание» и отрицает «писания» других религий, признавая их выдумками людей. На самом же деле все так называемые «священные писания» — произведения человеческие, выдуманные, сочиненные и в разное время записанные смертными людьми. Это я понял ясно.

«РАБ БОЖИЙ» СТАНОВИТСЯ СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ

Не спешите упрекать меня в нечестности за то, что, будучи фактически уже неверующим, я еще некоторое время продолжал служить в церкви. Душевное состояние, в котором я тогда находился, может понять только тот, кто сам пережил что-либо подобное.

Было бы ошибочно думать, что еще вчера человек верил в бога, а сегодня стал атеистом. Не так легко переменить даже мнение о ком-либо или о чем-либо. Тем более трудно изменить свое мировоззрение, переформировать свои убеждения, которые были идеологическим фундаментом жизни. Процесс борьбы между верой и разумом, между реальной жизнью и религиозной мистикой, процесс окончательного перехода от веры в бога к атеизму был не только продолжительным, но и поистине трагическим. Были моменты, когда я предпочитал жизни смерть. Словами трудно передать все, что я пережил и передумал в этот период.

Отбрасывая постепенно один церковный догмат за другим, я в конце концов окончательно потерял веру в божественное происхождение библии, церкви, ее таинств и обрядов, потерял веру в чудеса. Творение мира из ничего, одним только словом, всемирный потоп, остановление Солнца и Луны по слову Иисуса Навина; поглощение китом Ионы и его спасение через трое суток; претворение воды в вино; насыщение пятью хлебами пяти тысяч человек (не считая женщин и детей), воскрешение уже смердевшего Лазаря и других лиц, воскресение самого Христа — все эти и многие другие библейские чудеса превратились для меня не более чем в сказочные повествования, имеющиеся и в других религиях.

Так в поединке свободного разума со слепой верой последняя была уничтожена. Религия была разоблачена на ее же собственной почве.

Шел 1957 год… Я уже перестал увязывать богословие с наукой, косную церковность с современной действительностью Продолжал читать естественнонаучную литературу. Теперь уже, гуляя по кладбищу после богослужений, увлекался не «творениями святых отцов» или монахов-пустынников, не богословскими дореволюционными журналами, а научно-атеистическими книгами. Запоем читал и художественную литературу.

Знакомство с основами астрономии, естествознания, дарвинизма раскрыли предо мной всю антинаучность и лживость религии. Из сочинений Л. Фейербаха, К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, Г. В. Плеханова мне стала ясна сущность религии и причины, которые ее породили. Рабство и крепостничество, инквизиция и монастыри, декабристы и революционеры, самодержавие и «святейший» синод предстали передо мной в совсем ином свете. Я понял, что образ Христа, формировавшийся в течение первых двух столетий новой эры, возник так же, как образ Озириса и Таммуза, Адониса и Аттиса, Митры и Диониса. Мне стали понятными причины, породившие христианскую религию, понятными стали и исторические условия, способствовавшие принятию многими веры в мессию и успешному распространению этой веры.

Я проникся твердым убеждением, что все многочисленные противоречия в библии, в учении «отцов церкви» и жизни духовенства и верующих людей имеют место потому, что христианство — такая же земная религия, как и вообще все остальные религии на земном шаре, существующие ныне и когда-либо существовавшие. Став на точку зрения материалистического понимания сущности религии, жизни человеческого общества и природы, я уяснил, что все естественные и социальные явления вызываются объективными причинами, а не зависят от воли какой-то сверхъестественной силы. Нет в мире таких вещей и явлений, которые нельзя было бы объяснить научным путем. «Чудес в природе и в истории не бывает», — сказал В. И. Ленин. И эта истина — непреложна.

