Анна, одетая в кровь

— Не могу поверить в то, что ты этому не веришь, — отвечаю я.

Не знаю, почему я веду себя так агрессивно.

— Ну же. Не каждый день в городе кого-то безжалостно разрывают. И в ту самую ночь, после того как я освободил тебя, самого сильного смертоносного призрака в западном полушарии, кто-то обнаруживает недостающие руки и ноги? И это просто чертово совпадение, не правда ли?

— Но это просто совпадение, — настаивает она. Ее тонкие ручки сжимаются в кулаки.

— Ты не помнишь, что недавно произошло? — я широким жестом указываю на дом. — Расчленять тело — это уже как твоя ВК[42].

— Что значит ВК?

Я качаю головой.

— Разве ты не знаешь, что это значит? Ты не понимаешь, что мне придется сделать, если ты продолжишь убивать?

Когда она не отвечает, мой сумасшедший язык продолжает напирать, как танк.

— Это означает, что у меня очень тяжелый момент как у одного персонажа из фильма «Старый Брехун», — рявкаю я.

В ту минуту, как я произношу эти слова, понимаю, что не должен был делать этого. Я выставил себя дураком, но зато это означает, что она поняла суть разговора. Конечно, она должна была.

«Старый Брехун» увидела публика приблизительно в 1955 году. Анна, наверное, застала его, когда он вышел в кинотеатрах.

Она одаривает меня шокированным и обиженным взглядом; не знаю, как другие, но этот заставляет чувствовать себя хуже всего. Тем не менее, у меня не хватает смелости извиниться. Сама мысль, что она убийца, удерживает меня от этого шага.

— Я не делала этого. Как ты можешь так думать? Я не могу сознаться в том, чего не совершала!

Никто из нас больше не говорит ни слова. Мы даже не двигаемся. Анна выглядит разочарованной и сдерживает себя в руках, чтобы не зарыдать. Когда мы смотрим друг на друга, что-то внутри меня щелкает и пытается прорваться наружу. Это чувство поселилось в моей голове и груди, словно кусочки пазла, ну, знаете, когда их нужно составить в одно, поэтому вы пытаетесь дотянуться до них, разбросанных по разным углам. А затем, просто так, они заполняют недостающие прорехи. Так укомплектовано и совершенно, что вы даже секунду назад не могли себе представить, как вообще можно было без них раньше обходиться.

— Извини, — слышу я свой тихий голос. — Это просто… — не знаю, что происходит.

Лицо Анны смягчается, и упрямые слезы начинают отступать. То, как она стоит и тяжело дышит, подсказывает мне, что она хочет оказаться ближе ко мне. Совершенное понимание наполняет воздух между нами, и никто из нас не хочет дышать им. Не могу поверить. Я никогда не был таким раньше.

— Знаешь, ты спас меня, — в конце концов, сообщает Анна. — Освободил. Но, если я теперь свободна, это не означает, что у меня могут быть… — она останавливается. Анна хочет сказать больше. Знаю, что это так. Может, но не желает этого делать.

Я вижу, как она борется с собой, чтобы не приближаться ко мне. На нее опускается хладнокровие, словно пушистое одеяло. Оно тщательно скрывает грусть и молчание любых желаний, о которых можно попросить. Тысячи доводов скапливаются в горле, но я стискиваю зубы. Никто из нас больше не ребенок, и мы не верим в сказки. А если бы верили, кем бы мы стали? Уж точно не Прекрасным Принцем и Спящей Красавицей. Я отрезаю головы убийц, а Анна тянет кожу, пока она не рвется, и дробит кости, словно зеленённые кроны деревьев крошат на маленькие-премаленькие кусочки. Нам бы скорее подошли роли треклятого дракона и злой феи. Я просто знаю это. Но все же должен сказать ей.

— Это несправедливо.

Рот Анны растягивается в улыбке. Мой голос должен звучать с горечью, насмешливо, но я не допускаю этого.

