Анна, одетая в кровь

— Я убью ее, — клянется Уилл, затем поворачивается и убегает, забирая с собой мой атаме.

Что-то внутри меня, нечто детское и первородное. Это как в сцене из «Волшебника страны Оз», когда дамочка засовывает собаку в свою велосипедную корзинку и уезжает. Ноги говорят мне бежать за ним, схватить его и забрать нож обратно и никогда больше не упускать из виду. Но тут ко мне обращается Кармел:

— Ты уверен, что он не может убить ее? — спрашивает она.

Я оборачиваюсь. Она опустилась на пол рядом с Анной; у нее хватило смелости дотронуться до нее, держать за плечи и осматривать рану, которую нанес Уилл. Идущая из нее черная кровь создает странный эффект: черная жидкость смешивается с кровью ее платья, расползаясь, словно чернило, капнувшее в красную воду.

— Она так слаба, — шепчет Кармел. — Думаю, она действительно ранена.

— Разве так и не должно быть? — спрашивает Томас. — Я хочу сказать, я не на стороне Уилла, но я-не-против-выступить-за-присвоение-Эмми-Розенбергу, разве мы тут не для этого? Разве она все еще не опасна?

Ответы: да, да и да. Я это знаю, но, кажется, не могу мыслить верно. Девушка у моих ног повержена, мой нож исчез, а картинки из Как Убить Свою Дочь все еще проигрываются в моей голове. Здесь все случилось — здесь закончилась ее жизнь, где она стала монстром, где ее мать провела ножом по ее горлу и прокляла ее вместе с платьем и… я прохожу глубже в гостиную, уставившись на половицы. Затем я начинаю топать. Бью ногой по доскам, прыгаю вверх и вниз, ищу какую-нибудь дырочку. Безрезультатно. Я глуп и недостаточно силен. Даже не знаю, что я делаю.

— Это не та, — говорит Томас. Он смотрит на пол, а затем указывает на половицу слева от меня.

— Вот та. Тебе нужно чем-то поддеть ее.

Он встает и выбегает за дверь. А я-то думал, что у него сил не осталось. Этот парень умеет удивлять, и он чертовски полезен, потому что, вернувшись через сорок секунд, он несет с собой лом и монтировку. Вместе мы поддели половицу, — на первых порах она не двигалась с места, — а затем медленно ломаем дерево. Я использую лом, чтобы приподнять широкий конец, и падаю на колени. Дыра, которую нам удалось сделать, темная и глубокая. Я не знаю, как она там оказалась. По идее, мне стоит искать подвал или какие-нибудь стропила, но там лишь мрак. Я с мгновение колебался, а затем опустил руку в дыру, почувствовав всю ее глубину и холод. Я уже было подумал, что был неправ и действительно глуп, как вдруг мои пальцы зацепили это. Ткань кажется жесткой и холодной на ощупь. Может, немного влажная. Я достаю ее и распрямляю на полу, где она была напитана и проклята шестьдесят лет назад.

— Платье, — выдыхает Кармел. — Что…?

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Я иду к Анне. Понятия не имею, какой эффект произведет на нее платье, если вообще произведет. Сделает ли это ее сильнее? Излечит ли? Если его поджечь, испарится ли оно как дым? У Томаса наверняка была бы идея получше. Вместе с Морфраном они бы нашли правильный ответ, а если нет, то это сделал бы Гидеон. Но у меня нет на это времени. Я опускаюсь на колени и подношу запятнанную ткань к ее глазам. С секунду она никак не реагирует. Затем она резко встает на ноги. Я поднимаю кровавое платье вслед за ней, пытаясь удержать его на уровне глаз. Чернота отступила: чистые и любопытные глаза Анны светятся на лице монстра, и, по какой-то причине, это сбивает с толку больше всего. Моя рука трясется. Она стоит передо мной, не парит, просто смотрит на платье — мятое, красное, а в некоторых местах остались белые пятна. Все еще неуверенный, что я делаю или что пытаюсь сделать, я собираю подол платья и натягиваю на ее темную, извивающуюся голову. Что-то мгновенно происходит, но непонятно, что именно. В воздухе появляется напряжение и холод. Это трудно объяснить, будто в комнате подул ветер, но ничего не двигается. Я надеваю старое платье поверх ее кровоточащего и отхожу. Анна закрывает глаза и глубоко вдыхает.

Полосы черного воска все еще липнут к ткани в тех местах, где капали свечки во время проклятия.

— Что происходит? — шепчет Кармел.

— Не знаю. — отвечает за меня Томас.

