Всевочка

Осень наступила великолепная, какая бывает на южном берегу Крыма в октябре. Коля писал чаще. Последней новостью было известие, что он прикомандирован к одному из корпусных штабов. По тону письма можно было заключить, что Коля этим недоволен; но я радовалась и была убеждена, что там меньше опасности.

Иногда мне делалось стыдно. Припоминалось, что раньше я говорила Анне Павловне, будто меня давят не только мысли о судьбе мужа, а также и о тех тысячах, которые полегли, и ещё полягут в Маньчжурии, и никогда не вернутся домой. Теперь эти тысячи продолжали умирать, а я уже могла думать о том, какое надену платье, когда пойду в церковь. И это происходило только потому, что окрепла моя надежда на спасение дорогого человека.

Случалось, что до слёз хотелось чего-нибудь нового, радостного. Я со злобою смотрела на добродушные лица китайцев и не рассуждая ненавидела, как мне казалось, за глупость переселенцев, добровольно поехавших в этот край.

«Пройтись бы теперь с Колей под руку по Тверской; съездить бы под вечер на лихаче на тихое кладбище Новодевичьего монастыря; посмотреть бы книжку журнала, от которой ещё пахнет типографской краской… Надю и Всевочку всё это ждёт скоро и наверное, а меня не скоро и не наверное. И чего они здесь сидят? Не хотят оставить меня одну? По зачем они мне, со своей странной любовью, и зачем я им?» — думала я.

VII

День Надиных именин Всевочка решил отпраздновать особенно. Он пригласил бывшего у него шафером ротмистра и уговорил меня уехать на целый день, за четыре станции, в так называемую «Седанку», дачную местность, куда на лето переезжают жители Владивостока и Никольска. Я согласилась. Ужасно странным только мне казалось, что здесь, во время войны, могут ещё быть какие-то дачи и дачники.

— Уверяю вас, там чудесно! — горячился Всевочка.

— Воображаю!..

— Н-ну, вот у-увидит-те!

Утром не было пассажирского поезда по направлению к Владивостоку. Но ротмистр и это уладил. Он два раза побывал в управлении дороги, и, в результате, нам обещали прицепить вагон третьего класса к товарному поезду.

Удивительный человек был этот ротмистр. Говорил он мало, а всё улыбался. Сделать кому-нибудь приятное для него было высшим наслаждением. Однажды я в шутку сказала, что мне хотелось бы съесть домашнего сухого варенья. Через два дня ротмистр принёс огромную коробку этого варенья и ни за что не хотел сказать, каким образом он его достал. Пил он много, но совсем не пьянел. Дома он мог только спать и одиночества вообще не выносил. Солдаты его любили и, как я слыхала от Всевочки, называли его между собою Вильгельмом, вероятно, за слишком поднятые вверх усы и огромный рост.

Шестнадцатого сентября, вечером, мы с ротмистром изготовили большую корзину с провизией и вином. На следующее утро я встала рано. Поездка на вокзал, да ещё с вещами, меня взволновала. В этот день я особенно ясно почувствовала, что разум и душа живут в человеке отдельною жизнью. Разум говорил: «Проедете четыре станции, погуляете и назад вернётесь». А душа трепетала и пела: «Наконец-то едем домой, наконец-то мимо опять бегут телеграфные столбы, множество станций минуем, утомимся, а в Москве будем»…

На платформе «Седанки» было пусто. Слева шумел прибой, и открылся огромный залив моря. Мы подозвали носильщика-корейца, так называемого «ирбо», и он, поскрипывая корзиной, пошёл вперёд.

Всевочка бывал здесь и раньше и повёл нас по пути узкоколейной дороги, построенной для вывоза дров из тайги. Идти было удобнее в затылок, и я машинально переступала ногами по шпалам за широкой как стена спиной ротмистра.

Мы перешли по мосткам над узкой, быстрой и чистой речонкой.

— Здесь форели должны быть, — сказал ротмистр, — непременно достану…

За мостом, слева, стоял небольшой домик о трёх окнах, с облупившимися стенами. Его окружал на скорую руку сбитый забор, сквозь доски которого был виден грязный двор и полоскавшийся в луже гусь.

— Это уже дачи начинаются? — спросила Надя.

— Нет, но это замечательная избушка, и в ней живут замечательные люди, — сказал Всевочка.

— Чем же они замечательны?