И хотя для меня уже было ясно, что религия — ложь, а истина — в науке, порвать с религией оказалось не совсем легко. Пугал завтрашний день: что я буду делать завтра? Куда пойти работать? К кому обратиться за помощью? Жива была в памяти молва церковников по случаю разрыва с религией Е. Дулумана. Тогда богомудрые отцы-преподаватели внушали нам, студентам, что в светском обществе не будет ему доверия, что на него будут смотреть, как на неустойчивый элемент; помню, даже называли его предателем. Многие верили этому вздору, и я верил, не понимая, что перемена убеждений ничего общего с предательством не имеет, упускал из виду, что ведь атеисты ведут специальную работу среди верующих, чтобы помочь им понять ложность религиозного мировоззрения и порвать с религией. Находясь, как говорится, между Сциллой и Харибдой, я написал откровенное письмо ленинградскому митрополиту Елевферию. Но ответа от него так и не последовало.

Служа священником, материально я был обеспечен хорошо. Казалось бы, чего еще надо? Но это меня не удовлетворяло, ибо отчетливо сознавал, что смысл жизни заключается не только в материальных благах. Уж слишком коротка человеческая жизнь, чтобы разменивать ее на деньги. Сан священника стал тяготить меня. Чем глубже и полнее я постигал смысл своего положения, тем сильнее, болезненнее ощущал оторванность от общества, от жизни. Люди трудятся, строят новую жизнь, а я? Неужели смысл моей жизни лишь в том, чтобы совершать по «служебнику» или «требнику» то или иное богослужение? Спасение души? Но от чего и от кого спасаться? От греха? Но Христос уничтожил грех. От ада? Но ад разрушен Христом. И зачем спасаться, если, по учению церкви, Христос всех спас? А если каждому приходится спасаться своими силами, значит Христос не спас никого.

В результате раздумий над целью и смыслом жизни я убедился, что глубоко ошибся, избрав священническое поприще. Мне не давали покоя замечательные мысли М. Горького и Н. Островского, что жизнь — это величайшее благо — становится нестерпимой мукой, когда человек отрывается от народа, и, наоборот, с народом, в обществе и трудная жизнь имеет свои радости и глубокий смысл.

Не думайте, что я с целью обманывал верующих, вводил людей в заблуждение. Нет! Я сам был глубоко обманут религиозной идеологией! Я нашел себя в жестоком заблуждении, а мое положение священника волей-неволей понуждало, если не вводить в заблуждение других, то, по крайней мере, укреплять их заблуждения.

Я не мог со спокойной совестью наблюдать, как верующие люди, от старости или недугов едва передвигая ноги, тянулись в церковь, а попы, упитанные, здоровые и редко трезвые, часто с опозданием на богослужение подкатывали в автомобилях, приобретенных ими на трудовые деньги своих прихожан. Стыдно было смотреть, как дряхлые старухи или калеки на костылях и протезах до изнеможения стояли в церкви, ахая и вздыхая (православная церковь категорически запрещает сидеть в храме во время богослужения), а в алтаре церковнослужители сидели в мягких удобных креслах. Неспокойной была моя совесть всякий раз, когда богомольцы, изнемогающие после четырех-пятичасового стояния в церкви, устремлялись к трамвайной остановке, а мы, служители бога, просидевшие все это время в креслах в алтаре и проболтавшие о всяких пустяках, ехали домой в автомобилях.

Я чувствовал себя таким же тунеядцем, каких ежедневно видел перед собой, каких видел в одесском Успенском монастыре, в Псково-Печерском, в Почаевской и Троице-Сергиевской лаврах, в церквях и монастырях других городов: праздные, сытые, разгульные трутни.

И с такими людьми была связана моя судьба! Охваченный тоской и горечью, я старался не думать о том, что творилось вокруг, пытался вином заглушить сознание. Но от этого лишь тяжелела голова и сильно тошнило, а неумолимая трезвая действительность стояла перед глазами без изменений.

Помню, как на фоне подобных раздумий и настроений потрясла меня скромная исповедь одной старушки. Ей уже давно пора идти на пенсию, но она продолжает трудиться.

— Приятно, батюшка, сознавать, что получаешь копейку за труды: и для меня хорошо, и родственникам помощь могу оказывать, — нараспев говорила она из-под покрывавшей ее епитрахили.