Мы наблюдаем, как платья начинают бороться друг с другом, капающая кровь и чернота пытаются соединиться в одно целое. Глаза Анны закрыты. Руки сжаты в кулаки. Я не знаю, что сейчас произойдет, но что бы это ни было, оно происходит быстро. Каждый раз, как я моргаю, передо мной предстает новое платье: белое, красное, почерневшее и с каплями крови. Его масло и краски погружаются в землю. А затем Анна откидывает назад голову, и проклятое платье начинает крошиться, превращаясь в пыль у ее ног. На меня смотрит темная богиня. Длинные черные завитки колышутся на ветру. Вены на ее руках и шее перестали проявляться. Ее платье белое и чистое. Рана от моего ножа исчезла. Она неверующе прикладывает руку к своей щеке и смущенно переводит взгляд с Кармел на меня, а затем к Томасу, который делает шаг назад. Затем она медленно поворачивается и идет к открытой двери. Как раз перед тем, как выйти, она оглядывается через плечо и улыбается мне.

Глава 17

Это то, чего я хотел? Освободить ее. Я просто отпустил призрака; я был послан для того, чтобы освободить ее из заточения. Она мягко ступает по крыльцу, касаясь пальцами ног ступеней и глядя в темноту. Она выглядит, как и любое другое животное, выпущенное из клетки: осторожной и полной надежд. Ее пальцы касаются дерева согнутых перил, как будто бы это самая замечательная вещь, которую она когда-либо ощущала. Часть меня рада этому. Часть меня знает, что она не заслужила того, что с ней произошло, и я хочу дать ей больше ощущений, чем это сломанное крыльцо вызывает в ней. Я хочу вернуть ей всю жизнь назад, начиная с сегодняшнего вечера. Но другая часть меня понимает, что в подвале находятся тела и украденные души, и это была не их вина. Поэтому я не могу вернуть Анне всю жизнь назад, потому что она давно ушла. Может быть, я совершил ужасную ошибку.

— Думаю, нужно выбираться отсюда, — тихо сообщает Томас.

Я смотрю на Кармел, и она кивает, поэтому я иду к двери, пытаясь встать между друзьями и Анной, хотя и не совсем понимая, как буду защищать их без своего ножа. Когда она слышит, как мы выходим через дверь, поворачивается и смотрит на меня с изогнутой бровью.

— Все в порядке, — говорит она. — Я сейчас не наврежу им.

— Уверена? — интересуюсь я.

Она переводит взгляд на Кармел. Кивает.

— Да.

Позади себя я слышу, как Томас и Кармел дружно выдыхают и неловко выглядывают из-за моих плеч.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Она на минуту задумывается, пытаясь яснее выразиться.

— Я чувствую…себя нормально. Разве такое возможно?

— Наверное, частично возможно, — выпаливает Томас, а я легонько бью его под ребра. Но Анна улыбается.

— Ты спас его, в тот раз, — говорит она, внимательно изучая Томаса. — Я помню тебя. Ты вытащил его тогда из дома.

— В любом случае, я не думаю, что ты его вообще когда-либо убьешь, — отвечает Томас, но кое-где на щеках начинает проступать краска. Ему нравится сама идея, что он ведет себя словно герой. Ему нравится, что все это разворачивается перед глазами Кармел.

— Почему? — спрашивает Кармел. — Почему ты не собираешься убивать Каса? Почему ты выбрала Майка вместо него?

— Майк, — мягко проговаривает Анна. — Не знаю. Может быть, потому что он показался мне злодеем. Я знала, что они тогда обманули Каса, и догадывалась об их жестоких намерениях. Возможно, я…пожалела его.

Я фыркаю.

— Пожалела? Я не мог отбиться от тех парней.

— В моем доме они ударили тебя по затылку доской, — Анна опять смотрит на меня с изогнутой бровью.

— Ты все время говоришь слово «возможно», — прерывает нас Томас. — Ты не знаешь наверняка?

— Нет, — отвечает Анна. — Не уверена. Но рада, что это так, — добавляет она и улыбается. Она еще что-то хотела добавить, но смотрит в сторону, не понимая, что именно ощущает — замешательство или смущенность.

— Мы должны идти, — говорю я. — Это заклинание высушило нас. Мы должны все отдохнуть.

— Но вы же вернетесь? — интересуется Анна, будто думая, что никогда меня больше не увидит.

Я киваю. Я вернусь, чтобы сделать то, чего не знаю. Я понимаю, что не позволю Уиллу пользоваться моим ножом, и не уверен насчет ее полной безопасности, пока он находится у него. Но глупо так думать, потому что кто скажет, что она в безопасности, если бы у меня и был нож? Мне нужно немного поспать. Нужно прийти в себя, собраться с силами и некоторые события переосмыслить.

— Если меня не будет в доме, — сообщает Анна, — позови меня. Я не буду далеко удаляться от него.