— Дда… ви-идишь ли, здесь обитает одна женщина, бывшая ссыльнокаторжная и когда-то замечательная красавица, хотя и крестьянка. Ну-с, и вот она жи-ивет, так сказать, с двумя мужьями одновременно, и д-дело в том, что все трое очень довольны. Пришла же она на Сахалин за убийство мужа, которого тоже очень любила. Один из теперешних её мужей — лесной сторож, а другой на железной дороге служит. Я как-то был здесь на охоте и заходил к ним напиться воды, потому всё это и знаю.

— Нечего сказать, молодцы!.. — произнёс ротмистр.

— Подобные истории возможны только в этом, Богом проклятом, краю, — сказала я.

— А мне ка-ажется, что подобные истории возможны везде, где только сердце человеческое умеет любить вовсю… — ответил Всевочка, отчеканивая каждое слово, особенно ясно.

Затем все шли молча, и я была уверена, что каждый из нас в это время думал о той женщине и её двух любовниках. Миновали несколько плохеньких дач, перешли ещё один мост и, двигаясь по долине всё той же речонки, очутились в настоящей тайге.

Я выросла в Малороссии, среди деревьев, цветов и возле воды. И, с тех пор как вышла замуж, видела всё это только из окна вагона. Теперь я глядела вокруг себя, вперёд, и думала, что осень, пожалуй, — самое красивое из времён года.

Справа и слева, густою стеной пестрели ярко-оранжевые, голубоватые, фиолетовые, тёмно-красные и совсем золотые листья. Много их упало на землю, и они мягко шелестели под ногами. Тонкие стволы невысоких и самых разнообразных деревьев почти сплетались. Впереди подымались, к самому небу, гранитные уступы сопки, и ближайшие впадины казались синими, а далёкие — лиловыми. Кое-где, из трещин выступал яркий ствол сосны, широко расставившей свои тёмные ветви. Волнистые контуры сопок резко очерчивались на бледно-голубом, без единого облачка, небе.

Дорожка, по которой мы шли, всё время извивалась и дальше была видна только на несколько саженей. Раза два перебегали фазаны, и слышно было, как шуршали по сухим стеблям их хвосты. Дышалось легко. Запах вяленых листьев щекотал обоняние и точно эфир немного опьянял.

Мы сделали ещё несколько шагов и очутились на просторе, снова возле речонки. Из расщелины, вдруг очутившейся перед нами гранитной стены, сбегала широкой струёй светлая вода. Внизу громоздились большие гранитные обломки, и между ними образовалось озерцо.

Всевочка и ротмистр остановились. Все решили, что лучшего места для отдыха и найти трудно. Ирбо молча поставил корзину на камни и глубоко вздохнул.

Я никак не могла представить себе, что так близко от тех мест, где земля пропитана кровью, а воздух насыщен запахом разлагающихся трупов, — может быть такая красота. Я с жадностью глядела вокруг себя и думала: «Вот такую бы декорацию написать для „Потонувшего колокола“!» [2]

VIII

В первые минуты, когда застучали тарелки, и захлопали пробки, мне стало досадно. Куда только ни явится человек, сейчас набросает окурков, крошек, бумажек и осквернит своим языком молчание гор и деревьев…

— Ну что, правда, здесь хорошо? — спросил Всевочка.

— Невредно, — сказал ротмистр.

— А тебе, Надя, нравится здесь?

— Нравится.

Начали есть и говорили мало. Надя делала Всевочке бутерброды и клала их прямо ему в рот; он ловко подхватывал локтем падавшие кусочки. Раскупорили шампанское и выпили за здоровье именинницы. Надя закашлялась и виновато улыбнулась. Я только пригубила свой стакан. Всевочка и ротмистр выпили почти три бутылки и дали стопочку ирбо, который как и Надя закашлялся. Затем все мы решили ещё пойти вглубь тайги, но не по рельсам узкоколейной дороги, а прямо по тропиночке.

Случилось так, что пока я прятала в корзину стаканы и непочатую коробку консервов, Надя и ротмистр ушли вперёд. Всевочка остался и ждал меня.

— Довольно вам уже хозяйничать, — сказал он, — идёмте гулять…

— Ну, идёмте!

Я спешила и хотела догнать Надю.

— Мария Фё-ёдоровна, куда вы, ей-Богу, так летите? — сказал Всевочка. — Ведь нам не на па-а-жар поспеть нужно. Лучше так: рраз, дваа…

Я ничего не ответила и пошла тише. Тропинка всё суживалась. Наши локти и плечи часто сталкивались. Всевочка предложил мне руку, и я взяла её. Я думала о том, что если на нас теперь нападут хунхузы и убьют, то выйдет так, что наши трупы найдут вместе, и это будет величайшая ирония судьбы над человеческой волей.