Меня, как ножом по сердцу: дряхлая старуха видит смысл и радость жизни в труде. А я?! Мне стал ненавистен животно-растительный образ жизни, который ведет духовенство и который, в силу положения, должен был вести и я. Обильно есть, изрядно пить, без меры спать, ничего не делать; постоянно «отмечать» (как правило, пьянством и разгулом) церковные праздники, день посвящения в сан, день свадьбы, день ангела, день рождения попа, их матушек и деток; бесцельно разъезжать на церковных и собственных автомобилях или на такси за церковный счет — вот далеко не полный перечень тех «дел», которыми духовенство любит заполнять свою улиточную жизнь.

С другой стороны, неотразимо влияла настоящая действительность, трудовая жизнь советского общества.

«Что стало бы с обществом и вообще с жизнью на нашей планете, если бы все облеклись в ризы и мантии, если бы все ограничились воздеянием рук и устремлением взоров на небо? — думалось мне. — Кто бы стоял у станков на фабриках, и заводах, опускался в шахты и добывал уголь и руду, поднимался на строительные леса и строил жилища, возделывал поля, изготовлял одежду, совершенствовал технику? Кто бы занимался наукой? И справедливо ли, что всех, кто создает материальные и духовные блага для людей, но не интересуется религией, церковь называет грешниками, «нечестивцами» и предрекает им ад и муки, а тех, кто не принимает участия в общественном труде на общее благо и живет только для себя, для мнимого спасения несуществующей души, церковь называет праведными и сулит им блаженство?»

Гигантское строительство гидроэлектростанций, заводов, шахт! Поднятие целинных и залежных земель и сбор урожаев на них! Исследование Арктики! Выдающиеся достижения советской науки! Развитие реактивной и ракетной техники, химии и медицины! Поднятие культурного и материального благосостояния рабочих и колхозников! И на этом здоровом жизненном фоне… я с библией в руках должен призывать людей к отречению от земных благ, к аскетизму, посту, молитве, слезам… Такое «служение» людям дает мне возможность жить за их счет. Как глупо, нелепо и унизительно для молодого человека XX века! Доверчивых простых людей, которые честно трудятся в меру своих сил, я должен пугать и обманывать сказками о геенне огненной, аде, злых чертях, ангелах, мстительном боге, райском блаженстве! Нет! Это не должно дольше продолжаться! Созревало решение порвать со своим сословием, порвать навсегда с религией вообще.

Я не знаю, есть ли что-либо более трудное и невыносимое, чем душевный разлад, чем сознание, что служишь делу, которое не только отвергнуто разумом и сердцем, но и которое наносит вред обществу? Как нужна была мне моральная поддержка, товарищеское участие! И я нашел эту поддержку вне церковного мира. Я написал давно порвавшему с религией Е. Дулуману, члену Киевского общества по распространению политических и научных знаний. Писал, и не верилось, что он захочет связываться со служителем культа. Но опасения были напрасны. Он ответил теплым письмом, и между нами вновь завязалась регулярная переписка.

20 июля 1957 года меня вызвали в епархиальное управление и сообщили, что я включен в состав группы от ленинградских церквей на VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Москве для встречи с молодыми христианами — участниками фестиваля. Перед отъездом в Москву в актовом зале духовной академии нас собрали на инструктаж. Среди других был задан вопрос: как правильно ответить гостям, если они спросят, как мы, богословы, относимся к учению марксизма-ленинизма? И профессор академии Л. Н. Парийский без обиняков заявил с кафедры:

— Отвечайте так, как оно есть на самом деле: учение марксизма-ленинизма мы отрицаем, ибо оно противоречит церковному учению о мире, человеке и религии.

Встреча с молодыми христианами состоялась в г. Загорске (под Москвой) в Троице-Сергиевской лавре, где помещается Московская духовная академия. Эта встреча лишний раз засвидетельствовала, что религия не может быть объединяющим началом для народов и что до настоящего времени она разобщает людей. Чувствовалось единство, когда речь шла о братстве, мире и дружбе. Но как только начались разговоры о вере, о боге, о догматах, сразу же произошло разделение на православных, католиков, лютеран, англикан, баптистов и т. п.