Сама мысль, что она будет бродить вокруг Тандер-Бэй, не сильно взволновала меня. Я не знаю, на что она способна, но часть моего сознания нашептывает мне, что меня обманули, но сейчас не могу с этим ничего поделать.

— Это победа? — спрашивает Томас, когда мы идем вдоль подъездной дорожки.

— Не знаю, — отвечаю я, но чувство такое, словно, черт возьми, никто еще такого не ощущал.

Моего атаме нет. Анна свободна. Единственное, что подсказывает мне сердце, это еще не конец. Теперь я ощущаю пустоту, не только в заднем кармане брюк или на плече, но и вокруг себя также. Я чувствую себя слабее, словно из моих тысячных ран вытекает энергия. Тот засранец забрал мой нож.

— Томас, я не знала, что ты можешь говорить по-фински, — сообщает Кармел позади меня.

Он криво усмехается.

— Не могу. Кас, это все дело в чертовом заклинании, которое ты достал. Уверен, я бы хотел встретиться с поставщиком, который дал его тебе.

— Однажды я познакомлю вас, — я слышу себя со стороны. Но не сейчас. Гидеон последний человек, с которым я бы хотел сейчас разговаривать, при этом потеряв нож. Мои барабанные перепонки вот-вот лопнут от их крика. Атаме. Наследство моего отца. Я должен как можно скорее вернуть его назад.

* * *

«Атаме нет. Ты потерял его. Где он?» — он душит меня за горло и вдавливает в подушку, требуя ответа. «Дурак, дурак, ДУРАК».

Я просыпаюсь, покачиваясь, и оказываюсь в вертикальном положении на кровати, словно Рокэм&Сокем Робот[38]. В комнате никого нет.

«Конечно, никого; не будь глупцом», я использую то же слово, которое вывело меня из состояния сна. Я только наполовину проснулся. Моя память все еще не желает отпускать момент, когда он душит меня пальцами. Я до сих пор не могу разговаривать. В моей груди что-то сжимается. Я делаю глубокий вдох, а когда выдыхаю, слышу свой резкий, близкий звук схожий с рыданием. Мое тело преисполнено пустотой, которая должна заполниться моим ножом. Сердце учащенно бьется.

Был ли это мой отец? Мыслями я возвращаюсь на десять лет назад, и в моем сердце тут же разрастается вина ребенка. Но нет. Так не должно быть. В своем сне я слышу креольский или Каджунский[39] акцент, а мой отец вырос в Чикаго, штате Иллинойс. Это был просто еще один сон, как тысячи других, и, по крайней мере, я знаю, откуда он пришел. Не нужен и фрейдистский толкователь, чтобы понять, как я себя хреново чувствую без атаме.

Тибальт вскакивает на мои колени. В лунном свете через окно я почти вижу бледно-овальный Ирис[40]. Он кладет лапу на мою грудь.

— Да, — говорю я. В темноте звук моего голоса звучит резко и слишком громко, но он рассеивает мой сон полностью. Он был настолько ярким. Я до сих пор помню едкий, горький запах что-то вроде дыма.

— Мяу, — мурлычет Тибальт.

— Больше никакого сна, Тесей Кассио, — соглашаюсь я, поднимая кота и спускаясь по лестнице.

Когда я оказываюсь внизу, варю себе кофе и паркую свою задницу на кухне. Моя мама оставила банку с солью для атаме одну наряду с чистой тканью и маслом, чтобы натереть его хорошенько и сделать как новеньким. Он где-то там. Я чувствую. Я ощущаю, как он находится в чьих-то руках, которые до этого никогда к нему не прикасались. У меня начинают проноситься кровожадные мысли насчет Уилла Розенберга.

Мама спустилась тремя часами позже. А я до сих пор сижу на стуле и смотрю на банку, пока луч света не проникает на кухню. Один или два раза моя голова соскальзывает со столешницы и возвращается на свое место, но я уже выпил половину кофейника, поэтому чувствую себя хорошо. Мама закутана в синий халат, а ее волосы выглядят утешительно-спутанными. При виде меня она внезапно успокаивается, даже когда смотрит на пустую банку с солью и закрывает ее крышкой. Какой вид должен быть у моей матери, которая выглядит по-домашнему и является любительницей танцев Маппет-шоу?

— Ты украл моего кота, — сообщает она, наливая себе чашку кофе.

Тибальт, должно быть, чувствует мое волнение; он трется о мои ноги, что обычно делает только для моей мамы.

— Слышишь, забери его, — говорю я, пока она идет к столу. Я подсаживаю его. Он не останавливается шипеть, пока она кладет его на свои колени.

— Не повезло вчера вечером? — спрашивает она и кивает на пустую банку.

— Не совсем, — отвечаю я. — Повезло наполовину. В двух моментах.