— Знаешь, кто ты? — спрашивает она. — Мое спасение. Мой способ искупить вину. Заплатить за все, что я наделала.

Когда я понимаю, чего она хочет, чувствую, будто мне кто-то заехал в грудь кулаком. Меня не удивил тот факт, что она вынуждена была пойти на свидание, шагая через тюльпаны на цыпочках, но, после всего, что случилось, я никогда не мог себе представить, что она захочет, чтобы ее вот так отшили.

— Анна, — говорю я. — Не проси меня сделать это.

Она не отвечает.

— Для чего все это затевалось? Зачем я боролся? Почему мы провели обряд заклинания? Если ты только собираешься…

— Вернуть твой нож назад, — отвечает она, а затем исчезает в воздухе прямо передо мной, отправляясь в иной мир, куда мне путь не заказан.

Глава 19

С тех пор, как мы освободили Анну, я не высыпался. Много раз мне снились кошмары, в которых фигурировал призрачный образ, нависавший над моей кроватью. И запах сладкого, затяжного дыма. Зато проклятый кот постоянно мяукал в моей спальне. Наверное, что-то должно случиться. Я не боюсь темноты; я всегда спал как убитый и в своих снах попадал в наиболее унылые и опасные места. Я повидал почти все, чего нужно остерегаться в этом мире, и, сказать по правде, худшие из них заставляют меня бояться темноты. Те, что четко видят ваши глаза и не могут забыть, хуже, чем сбивающиеся в кучку черные фигуры в вашем воображении. У мысленного образа слабая память: она ускользает и становится расплывчатой. Глаза же помнят гораздо дольше.

Так почему же я так напуган этим сном? Потому что он был слишком реальным и длился слишком долго. Я открываю глаза и ничего не вижу, но знаю, просто знаю, что, если я опущусь ниже кровати, чья-то гниющая рука высунется из-под нее и потащит меня в ад.

Я пытался обвинять во всех своих кошмарах Анну и затем старался не думать о ней вовсе. Хотел забыть, как закончился наш последний с ней разговор. Как она возложила на свои плечи миссию по возвращению атаме в мои руки, а после того, как это произойдет, я убью ее этим же ножом. Я тут же фыркаю, когда вспоминаю об этом. Потому что как я смогу сделать подобное?

Поэтому этого не произойдёт. Не буду думать об этом, а просто сделаю отсрочку в виде своего нового приятного времяпрепровождения.

Я клюю носом на уроке всемирной истории. К счастью, мистер Баноф никогда не поймет этого, потому что я сижу к нему спиной, а он стоит возле доски и рассказывает о Пунических войнах[43]. Я бы на самом деле послушал его, если бы был в состоянии настроиться на правильную волну. Но все, что я слышу, это бла-бла-бла, поэтому я клюю носом с одним окоченевшим пальцем в ухе и время от времени встряхиваюсь. Затем повторяется все заново.

Когда под конец рассказа звенит звонок, я дергаюсь и в последний раз моргаю, затем поднимаюсь из-за стола и направляюсь к шкафчику Томаса. Я склоняюсь напротив его дверцы, пока он достает книги. Он избегает на меня смотреть. Что-то беспокоит его. Одежда на нем менее неряшливая, чем прежде. Она намного чище, и ему подходит. Он одевается как в Ритце[44] ради Кармел.

— Это гель я вижу на твоей голове? — подразниваю его я.

— Как ты можешь выглядеть таким бодрым? — спрашивает он. — Ты не видел новости?

— О чем ты говоришь? — интересуюсь я, решая играть в невинность. Или проигнорировать. Или оба варианта подойдут.

— Новости, — шикает он. Его голос звучит тише. — Парень в парке. Расчленение.

— Ты думаешь, что это была Анна, — говорю я.

— А ты нет? — спрашивает она у самого моего уха.