— Кажется, с тех пор, как существую на свете, ещё никогда так хорошо себя не чувствовал. Ей-Богу… — сказал Всевочка.

— Просто вы лишнее выпили, и у вас явился некоторый подъём духа.

— Н-нет. Для меня это пустяки…

Мы снова пошли молча. Я сердилась на ротмистра и Надю и думала о том, куда они пропали.

— Мария Фёдоровна, как вы думаете, говорил ли когда-нибудь кто-нибудь любимой женщине самую сущую правду? — спросил Всевочка вдохновенным голосом, и глаза его заблестели.

— Не понимаю вашего вопроса.

— Ну, вот, видите ли, если муж и жена любят друг друга, то можно ли предположить, что он знает всё её прошлое, а она — его, ну и, само собой разумеется, и настоящее?

— Конечно.

— А я вам скажу, что этого никогда не бывает и быть не может. Вот вы думаете, что знаете историю всей жизни вашего супруга; но наверное в ней есть такие уголки, о которых он вам никогда не скажет. Надя тоже думает, что знает мою жизнь, так как она, вся почти, прошла у неё на глазах… И тем не менее, Надя не знает, что женился я на ней только потому, что люблю вас…

Кровь прилила мне в голову. Я до сих пор не могу себе объяснить, почему я, вместо того, чтобы оборвать его, продолжала слушать эти страшные слова.

— …Когда вы вышли замуж, то этим самым для меня была потеряна всякая возможность сделаться близким вам человеком. В тот год я проиграл и прокутил три тысячи наличными и почти столько же сделал долгу, кроме денег, полученных от отца. У меня была на содержании самая красивая женщина во всём городе; обнимая её, я закрывал глаза и представлял себе вас! Я следил по приказам за каждой переменой в службе вашего мужа… Как только я узнал, что вы едете сюда, я с величайшими трудностями добился перевода в полк, который уходил на Дальний Восток. Я люблю жизнь, но смею вас уверить, что мысль о смерти не пугала меня потому, что я надеялся, прежде чем умереть, увидеть вас. Я любил и люблю вас до сумасшествия, а сумасшедшие, как известно, умеют хитрить, кроме того, они — отличные актёры. Разве за эти два месяца я выдал себя хоть одним словом, хоть одним движением? Я вёл себя смирнюшей, слушал Надины глупости, а сам думал о том, как вы теперь раздеваетесь в спальне… Ране своей я даже обрадовался. Подъезжая в вагоне к Никольску, я уже знал наверное, что увижу вас. От одной этой мысли у меня закружилась голова, и я чуть не упал с площадки вагона. Доктор приписал это недавней потере крови, которой, нужно сказать, вышло далеко не так много. Если ваш супруг вызовет меня на дуэль и убьёт, то я буду рад умереть из-за вас. Так или иначе, но теперь я вам близок и по праву родственника, каждый день буду видеть вас, — не мою самую дорогую, не мою…

— Всеволод Николаевич, вы пьяны! — пробормотала я и почувствовала, как гнутся мои колени от страха.

— Н-нет, не моя дорогая, я не пьян, а если и пьян, то только вашим присутствием. Знаете ли вы, что самым сладким моментом в моей свадьбе был ваш поцелуй в голову, он пришёлся почти в щеку, — вспомните; и это я сделал нарочно…

Он крепко сжал своей левой рукой мою руку и хотел её поцеловать, но я рванулась в сторону.

— Всеволод Николаевич! Если вы скажете ещё хоть одно слово или сделаете движение, я закричу. Я буду просить защиты у ротмистра.

Всевочка покраснел до волос, опустил глаза и будто очнулся. Я остановилась и быстро овладела собою. От мысли, что вот-вот из-за деревьев могут показаться ротмистр и Надя, — мне стало жарко. Я старалась говорить тихо, но скоро и отчётливо. Я пользовалась своей властью над ним.

— Дайте мне слово, что вы не произнесёте больше ни звука о том, о чём не имеете нравственного права говорить.

— Даю… — сказал он.

— Мало того, вы должны мне обещать, что исполните всё, о чём я вам сейчас скажу. Обещаете?

— Обещаю… — ответил он и низко опустил голову.