Здесь же на фестивале я встретился с Е. Дулуманом, которого предварительно известил телеграммой, что буду в Москве. Несколько откровенных бесед с ним очень помогли мне. Очень трудно было вытряхнуть из сознания остатки религиозной, страшно липкой трухи. Кое-что еще удерживало меня от решительного шага. Например, временами тяготела надо мной идея бога (не библейского, нет, а какого-то непонятного, вселенского духа); долгое время жаль было расставаться с основной религиозной идеей о вечности и бессмертии человеческого духа; не мог согласиться с теми, кто чернил образ Христа (хотя и знал уже, что это образ неисторический); казалось непонятным, почему в школах учащихся знакомят с мифами Греции, Рима, а с библейскими мифами — нет. И Е. Дулуман в своих письмах терпеливо и убедительно разъяснял мне, умно и понятно отвечал на задаваемые вопросы.

О моей переписке и встрече с Дулуманом на фестивале стало известно в епархиальном управлении. Меня вызвали туда. Секретарь митрополита протоиерей С. Румянцев расспрашивал меня о Дулумане, а затем и о моей переписке с ним.

То ли в наказание, то ли для испытания меня командировали на две недели в глухой хутор Зажупанье Осьминского района, находящийся в 70 км от железной дороги. Была осень, ежедневно шли дожди. Сообщение с хутором затруднилось. Весь в грязи, измученный, через двое суток я добрался до хутора, где в Михайловской церквушке (священника там не было уже с год) я должен был совершать требы и богослужение. На службе присутствовало пять-десять старух и столько же детишек, а иногда, кроме меня, сторожа и старостихи, никого не было. Я чувствовал себя как в ссылке. Тоска, снедающая тоска не оставляла меня с раннего утра и до поздней ночи. Жил один в большом пустом церковном доме. Ночью было жутко.

— Как вы смотрите на то, что священники жили раньше и теперь живут богато, роскошно, не как миряне? — спросил я Как-то Иустинию Ивановну, старостиху Зажупанской церкви.

— На то они и батюшки, чтобы лучше нас, мирян, жить, — ответила она.

«О святая простота!» — подумал я, и мне стало жаль ее, жаль доверчивых простых людей. А сколько есть их на свете, таких простецов! Они верят, что духовенство в самом деле верит в бога, не подозревая, что священнослужители в абсолютном большинстве только притворяются верующими. Ризы, мантии, рясы, кресты, бороды, длинные волосы и богословствование — это лишь ширма, за которой они скрывают свое подлинное лицо. Да ведь попам-то невыгодно обнаруживать свое неверие, как не выгодно это было и князьям, и царям, и буржуям, которые считали, что «религию нужно сохранить для народа», ибо видели в ней узду, а не что-то божественное. Попы молятся напоказ, для людей — этим ведь живут. А на самом деле они, в основном, — рясоносные безбожники. Посмотрите, как большинство из них ведет себя в алтаре, послушайте, о чем говорят, какие рассказывают анекдоты. Конечно, нет правил без исключений: порядочный священник, искренне заблуждающийся, является именно исключением в церковном мире.

Вернулся я из Зажупанья в Ленинград с окончательно созревшим решением порвать с религией. Я отдавал себе отчет о том, что ломка сложившихся устоев жизни не пройдет безболезненно. Еще в 1952 году поступок Е. Дулумана я считал смертным грехом. Тогда я был еще одиноким, а сейчас у меня семья: жена, двое маленьких детей, престарелая мать, недавно только пережившая трагическую смерть зятя — тоже священника. Однако я чувствовал готовность окончательно порывать с церковью — это было требование разума и совести. Как и следовало ожидать, в семье мое намерение было встречено с ожесточением. Домашние стали запугивать, что если я брошу священство, то меня, не имеющего никакой специальности, нигде не примут на работу, будут осмеивать, колоть прошлым. На помощь были призваны значительные силы в лице родственников, и близких к нашей семье церковников. Отцы иереи, бывшие мои друзья, убеждали остаться и, если нет больше веры, ходить к престолу, как к станку (разницы, дескать, нет, но только у престола денежнее). Я отбивал одну идеологическую атаку за другой. Затем служители престола начали внушать жене, что за моим разрывом с религией скрывается намерение бросить семью на произвол судьбы.

