Всевочка

Почти задыхаясь, мы с Домахой в пять минут дошли до нашей усадьбы. По дороге я только и успела спросить:

— Что же с нею такое?

— Барыня казалы, мабуть, отруилысь…

Надя лежала на своей кровати бледная точно уже умершая. Иногда она подкатывала зрачки под самый лоб и чуть поворачивала голову то вправо, то влево. Возле неё сидел наш земский врач. Мама стояла в дверях с кувшином в руке. Пахло нашатырным спиртом и чем-то кислым, отвратительным. Одна шторка на окне была спущена, и слышно было, как за ней гудели мухи, и стучала о стекло, должно быть, оса, Потом пришёл с трясущимися руками отец и, кивая головой, несколько раз сказал:

— Ну, теперь всё прошло, всё прошло…

Оказалось, что Надя отравилась раствором сулемы, в семь часов утра, но сейчас же испугалась и подняла крик. Успели дать рвотного и съездить за доктором. Меня же хватились только в десятом часу. К вечеру Надя совсем оправилась. Мне было жаль её, но казалось, что если я с ней ещё поживу, то моим нервам придёт конец. Тяжелее всего пришлось отцу. Вечером с ним случилось что-то вроде лёгкого удара, и потом он целую неделю молчал. Надя не выходила из своей комнаты и тоже молчала. И когда раз Домаха на огороде звонким голосом запела на мотив казачка:

   Ой, мамо, хочу исты,    Та боюсь у погриб лизты…

то мне показалось, что она сошла с ума. Потом я пришла к другому заключению, что, пожалуй, Домаха нормальна, а все мы сошли с ума. Всевочка, спасибо ему, не показывался.

В следующую субботу, вечером, я вошла в комнату к маме и, в первый раз в жизни, совершенно откровенно рассказала ей о том, что случилось неделю назад, и рассказала, как невыносимо тяжела для меня любовь Всевочки. Также в первый раз в жизни я попросила у неё денег на поездку в Москву, чтобы пожить у тётки и попытаться поступить на курсы.

Мама поняла меня. Я положила голову ей на колени, а она тихонько гладила меня по волосам. Ничто не отнимало у меня матери и раньше, но я с четырнадцати лет стала дикой и боялась всякого выражения чувства. Хорошо мне было в этот вечер с мамой. Должно быть, душа моя прощалась с родным домом. Каждая вещь в её комнатке запоминалась особенно ясно.

Огромные связки грибов в углу, выцветшие фотографии в круглых деревянных рамочках, оклеенный золотой бумагой артос перед потемневшими иконами, — всё это теперь кажется особенным, единственным в своём роде, а тогда казалось ненужным и неинтересным.

IV

Я уехала через два дня. У тёти не было детей, и она приняла меня так радостно, как я не ожидала. Немного отдохнув, я начала осматривать город и каждый день находила что-нибудь новое, очень интересное. Третьяковская галерея и театры меня очаровали.

По воскресеньям у тёти собиралось довольно большое общество и молодых, и старых людей. Бывали тут и журналисты, и настоящие писатели, и художники, и военные. Я прислушивалась к разговорам и наблюдала отдельных личностей, и мне приходило в голову, что если вдуматься во внутреннюю жизнь местной интеллигенции, то сейчас же станет понятным, почему сюда — в Москву так рвались чеховские три сестры.

Одно было горе — мне не удалось поступить на курсы; но я решила дождаться следующего учебного года, а пока нашла себе урок в двадцать пять рублей. Этими деньгами я платила тёте за обед, и на совести было весело.

У тёти же я познакомилась со своим мужем Колей. Он был офицер, и это сразу не расположило меня к нему. Шпоры напоминали Всевочку. Тем не менее мы с Колей разговаривали и с каждой новой встречей всё дольше. На меня произвело сильное впечатление его замечательно простое и замечательно ясное доказательство того, что ум и глупость, симпатичность и несимпатичность человека, в подавляющем большинстве случаев, не зависят от его профессии. Я согласилась с этим, но с этого момента начала считать всех артиллеристов умными, потому что Коля был артиллерист.