— Ну, смотрите же, иначе я вас буду презирать как совсем безвольного человека. Оставаясь здесь, вы будете, вольно или невольно, издеваться над чувством Нади, — я вам этого не позволю. В недельный срок вы с нею должны уехать в Россию, — скажите, что это необходимо для лечения вашей раны. Затем, Надя никогда не должна узнать о том, о чём сегодня вы имели безумие мне говорить. Только на этих условиях я буду считать вас родственником и буду разговаривать с вами в присутствии третьих лиц, но никогда один на один. А теперь идёмте назад…

Мы повернули. Сердце моё ещё сильно стучало. Теперь для меня не существовало больше ни тайги с разноцветными листьями, ни голубых сопок, ни ясного неба. Почему-то пришло в голову, что, может быть, в эти самые минуты Коля подвергается смертельной опасности.

— А-а-а!.. — пропел сбоку голос ротмистра.

— Вы тут, кажется, без нас, флиртом стали заниматься? Где же вы были? Мы вас искали, искали!..

— А мы вас искали… — сказала я твёрдым голосом.

Надя покраснела и кусала губы. Всевочка срывал с ближайшего дерева листок за листком и молчал. Оказалось, что ротмистр и Надя пошли не прямо, а в сторону, и потому мы их не могли догнать. Я силилась решить вопрос, был ли ротмистр в заговоре с Всевочкой, или всё это вышло случайно?

— Ну, господа, теперь идёмте на станцию… — сказала я. — Ваше шампанское сделало то, что у меня разболелась голова.

Я лгала. Да, лгала. Мучительно это было сознавать.

— Позвольте, милостивая государыня, — сказал ротмистр, — я благородный свидетель того, что вы выпили едва половину стопочки, а от этого не заболит голова и у малого ребёнка.

Я ничего не возразила и подумала: «Он или знал, или предполагает, что Всевочка говорил со мною о своей глупой любви».

Остальная часть дня прошла томительно и неинтересно. Мы очень долго ждали поезда, и все лица были грустны. Радовался один ирбо, который получил в подарок корзину со всем в ней оставшимся.

Ночью я долго не могла уснуть и думала о Всевочке: «Возможно, что в это время он обнимает Надю и мысленно представляет себе меня. И никак этого не узнаешь, и ничего против этого не поделаешь!.. Уезжал бы поскорее с глаз долой»… Никогда он ещё не казался мне таким несчастным и, вместе с тем, таким отвратительным как в этот день.

IX

Всевочка слово сдержал. Но всё время, до их отъезда, было моим сплошным мучением. Мне казалось, что если Всевочка поехал сюда, имея полную возможность остаться в России, если он потерял руку, то косвенно в этом виновата я. Если он женился на старшей себя и нелюбимой женщине, то в этом тоже виновата я. Если, через три-четыре года, Надя станет ещё несчастнее, чем была, то и в этом моя вина. И в то же время я сознавала, что моя воля здесь ни при чём.

Надя оживилась. По вечерам она с любовью устилала газетной бумагой сундуки, чистила бензином Всевочкины тужурки и брюки, а днём ходила по магазинам. Я завидовала ей. Писем от Коли снова не было, а я всё ждала их и по ночам плакала.

Всевочка и Надя уехали в субботу, в три часа дня. На вокзале он ходил скорым шагом, бранил денщика и потерял багажную квитанцию. После третьего звонка мы с Надей крепко поцеловались. Всевочка не поцеловал мне даже руки, но на глазах у него были слёзы. Сдавило горло и у меня. Когда поезд тронулся, то мне казалось, будто двинулось какое-то необычайное погребальное шествие.

Дома жизнь стала невыносимой. Равнодушное выражение лица боя-китайца — злило. Мне опять стало казаться, что я схожу с ума. На дворе захолодало. По вечерам было совсем жутко. Я ужасно обрадовалась, когда однажды, после вечерни, Анна Павловна предложила мне переехать к ней. Как раз в этот день принесли телеграмму от Коли: «Здоров, целую». А я ждала письма, в котором бы он рассказал подробно всё, что там думает и переживает…

У Анны Павловны чувствовалось немного лучше: душевная боль перешла из острой в тупую. В четыре часа мы обедали, а потом зажигали лампу и переходили в гостиную, за круглый, покрытый плюшевой скатертью, стол. Поминутно поправляя очки, Анна Павловна раскладывала пасьянс, а я глядела на дверь и всё ждала, ждала…

1906