Анна, одетая в кровь

— Анна! — зовет женщина, и она тут же появляется из холла в верхней части лестницы.

— Да, мама.

Ее мать зажимает платье в кулаке.

— Что это?

Анна выглядит пораженной. Она хватается за перила.

— Где ты его взяла? Как его нашла?

— Оно было в ее комнате, — это опять он, выходящий из кухни. — Я слышал, как она говорила, что работала над ним. Я нашел его для твоего же блага.

— Это правда? — требовательно спрашивает мать. — Для чего оно нужно?

— Для танцев, мама, — сердито отвечает Анна. — Школьных танцев.

— Вот это? — мать держит платье, растягивая его обеими руками. — Для танцев? — она трясет им в воздухе. — Шлюха! Ты не пойдешь на танцы! Испорченная девчонка! Ты не покинешь этот дом!

Наверху лестницы, я слышу мягкий, мелодичный голос. Оливковой кожи женщина с длиной черной косой берет Анну за плечи. Это, скорее всего, Мария, швея, подруга Анны, которая оставила свою дочь в Испании.

— Не сердитесь, миссис Корлов, — поспешно говорит Мария. — Это я помогла ей. Это была моя идея. Сшить что-нибудь милое.

— Ты, — шипит миссис Корлов, — Ты сшила наихудшее платье. Нашептываешь свою испанскую дрянь на ушко моей дочери. Когда ты приехала, она стала слишком своевольной. Можешь этим гордиться. Я не позволю тебе больше шептать. Убирайся из моего дома!

— Нет, — кричит Анна.

Мужчина подходит к своей невесте.

— Мальвина, — произносит он. — Мы не должны переступать границы.

— Молчи, Элиас! — шипит Мальвина.

Теперь я начинаю понимать, почему Анна не могла рассказать матери о приставаниях Элиаса.

События этой сцены ускоряются. Я, скорее, больше чувствую, чем вижу, что происходит. Мальвина бросает платье Анне и приказывает сжечь его. Она бьет ее по лицу, когда Анна просит оставить Марию в доме. В прошлом она плачет, но реальная Анна шипит, когда наблюдает за нами с черной кипящей кровью, разгоняемой по венам.

Время мелькает перед глазами, и вот уже я пристально наблюдаю за Марией, как она оставляет дом с одним чемоданом в руках. Я слышу, как Анна спрашивает у подруги, что же ей дальше делать и просит не покидать ее. Затем за окном становится темно, кроме одной-единственной зажженной лампы.

Мальвина и Элиас находятся в гостиной. Мальвина что-то вяжет из черно-синей пряжи, а мужчина читает газету, покуривая трубку. Они жалко выглядят, даже при своем обычном укладе жизни. Их лица вялые и скучные, а губы сжаты в тонкие, жесткие линии. Не имею понятия, как происходило ухаживание за этой женщиной, но, вероятно, оно было таким же интересным, как просмотр игры в боулинг по телевизору.

Своим сознанием я тянусь к Анне, — все мы — и, когда взываем к ней, она появляется на лестнице. У меня появляется странное желание зажмурить глаза, пока я не окажусь в состоянии открыть их снова. На ней белое платье. Платье, в котором она умерла, но оно не выглядит таким, каким его видел я.

Девушка, находящаяся у подножия лестницы, держащая в руках матерчатый мешок и наблюдающая за удивленным возрастающим яростным выражением на лицах Мальвины и Элиаса, выглядит невероятно живой. Ее плечи выглядят ровными и сильными, а темные волосы спускаются волнами по спине. Она поднимает подбородок. Я бы хотел видеть ее глаза, потому что знаю, что они кажутся грустными и одновременно ликующими.

— Ты думаешь, что делаешь? — требовательно спрашивает Мальвина. Она с отвращением смотрит на свою дочь, будто не узнавая ее. Воздух вокруг нее дрожит, и я чувствую дуновение силы, о которой недавно упоминал Томас.

— Я собираюсь пойти на танцы, — спокойно отвечает Анна. — И не вернусь домой.

— Никаких танцев, — ледяным тоном говорит Мальвина, поднимаясь с кресла, будто собираясь преследовать добычу. — Ты никуда не пойдешь в этом отвратительном платье.

Она подходит к своей дочери, щурясь и тяжело глотая, словно больна.

— Ты одета в белое, как невеста. Скажи мне, какой мужчина женится на тебе после того, как ты позволяешь школьникам заглядывать под твою юбку, — она отклоняет голову назад, как змея, и плюет в лицо Анны. — Твой отец умер бы со стыда.

Анна не двигается. Единственное, что выдает ее эмоции, как грудь ее быстро поднимается и опускается.

— Папа любил меня, — мягко отвечает она. — А ты нет, и я не знаю почему.

— Испорченные девчонки такие же бесполезные, как и глупые, — говорит Мальвина при взмахе руки.

Я не понимаю, что она имеет в виду. У нее слабый английский. Или, может быть, она просто глухая. Предполагаю, что скорей всего так. В горле я ощущаю желчь, пока смотрю и наблюдаю за развернувшейся здесь сценой. Я никогда раньше не слышал, чтобы так разговаривали с ребенком. Я хочу протянуть и пожать ее руку, пока до нее не дойдет смысл сказанного. Или, по крайней мере, я не слышу, как что-то трещит.