— Только ты можешь удержать его от этого рокового шага, — сказали они ей. И она принимала все меры к тому, чтобы удержать меня в священстве. Я всячески убеждал жену, что порвать с религией — это вовсе не значит отказаться от семьи. Очень тяжело было видеть слезы на глазах моих домочадцев. Плакала мать, плакала жена, плакали ее родители, а с ними и малыши, не понимавшие ничего, но охотно поддерживавшие общий плач. Все убеждали меня, что мой атеизм — временное искушение, напущенное на меня дьяволом. Нередко и мои щеки бороздили слезы. Именно в этот период ломки привычек и порядков по-церковному сложившейся семейной жизни я всем своим существом ощутил страшную тяжесть религиозных уз, с пеленок сковавших меня по рукам и ногам. Сколько усилий надо, чтобы разорвать эти тяжелые узы! Но я непременно должен их разорвать! Казалось, не было в мире силы, которая могла бы удержать меня в тенетах религии хотя бы еще один день. 11 февраля 1958 года я окончательно и открыто порвал с религией.

ПРОШЛОЕ ОСТАЛОСЬ ПОЗАДИ

Трудным и сложным был мой путь от религии к атеизму. От веры к неверию я прошел через фанатизм, сомнения и колебания. Пройдя все стадии религиозного развития — воспитание, образование и служение священником, — я на основании собственного опыта могу сказать, что религиозная идеология вредна не только потому, что она в корне ложна, не содержит в себе ничего научного, но и потому, что она своей мистикой, вероучением и рабской моралью психически калечит человека: засоряет его ум, притупляет чувства, расслабляет волю.

Эта религия психически искалечила семинаристов В. Трутнева, В. Васильева, Н. Миронова, М. Малолетнего, И. Маханьковского, В. Паламарчука и других. Это религия довела до сумасшествия семинаристов П. Карпенко, Д. Туркомана, А. Данильца и других, не говоря уже о многочисленных юродивых, «порченых» женщинах, стремившихся угодить богу и просиживавших ночи над «Апокалипсисом». Это религия доводила и доводит людей до психической ненормальности, до состояния умопомешательства, до изуверства, когда в состоянии экзальтации они кричат, скачут, бьются о землю, истязают себя, приносят в жертву богам отдельные члены своего тела, своих детей или самих себя. Это религия довела супругов Бородиных из деревни Глазатово Кашинского района Калининской области до изуверского убийства своего восьмилетнего сына, «чистую душу» которого отец с матерью принесли в жертву своему искони кровожадному богу.

Не секрет, что религия манит к себе своими обещаниями вечной жизни, своей мнимой таинственностью.

Церковь категорически утверждает (и я этому верил), будто религия вечна, будто есть у человека какое-то врожденное религиозное чувство. И только уже будучи священником, я узнал, что это утверждение противоречит научным данным. Я узнал, что, как и всякая идеология, религия, ее культы и учреждения — явление историческое, преходящее, возникающее и отмирающее при определенных общественных условиях. В течение начального периода человеческой истории люди долгое время не знали никакой религии. Появление религиозных представлений в первобытном обществе стало возможным с развитием мышления и членораздельной речи. Примитивная религия дикаря заключалась в поклонении вещественным предметам, в олицетворении сил и явлений природы, в одухотворении всего окружающего. «Религия, — писал Энгельс, — возникла в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и об окружающей их внешней природе».