Я поворачиваюсь. Кармел стоит с правой стороны от меня. Затем идет дальше и останавливается возле Томаса, и по тому, что я вижу, могу сказать с уверенностью — они уже обсуждали эту тему. Я поражаюсь своей догадке, и это меня немного ранит. Они обсуждали это за моей спиной. Я чувствую себя капризным маленьким мальчиком, который, в свою очередь, очень раздражает.

Кармел продолжает.

— Ты не можешь отрицать, что это чрезвычайное совпадение.

— Не отрицаю. Но это все же совпадение. Она не совершала этого.

— Откуда ты можешь знать? — в один голос спрашивают они оба, и мне неприятно это слышать.

— Эй, Кармел.

Мы резко замолкаем, потому что к нам подходит Кэти со стайкой девушек. Некоторых я не знаю, но две или три девчонки учатся со мной в одном классе. Одна из них, миниатюрная брюнетка с волнистыми волосами и веснушками на лице, мне улыбается. Они полностью игнорируют Томаса.

— Эй, Кэти, — холодно отвечает Кармел. — Как дела?

— Ты все еще собираешься помогать нам с Винтер Формал[45]? Или Сара, Нат, Кэсси и я займемся подготовкой самостоятельно?

— Что значит «помогать»? Я председатель этого комитета, — Кармел в недоумении обводит взглядом всех девчонок.

— Ну, — говорит Кэти, прямо глядя на меня. — Была, перед тем, как стала такой занятой.

Думаю, Томас хотел так же, как и я, скорее отсюда убраться. Это намного неудобней, чем просто разговаривать об Анне. Но Кармел — это сила, с которой нужно считаться.

— Ой, Кэти, ты решила поднять бунт?

Кэти моргает.

— Что? О чем ты говоришь? Я просто спросила.

— Тогда расслабься. До вечеринки еще три месяца. Встретимся в субботу, — она медленно поворачивается, пренебрежительно жестикулируя руками.

Кэти шла эта смущенная улыбка. Она еще немного трещит, а затем говорит Кармел о том, какой симпатичный свитер сегодня на ней одет, перед тем как уйти.

— И обязательно продумай насчет сбора средств! — выкрикивает Кармел. Она смотрит назад на нас и пожимает плечами, извиняясь.

— Офигеть! — выдыхает Томас. — Девчонки те еще сучки.

Глаза Кармел расширяются; затем она ухмыляется.

— Конечно, мы такие. Но пусть это тебя не отвлекает.

Она переводит взгляд на меня.

— Скажи нам, что происходит. Откуда ты знаешь, что это не дело рук Анны?

Я бы хотел, чтобы Кэтти застряла здесь подольше.

— Знаю, — отвечаю я. — Я виделся с ней.

Они обмениваются хитрыми взглядами и считают меня слишком наивным. Возможно и так, но совпадение слишком очевидное. Тем не менее, я провожу время с призраками большую часть своей жизни. Мне на благо постоянно сомневаться.

— Как ты можешь быть таким уверенным? — интересуется Томас. — Мы даже не можем рискнуть? Знаю, что с ней поступили ужасно, но сама она также творила всякую чертовщину, и, возможно, нам следовало бы отправить ее…ну, туда, куда обычно ты их отправляешь. Возможно, это было бы лучшим решением для каждого из нас.

Я очень удивлен речью Томаса, даже если и не согласен с ним, но такой разговор заставляет его ощущать себя неловко. Он начинает переступать с ноги на ногу и поправлять черную оправу очков.

— Нет, — отрицаю категорически я.

— Кас, — вклинивается Кармел, — Ты же не знаешь, навредит ли она кому-либо еще. Она убивала людей на протяжении сорока лет. Не по своей воле. Но, вероятно, тебе не так просто принять истину.

Ее голос похож на рык волка, вкусившего кровь цыпленка.

— Нет, — снова отвечаю я.

— Кас.

— Нет. Обоснуй свое решение, и в чем ты конкретно сомневаешься. Знаешь, Анна не заслуживает того, чтобы оставаться мертвой. Но если я ударю ножом ей в живот…., - я почти заткнул себе рот, но все же продолжаю, — то не имею представления, куда ее отправлю.