Затем он убедил меня, что на тот и на другой путь ставят людей, не сами они себя, а воспитание и вся их прошлая жизнь. И хвалить человека за то, что он — присяжный поверенный, а не чиновник, так же нелепо, как и бранить кого-нибудь за то, что он — брюнет, а не блондин. Что каждый находится в колоссальной зависимости от наследственности и денег… И только исключительные индивидуальности могут с этим не считаться, а большинство при неблагоприятности этих условий погибает как мухи без света и тепла…

Я рассказала ему о Наде и Всевочке, — о том, что они мне несимпатичны. И снова Коля доказал мне как дважды два четыре, что Надя со всем её характером есть результат тех условий, которые окружали её с момента зачатия и до настоящего дня.

Прав был Коля или не прав, но слушать его слова мне было очень приятно как хорошую музыку.

После Рождества мы решили повенчаться. Так и сделали.

С тех пор, как я вышла замуж, у меня было тяжело на душе только три раза. В конце января я получила телеграмму о смерти отца. Благодаря гололедице и заносам, она попала ко мне в руки, когда я уже не могла поспеть на похороны. Весной мама написала мне, что наша усадьба и земля проданы с аукциона, и в остатке на долю её и Нади получилось только три тысячи рублей. После Пасхи Надя с мамой тоже переехали в Москву и наняли себе крохотную квартирку на Щипке. В сентябре умерла и мама, и Надя стала жить у нас.

О Всевочке мы с ней никогда не говорили, точно молчаливо условились об этом.

Слава Богу, он перестал мне писать совсем, а только снился. Когда я говорила об этом мужу, он мотал головой и добродушно улыбался.

Я была глубоко убеждена, что не увижу Всевочку уже никогда. И вот теперь, через три года, где-то на краю света, в Никольске, Всевочка опять сидел возле меня. Ужасно это было странно…

V

— А вы давно здесь? — спросил наконец Всевочка.

— Порядочно.

— Боитесь за мужа?

— Вы были в огне, видели всё сами и можете представить себе лучше, есть ли основание бояться.

— Да…

Много прошло времени с тех пор, как мы с ним говорили, но и теперь в наших голосах зазвучала лёгкая пикировка. Надя, охватив колени, сидела не двигаясь. Казалось, будто она увидела выходца с того света и всё ещё не верила своим глазам. Я оправилась скорее и, взяв равнодушный тон, спросила:

— Как вы думаете, скоро окончится война?

— Никто и ничего не может предсказать. Я думаю, что нескоро.

К нашему прошлому мы словно боялись притрагиваться. Всевочка только сказал, что перевёлся в другой полк, чтобы попасть в действующую армию; но и теперь, когда он уже выбыл из строя, ему не хочется возвращаться в Россию. Он посидел ещё с полчаса и стал раскланиваться.

— Заходите, пожалуйста!.. — сказала я.

Мягко звякнули шпоры, и знакомая фигура стушевалась в темноте. Когда мы с Надей вошли в комнату, молчать было уже трудно.

— Ведь это судьба… — с глубоким волнением в голосе произнесла Надя.

— Какая там судьба!.. А если и судьба, то не одного Холодова, а всех военных.

Я поскорее легла спать. Сердце немного тревожилось. На следующий день от Коли получилось хорошее письмо, и прочитав его, я почувствовала потребность быть ласковой со всеми окружающими. Испуганное выражение с лица Нади не сходило. Когда стемнело, Всевочка опять пришёл. Мы пили чай на выходившем в сад балконе. Было так тихо, что лампа не мигала.

— Что же вы думаете делать, когда вернётесь в Россию? — спросила я.

— Ве-ероятно, хозяйничать в деревне. Папаша постарел сильно. Только ещё неско-оро.

— Почему бы вам не уехать теперь на свой счёт? Ведь рана вам не мешает?

— Не меша-ает. Я и сам не знаю… Может, ещё вернусь в полк.

— Да вас не примут.

— Не-е знаю…

Я набралась храбрости и шутливо спросила:

— Ну, а ухаживать вы больше не собираетесь?

— Не-ет… Я теперь стал такой смирнюша… Анненский темляк получил, — неудобно, знаете… — и он тоже засмеялся.

Пробило двенадцать, а Всевочка не уходил. Я выпила ещё стакан чаю, извинилась и пошла спать. Надя осталась с ним вдвоём. И он стал бывать у нас каждый день как и три года назад, но в любви мне не объяснялся и действительно был, по его выражению «смирнюша».