В период родового строя каждый род имел своих духобогов. С объединением родов в племенные группы объединялись и родовые божества. С расслоением доклассового общества на богатых и бедных, на рабовладельцев и рабов изменялись и религиозные представления. По образу и подобию земных правителей создавались всемогущие боги, управляющие природой, страной и общественной жизнью. В обществе выделилась целая каста служителей религиозного культа, связанная якобы с богами, но на самом деле — с эксплуататорскими классами, выполняющая якобы волю богов, но на самом деле — волю богачей эксплуататоров.

В классовом обществе религия приобретает разнообразные формы, но христианская церковь учит, будто бы начальной формой религиозных верований был монотеизм, то есть вера в единого бога, и что монотеизм сохранялся только в среде иудейского, «богоизбранного» народа. Это неверно, ибо противоречит всем данным истории и этнографии. Эвгемер, древнегреческий писатель IV—III вв. до н. э., уже правильно понимал причины возникновения монотеизма, когда говорил: «Боги — это цари, обожествленные людьми».

Монотеизму (единобожию) предшествовал политеизм (многобожие), переходной же ступенью явился генотеизм, то есть возвышение среди множества богов одного главного и наиболее сильного бога, вокруг которого был сосредоточен религиозный культ. В период централизованных деспотических монархий древнего мира, например в вавилонской религии, имеются уже представления, что бог Мардук есть всеобъемлющее и могущественное божество, а все другие духи и боги — исполнители его воли. Таким же отражением деспотической организации явился и бог древнего Израиля — воинственный и мстительный библейский Ягве. Древние евреи поклонялись Ягве как своему богу и верили, что существуют и другие боги. Ветхий завет почти на каждой странице предупреждает верующих не служить «иным богам», а только Ягве. Это был период генотеизма. И только на более поздней стадии своего развития, когда окончательно выработался культ единого бога Ягве, иудейская религия стала монотеистической. Единый бог являлся копией деспота — царя. Энгельс по этому поводу сказал: «…единый бог никогда не был бы осуществлен без единого царя…»

Да и в самом тексте библии имеется много аргументов против иудейского монотеизма. Например, еврейское слово «элогим» — боги (множ. число), — которое очень часто встречается на страницах библии, говорит о том, что и евреи, как и все другие древние народы Востока, верили во многих богов. Начальные слова библии на еврейском языке тоже говорят об этом: «В начале сотворили боги небо и землю» (Бытие, I, 1). Или: «И сказали боги: сотворим человека по образу нашему и по подобию нашему…» (Бытие, I, 26). «И сказал Ягве элогим (то есть «Ягве богов», по-русски переведено — «господь бог»): вот, Адам стал как один из нас…» (Бытие, III, 22). И так далее. Христианские переводчики сознательно перевели и переводят слово «элогим» — боги — единственным числом — бог. Позже церковь увидела в этом «элогим» намек на христианскую «троицу». Однако и христианский монотеизм весьма относителен, так как культ трех личностей бога, культ богородицы, духов, святых приближает его к политеизму.

Ничего этого я тогда не знал. Ни в семинарии, ни в академии об этом вообще не говорят. Узнал позже, а до того слепо верил.

Ужасаюсь, когда вспоминаю, что не верил я в вечность мира, в вечность материи, но в вечного бога верил; в бесконечность Вселенной не верил, а в бога бесконечного верил; без сомнений верил, что бог вылепил мужчину из «праха земли», а женщину — из выломанного у мужчины ребра, и не верил, что человек произошел естественным путем от низших существ в результате длительной эволюции и выделился из мира животных благодаря труду.