— Если мы предоставим тебе доказательства…

Теперь я принимаю оборонительную позицию.

— Держитесь от нее подальше. Это моя проблема.

— Твоя? — рявкает Кармел. — Это перестало быть твоей проблемой, когда ты попросил нашей помощи. Не только ты оказался в опасности, застряв той ночью в доме. И сейчас ты не имеешь права нас игнорировать.

— Знаю, — отвечаю я и вздыхаю. Я не знаю, как им объяснить. Просто хочу, чтобы мы стали ближе, чтобы они оставались моими друзьями подольше, так что, думаю, они догадываются, что именно я пытался им сказать. Я также хочу, чтобы Томас яснее читал мысли. Может, в данный момент он этим и занимается, потому что замечаю, как он накрывает руку Кармел своей и шепчет ей о том, что мне типа нужно немного времени. Она смотрит на него, как на чокнутого, поэтому отступает назад.

— Ты всегда ведешь себя так с призраками? — спрашивает он.

Я смотрю на шкафчик позади него.

— О чем ты говоришь?

Его проницательный взгляд ощупывает мою голову на наличие каких-либо секретов.

— Не знаю, — после секунды колебания отвечает тот. — Ты всегда такой…пуленепробиваемый?

Наконец, я смотрю ему в глаза. На моем языке вертится признание, пока мы стоим посреди дюжины студентов, проходящих по коридорам и спешащих на третий урок. Когда они проходят мимо нас, я слышу обрывки их разговоров. Они звучат так обыденно, что мне приходит в голову, будто я никогда не участвовал в таких разговорах. Жаловаться на учителей или размышлять, что же делать в пятницу вечером. У кого для этого найдется время? Я бы, например, хотел поговорить об этом с Кармел и Томасом. Я бы хотел спланировать вечеринку или решить, какой ДВД фильм взять напрокат и в чьем доме посмотреть его.

— Может, ты расскажешь нам об этом чуть позже, — сообщает Томас, и вот в его голосе слышатся знакомые нотки. Он знает, и я рад этому.

— Мы должны придумать, как вернуть твой атаме назад, — предлагает он.

Я слабо киваю. Что бы сказал мой отец? Из огня да в полымя. Он радовался жизни, полной подвохов.

— Кто-нибудь видел Уилла? — интересуюсь я.

— Я пыталась несколько раз дозвониться до него, но он не берет трубку, — отвечает Кармел.

— Я хочу увидеться с ним, — с сожалением в голосе сообщаю я. — Мне нравится Уилл и знаю, как он, должно быть, разочарован. Нож не должен находиться у него. Ни в коем случае.

Внезапный звонок информирует нас о начале третьего урока. Мы не заметили, как опустел коридор, и теперь здесь наши голоса звучат громко. Мы просто не можем стоять здесь кучкой; рано или поздно нас может засечь чересчур прилежный дежурный по школе. Но все, что нам нужно с Томасом, это читальный зал, и почему-то я не уверен, пойдем ли мы туда.

— Хочешь угробить нас? — спрашивает он, читая мои мысли — или просто старается выглядеть обычным подростком с прикольными идеями.

— Точно. Что насчет тебя, Кармел?

Она пожимает плечами и отдергивает свой джемпер кремового цвета, обтягивающий плечи.

— У меня сейчас алгебра, но кому это нужно? Кроме того, я еще ни разу не пропускала этот урок.

— Класс. Тогда давайте что-нибудь захватим перекусить.

— Коробку суши? — предлагает Томас.

— Пиццу, — Кармел и я выпаливаем одновременно, а он тем временем ухмыляется. На душе у меня легко, когда мы идем по коридору. Меньше чем через минуту мы выйдем из школы и попадем на холодный ноябрьский воздух, и каждому, кто попытается нас остановить, мы покажем средний палец.

А затем кто-то стучит по моему плечу.