А война всё тянулась. Каждый новый день приносил известия о новых тысячах людей, стёртых с лица земли. Коле везло: он не был даже ранен, хотя участвовал в двух отчаянных сражениях. Я дрожала, читая его письма. Они были коротки как телеграммы, но краткость эта казалась страшнее иной газетной корреспонденции.

Изболевшийся организм часто перестаёт реагировать на самые сильные наркотики. Так и мне казалось, что решительно ничего не может произойти на свете, вне войны, чтобы могло меня взволновать, заинтриговать или удивить.

И действительно, я не была очень поражена, когда однажды вечером Всевочка пожелал мне спокойной ночи, а потом затоптался на месте и не сразу выговорил:

— Д-да, Мария Фёдоровна, я должен ещё вам сказать ба-альшущую новость… Видите ли, мы с Надеждой Фёдоровной хотим пожениться… и в са-амом непродолжительном времени. во-о второй половине августа.

— Вы это серьёзно?

— Са-авершенно серьёзно… — и он как-то беспомощно посмотрел мне в глаза.

В левом ухе у меня зазвенело. Но волнение быстро улеглось. Я подумала: «Это возмездие. Они будут счастливы здесь, возле меня, и, вероятно, уже до конца жизни, тихой и радостной. А я каждый день буду ждать телеграммы или письма, каждый день могу узнать, что Коля уже не существует. Я никогда уже не взгляну на родную усадьбу, на Домаху, на милого нашего деревенского батюшку; а Надя будет жить в пяти верстах от всего этого и полной хозяйкой… А я, может быть, уже никогда не поцелую Колю»… И мне опять стало до крика страшно.

— Ну, что же, это ваше дело. Пошли вам Бог… — ответила я, стараясь произносить слова спокойно.

Всевочка ещё раз как-то церемонно поклонился и ушёл. С Надей мы встретились в спальне. Как будто не произошло ничего особенного. Мы говорили о том, что китаец плохо моет бельё, и следовало бы его отдавать настоящей прачке. Когда Надя легла в постель, то спросила:

— Ты, конечно, уже знаешь?

— Да. Как это случилось?

— Я и сама не понимаю. Он говорил, что у каждого человека, кроме кровных родных, есть ещё родные по духу, и жить без них так же тяжело, как и без родных настоящих. Он говорил, что для него наша семья самое чистое и самое дорогое, что есть на свете, и что весь смысл его жизни…

Надя немного замялась и потом продолжала:

— Ну, он говорил, что лучше бы его убили при Вафангоу, чем жить без… А потом сказал: «Надежда Фёдоровна, я всё помню… Давайте повенчаемся, поедем в родные места… Будем там кататься в санках, а весною соловьёв слушать. Я знаю, и папа будет рад моему выбору. Только скажите: согласны вы или нет, — но сейчас же, теперь же, а не мучьте». Я сказала — да. Всевочка поцеловал мою руку, а затем мы решили, что об этом должна знать и ты.

— Согласись, что твоя свадьба несколько несвоевременна, — сказала я и испугалась от мысли, что Надя может обидеться.

— Но согласись также, что и я имею некоторое право на личное счастье, — ответила она.

Я пожала плечами.

— Поверь мне, дорогая Надя, что никто тебе не желает так искренно счастья как я. Но будет ли оно? Правда, Всевочка очень богат, но этого ещё недостаточно. Кроме того, ты не можешь не сознавать, что всё это произошло так неожиданно, так странно. Я боюсь за тебя.

— А я не боюсь…

С каждой новой фразой голос Нади менялся: из нерешительного, он мало-помалу перешёл в настойчивый, почти упрямый.

Я чувствовала, что она не хочет рассуждать и ухватилась за мысль о замужестве чисто инстинктивно. С этого времени Надя стала гораздо живее и, что меня особенно удивляло, старалась одеваться как можно изящнее. Она сама съездила во Владивосток, купила себе две шляпы, накидку, духов и белые ботинки, которые делали её большую ногу ещё уродливее.

Иногда Надя напоминала мне ребёнка, которому на именины обещали подарить давно желанную игрушку, и с приближением этого дня он со страхом думает: «А что, если эта мечта почему-нибудь не осуществится?»