Опыт подсказывает, что человек верит только в то, чего не знает, чего не представляет себе ясно, чего не понимает. Понимает человек — значит, знает. Никогда знание не называют верой. Вот почему исповедующие ту или иную религию называют себя верующими. Они ничего не хотят знать — они верят… Впрочем, если бы они были последовательны, то им надлежало бы отвергнуть веру. Ведь по учению церкви бог создал человека по образу и подобию своему, а бог все знает, а не всему верит; следовательно, и человек, как образ и подобие бога, должен не верить всему, а знать все. А попы учат наоборот: «Если бы церковь говорила, что не кит Иону, а Иона кита проглотил, то и тогда следует верить». Церковь не заинтересована, чтобы ее чада имели знания. Она стремится удержать их в вере, а для этого преподносит им якобы непостижимые догматы, фактически же — абсурдные вымыслы. Разум не принимает догматов: они необъяснимы, непонятны, лишены здравого смысла. Догматы не подлежат критике, не терпят возражений, принимаются единственно на веру. Действительно, как понять, что бог один, а имеет три лица, не слитные, но и не раздельные? Как понять, что бог — дух, а творит материальный мир и имеет даже плоть и кровь, которыми верующие причащаются? Как понять, что смертная девушка-еврейка из Назарета, шестнадцатилетняя Мария, от голубя рождает бога непорочно, оставаясь девою и после рождения? Как понять, что бог себе в жертву приносит сына своего единородного, то есть самого себя — ведь три лица нераздельны?! Как понять, что бог — вечный, вездесущий, бессмертный дух — страдает, умирает, помещается в гробу, затем воскресает, ест жареную рыбу и пчелиный мед, беседует? Все это абсурдно, дико, непонятно. Ни один богослов не понимает и не может объяснить этот абсурд. Тертуллиан, учитель церкви III века, откровенно признавался, что он верит в христианское учение потому, что оно абсурдно. «Верую, ибо нелепо». А о Христе он так говорил: «Сын божий был распят — не стыдимся, хотя это постыдно; сын божий умер — вполне верим этому, ибо это нелепо; погребенный воскрес — это верно, ибо это невозможно».

Вера в бога, ангелов, дьявола, чертей бытует там, где нет знания вообще или где недостает знания. И я веровал, когда не знал. Я надеялся, что религия, вера даст мне объяснение и ответы на запросы разума. Но обманулся! И я сказал: «Я не знаю, но должен знать». Я узнал, правда, еще очень немного, но, когда верил, не имел, можно сказать, никаких знаний. А узнав, не мог оставаться верующим, не мог оставаться поклонником христианства, не мог оставаться сторонником религии. Узнав, я выступил против того, чему поклонялся, и поклонился тому, чего прежде не знал. Религиозная вера в моем мышлении на долгие годы загородила дорогу познанию, усыпляя разум церковными невежественными объяснениями и ослабляя волю требованием смиренного преклонения перед мнимыми сверхъестественными силами. Истину я пытался найти в религии — в этом моя трагедия.

Теперь я знаю, что в мире нет непостижимых тайн, которыми с детства так усердно запугивали меня родители, старухи, попы, монахи, богомудрые «отцы» в духовных учебных заведениях. В мире осталось еще много непознанного. Кстати, многое из этого непознанного непознано по вине самой религии, по вине ее служителей и поклонников. Сколько тысячелетий различные религии в лице своих служителей не только яростно защищали свое лжеучение, но и вели жестокую борьбу против науки, ученых, мыслителей, сильно тормозя развитие научной мысли.

Редко кто из попов насилует свою волю и разум и верит в догматический абсурд. Да и верующие в наше время уже не те, что были когда-то: они верят, верят, а иногда и сомневаться начнут.

— Как можно представить голубя третьим лицом троицы? Ведь бог — дух, следовательно, бог-отец — дух, бог-сын — дух, но при чем тут еще какой-то дух-голубь? И почему богу-духу посвящен церковью в году один день, а богу-отцу ни одного дня не отведено? — спрашивали меня одни верующие.

— Как это Мария осталась девою после родов? Непорочною?! Но ведь она естественно родила и носила в утробе девять месяцев? И почему Иосиф именуется в евангелиях мужем Марии, а она — женою Иосифа? Откуда у Иисуса Христа братья по плоти? Почему ангел благовествует Марии якобы двадцать пятого марта, а Иосифу — когда уже видна была беременность и Иосиф хотел Марию прогнать как неверную жену? Почему ангел или Мария раньше не поставили в известность Иосифа? Почему является ангел во сне? — спрашивали другие мыслящие люди.