Она сидит со мной рядом и слушает, как я повествую ей, ничего не тая. Я рассказываю ей о том, что видел, что узнал об Анне, как я разорвал круг и освободил ее. Я заканчиваю рассказ худшим событием: мой атаме украл Уилл. Мне сложно смотреть на нее, когда я рассказываю эту часть события. Она пытается контролировать выражение своего лица. Не знаю, значит ли это, что ее разочарование прошло, или наоборот, знает ли она, что такое потеря и как он важен для меня.

— Не думаю, что ты совершил ошибку, Кас, — мягко отвечает она.

— Но мой нож…

— Мы вернем его назад. Если нужно, я позвоню матери этого парня.

Я тяжело вздыхаю. Она только что перешла черту крутой мамы и стала королевой.

— Но как ты планируешь поступить, — продолжает она, — с Анной? Не думаю, что это было ошибкой.

— Моя цель заключалась в том, чтобы убить ее.

— Разве? Может, ты должен был всего лишь остановить ее? — она откидывается назад на стул, сжимая кружку кофе обеими руками.

— То, что ты делаешь — и делал твой отец — никогда не рассматривалось как возмездие. Речь идет даже не о жажде мести или о чаше весов, склоненной не в твою сторону. Это не твой долг.

Я провожу рукой по лицу. Мои глаза слишком устали, чтобы смотреть прямо перед собой. Мои мысли слишком утомились, чтобы ясно думать.

— Но ты остановил ее Кас, не так ли?

— Да, — отвечаю я, но не знаю как. Все случилось слишком быстро. Я действительно уничтожил темную сторону Анны или просто позволил ей скрыть ее?

Я закрываю глаза.

— Не знаю. Думаю, что это так.

Моя мама вздыхает.

— Перестань пить кофе, — она отбирает у меня чашку. — Возвращайся назад в постель. А затем пойди к Анне и выясни, кем она теперь стала.

* * *

Я много раз наблюдал за сменой сезонов. Когда ты не отвлекаешься на школу и друзей, на то, какой фильм выходит на следующей неделе, у тебя появляется много времени, чтобы наблюдать за деревьями. Осень в Тандер-Бэй намного красивее, чем где-либо еще. На улице становится красочно. Суетливо. А также более ветрено. Один день выдается холодным и влажным, с линией серых облаков, а другие дни выглядят как сегодня, где солнце светит, как в Июле, и ветер настолько легкий, что подхватывает листья, словно блестки, и кружит их.

Я взял машину мамы. Теперь я еду к Анне после того, как высадил маму возле магазина в центре города. Она сказала, что назад домой ее подвезет друг. Я рад был услышать, что у нее появились друзья. Будучи от природы спокойной и открытой, ей с легкостью удалось их завести. В отличие от меня. Не думаю, что вел себя как мой отец, но я замечаю, что действительно не могу вспомнить об этом и это беспокоит меня, поэтому я не слишком нагружаю свои мысли. Я бы предпочел верить, что память где-то там, прямо под поверхностью, будь оно на самом деле так.

Пока я направляюсь к дому, замечаю тень, движущуюся с западной стороны. Я закрываю глаза, так как они слишком устали…пока тень не меркнет и не показывает свою бледную кожу.

— Я далеко не отходила, — говорит Анна, когда я подхожу к ней.

— Ты скрываешься от меня.

— Я сразу не была уверена, кто это. Я должна быть осторожной. Не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел. Даже если теперь и означает, что я могу покинуть этот дом, я все равно мертва, — она пожимает плечами.

Она такая открытая. Все вокруг, должно быть, приносит ей вред и не подлежит пониманию.

— Я рада, что ты вернулся.

— Мне нужно знать, — говорю я, — опасна ли ты все еще.

— Нам лучше зайти внутрь, — отвечает она, и я соглашаюсь.

Кажется странным видеть ее на улице под лучами солнца, озирающейся на весь мир, как девушка собирает цветы ясным днем. Кроме того, каждый может внимательнее приглядеться и увидеть, что она в состоянии носить не только белое платье.

Она ведет меня в дом и закрывает дверь, словно доброжелательная хозяйка. В доме тоже что-то изменилось. Серый свет исчез. Отчетливые бесцветные лучи солнца пробиваются сквозь окна, хотя этому и препятствует грязь на стекле.

— Это все, что тебя волнует, Кас? — спрашивает Анна. — Тебя интересует, буду ли я продолжать убивать снова? Или же ты хочешь знать, в состоянии ли я это делать?

Она держит руку перед своим лицом, и темные вены оплетают пальцы. Ее глаза чернеют, а платье окрашивается кровью и проступает сквозь белую ткань намного сильнее, чем раньше, повсюду разбрызгивая капли.

Я отпрыгиваю в сторону.

— О Боже, Анна!