Она стала худо спать. Однажды мы заговорились до рассвета, и я едва дождалась, пока Надя задремала. Как вдруг под окном раздался хриплый голос китайца, продавца рыбы:

— Ли-пааа!

Надя вскочила на постели и забормотала:

— Что, что?

— Ничего. Манза кричит, — ответила я.

— Господи, как я испугалась!

Она прошла босиком через комнату и, сильно стуча графином о стакан, налила себе воды. Когда она пила, её шея казалась особенно тонкой, а через рубаху виднелись позвонки спинного хребта. Испуганная, растерянная с плоскою грудью, она была ужасно некрасива.

«И через несколько недель Всевочка будет обнимать это тело, — подумала я. — Значит, он любит её душу, и это хорошо. И вот, пожалуй, у Нади будут дети, будет действительно счастье. А Колю могут убить»…

Меня передёрнуло. Я укрылась одеялом с головою, перекрестилась и пробормотала: «Господи помилуй, Господи помилуй!»

VI

Мы начали готовиться к свадьбе, приводили в порядок гардероб Нади и ходили примерять венчальное платье. Всевочка сидел у нас с утра до вечера, но со мной говорил мало, а встречаясь глазами, сейчас же опускал веки. Я ни разу не заметила, чтобы он обнял или поцеловал Надю. Его рука поджила, но кисть её так и не разгибалась и была синеватого цвета. Это обстоятельство, по-видимому, его мало трогало.

От Коли давно не было писем, и я мучилась. Надя мне казалась сумасшедшей, и если бы я вздумала поделиться с нею своим горем, то, вероятно, оно стало бы ещё острее. Причёсываясь утром перед зеркалом, я заметила, как я похудела и подурнела. Весь мир теперь для меня не существовал. Если бы Всевочка и Надя сказали мне, что они решили вместо того, чтобы жениться, друг друга убить, то, кажется, и это бы меня не тронуло. Я послала Коле телеграмму с оплаченным ответом, но ответа не было. Так тянулось ещё целый месяц.

Наконец, пришло письмо. Оно было страстное, любящее, и в один день оживило меня, хотя, читая его, я не могла удержаться от слёз.

В этот год я выучилась двум вещам: плакать и молиться.

У Всевочки не ладилось со священником. Не хватало каких-то документов. Чтобы убедить его окончательно, что он не родственник Нади, Всевочка привёл батюшку ко мне.

— Так не родственник? — переспросил он меня.

— Нет.

— И не свойственник?

— Нет.

— Ох, что-то жених как будто похож на вас…

— На меня? — удивилась я.

— Да, да. Выражение глаз такое и в губах есть что-то общее.

— Уверяю вас, что между нами нет ни малейшего родства.

— Ну, хорошо. Верю, верю… — у него выходило: «Веру, веру»… — А если мне придётся, благодаря вам, сеять муку в монастыре, то нехорошо будет.

— Да нет же…

Всевочка и Надя венчались тридцать первого августа. Шаферами были пожилой уже драгунский ротмистр, взятый из запаса, и стрелок-подпоручик. Из женщин, кроме меня, в церковь пришла только наша знакомая старушка Анна Павловна. У неё сын был уже подполковник и тоже находился в действующей армии. Познакомилась я с ней в церкви, и с ней одной я только и могла говорить и чувствовала, как она понимает мою тоску.

Священник поздравил молодых. Я крепко поцеловала Надю в губы, а Всевочку в лоб; он почтительно приложился к моей руке. Потом я подумала: «Как странно… Если бы ещё два месяца назад мне кто-нибудь сказал, что я поцелую Всевочку, даже в голову, то я бы только искренно засмеялась. Теперь же приходилось убеждаться, что на этом свете всё возможно».

Замужество Нади мало изменило нашу жизнь. Только на кухне, кроме китайца-боя и тараканов, появился ещё денщик и оклеил стену над своей койкой невероятными картинами.

Надину кровать перенесли в другую комнату, и я часто оставалась ночевать у Анны Павловны. Всевочка числился в отпуску и знал, что для службы он больше негоден, но медлил подавать в отставку и не собирался в Россию. Надя была такая же, только иногда, без всякого повода, сильно краснела.