Некоторые верующие отрицали посты, установленные церковью, грубое представление ада, осуждали присутствие бога при брачном ложе, возмущались, что Христа изображают голым.

На основании церковной практики я убедился, что, за исключением редких единиц, верующие — старые и престарелые — очень поверхностно знакомы с учением религии. Молодежь же наша в подавляющем большинстве своем не знакома с религией совершенно и не интересуется ею. Сохранению религиозных верований способствует сила сложившейся привычки, авторитет старших в семье, а также слабость культурной и антирелигиозной работы. Простые верующие считают себя христианами больше по традиции, нежели по убеждению. Все верования их заключаются в исполнении внешних обрядов, а не в понимании догматов и канонов. Они не знают разницы между иноверцами, не знают толком даже своей веры, истории праздников, которые они празднуют (например, ко дню мучеников Маккавеев приурочивают освящение мака), не знают смысла обрядов, но считают своим долгом ненавидеть верующих других религий, сделать им зло, веря, что этим служат своему богу.

Вера их заключается в боязни ада и черта, добродетель — в ненависти к иноверцам (вопреки евангельскому завету «оттрясите прах от ног ваших, если вам не поверят»), в ненависти к материалистической науке.

Мне приходилось слышать, как некоторые молятся. Вместо слов «при Понтийстем Пилате» произносят в молитве: «примостимся стреляти»; вместо «избави мя от лукавого. Яко…» произносят: «Избави меня от лукавого Якова…», вместо «Отче наш, иже еси на небесех» — «Очи наши женися на небесах» и т. п. Как правило, во время молитвословий шепчутся между собой, говорят о самых обыденных вещах: о рынке, о скандалах соседей или о чем-нибудь в этом роде.

Невежество верующих в религиозных вопросах напоминает того средневекового монаха, который, читая в псалтири латинское слово mária (то есть моря), принимал его за имя девы Марии и истово осенял себя крестным знамением. Одна верующая, зная заповедь о непрелюбодеянии, так оправдывала свою связь с диаконом, которого другие называли блудником: «Ведь он не со всеми, а только со мной сожительствует. Какой же он блудник? Блудник тот, кто со многими…»

Начиная с глубокой древности церковники систематически ограждали себя каноническими правилами, что-де никто не должен осуждать священников, все должны слушать их во всем и т. п., потому что они — слуги самого бога, его ставленники на земле. Но верующие теперь мало обращают внимания на эти правила: по заслугам осуждают поступки попов, жалуются на них, крепко ругают, иногда не прочь и отколотить. Например, в одном из приходов Черниговщины верующие хотели остричь попа Феодосия Хоменко; на Смоленском кладбище в Ленинграде верующие несколько раз собирались избить протоиерея Павла Тарасова, но всякий раз ему удавалось бежать. На Одесщине дьячок, не побоявшись канонических правил, подсыпал отравы в «кровь господню» и отравил попа Очеретько. На суде дьячок заявил, будто хотел испытать силу слов Христа, якобы сказавшего, что «если даже что смертное выпьют, не повредит» верующим в него (см. Марк, XVI, 18). Значит, или слова Христа лживы, или поп был неверующим. На Ростовщине дьячок в алтаре перед престолом размозжил череп попу за то, что тот соблазнил его жену.

С полной уверенностью могу теперь сказать: такого христианства, каким его тщатся изобразить церковники, нет! Нет его в практической жизни человека, и, как свидетельствует история, никогда не было. Христианство живет только в церковных книгах и в устах церковников. Слова же и дела их расходятся до бесконечности.

О библии, о евангелиях большинство верующих имеет самые смутные понятия. И тем не менее распространяют молву, что библия — книга святая, богомудрая. Иллюстрацией к тому, какое понятие у верующих о библии, может быть следующий случай. В Соликамске в недавнее время служил диакон Лука Петренко. Как-то на «страстной седмице» после дневного богослужения зашли к нему в церковную сторожку несколько богомолок:

— Спасибо, спасибо, отец Лука! Не даром, знать, вы закончили семинарию — свое-то евангельице нам написали.