— Отправляйся наверх и сними его, — приказывает Мальвина. — И принеси сюда, я сожгу его.

Я вижу, как рука Анны туго обхватывает сумку. Все, что у нее есть, спрятано в небольшом коричневом мешке и перевязано веревкой.

— Нет, — спокойно отвечает она. — Я ухожу отсюда.

Мальвина смеется. По дому разносится раздраженный, охрипший звук. Чернота наполняет ее глаза.

— Элиас, — говорит она. — Отведи мою дочь в комнату. И сними с нее это платье.

«О, Боже», — думает Томас. Уголком глаза я замечаю, как Кармел накрывает ладонью свой рот. Не хочу наблюдать за этим и не хочу знать. Если этот мужик дотронется до нее, я разорву круг. Не имеет значения, если это просто ее память; если мне нужно знать. Я просто сломаю ему шею.

— Нет, мама, — в ужасе проговаривает Анна, но когда Элиас приближается к ней, она старается держаться от него на расстоянии.

— Я не позволю ему приближаться ко мне.

— Я скоро стану твоим отцом, Анна, — сообщает Элиас.

Его слова вызывают в моем животе боль.

— Ты должна повиноваться мне, — его язык нетерпеливо облизывает губы.

Позади себя я слышу рык Анны, одетой в кровь.

Когда Элиас подходит ближе, Анна поворачивается и бежит к двери, но он ловит ее за руку и прижимает к себе так близко, что ее волосы касаются его, и чувствуется его учащенное дыхание. Его руки гладят и цепляются за ее платье, а я перевожу взгляд на Мальвину, на ее лицо, полное жутким, удовлетворенно-ненавидящим выражением. Анна вырывается и кричит сквозь зубы; она отшатывается головой назад и задевает нос Элиаса, недостаточно сильно, чтобы он кровоточил, но достаточно, чтобы уязвить мать. Ей удается освободиться, поэтому она бежит на кухню через черный ход.

— Ты не покинешь этот дом! — визжит Мальвина и следует за ней, затем тянется к волосам Анны и волочит ее назад. — Ты никогда, слышишь, никогда не покинешь этот дом!

— Я уйду! — кричит Анна, вырываясь из рук матери. Мальвина спотыкается и падает на большой деревянный комод. Анна тем временем кружится вокруг нее и не видит Элиаса, который принял исходное положение у подножия лестницы.

Я хочу закричать, чтобы она повернулась. Чтобы она бежала. Но не имеет значения, чего я хочу. Все это уже давно произошло.

— Сучка, — громко говорит он. Анна прыгает. Элиас удерживает свой нос пальцами и проверяет на наличие крови, пристально следя за Анной. — Мы кормили тебя. Одевали. И это твоя благодарность? — он протягивает ладонь, хотя на ней ничего нет.

Затем он сильно бьет ее по лицу и хватает за плечи, тряся ее и что-то горланя по-фински, что я не могу понять. Ее волосы разлетаются, и она начинает плакать. Мальвина с блеском в глазах взволновано наблюдает.

Но Анна не сдается. Она отбивается и бросается вперед, оттесняя Элиоса к стене напротив лестницы. На комоде рядом с ними стоит керамический кувшин. Она разбивает его об голову мужчины, вынуждая его взреветь и отпустить ее. Мальвина кричит, пока бежит к двери, и теперь здесь столько шума, что я с трудом могу разобрать дельнейшие действия. Элиас перехватывает Анну и бьет по спине ногой. Она падает в фойе на пол.

Я знаю, что это сейчас случится, прежде чем Мальвина выходит из кухни, удерживая нож. Мы все знаем. Я чувствую Томаса, Кармел и Уилла, неспособных к дыханию, и которые желают закрыть глаза, ничего не слыша, и закричать. Они никогда не видели ничего подобного. Они, вероятно, даже никогда не думали о подобном.

Я в ужасе смотрю на Анну, лежащую на полу, и мне становится страшно. Я наблюдаю за девушкой, которая пытается спастись не только от захвата Элиаса, но и от всего: от этого душного дома, от этой жизни, тяжестью опускающуюся на плечи, которая тянет на самый низ, чтобы посадить ее в грязь еще глубже. Я наблюдаю, как ее мать склоняется над ней с кухонным ножом в руке, и в глазах кроме гнева я ничего не вижу. Глупый, необоснованный гнев, а затем лезвие скользит по ее горлу, вскрывая глубокие красные линии.

«Слишком глубоко», думаю я. «Слишком глубоко»

Я слышу крик Анны, пока она не замолкает.

Глава 16

Я слышу позади себя глухой звук и отворачиваюсь от этой сцены, радуясь любому отвлечению. Она упала на пол, опираясь на руки и колени. Черные завитки ее волос разметались во все стороны. Ее рот открыт, будто она стонет или кричит, но на деле она не издает ни звука. Периодические серые слезы, словно покрашенная в угольный цвет вода, катились по ее бледным щекам. Она наблюдала, как перерезают ее собственное горло. Она смотрит, как истекает кровью до смерти, а красная жидкость просачивается в пол, окрашивая ее белое танцевальное платье. Все то, что она не могла вспомнить, просто бросили ей в лицо. Анна еле поднимается от навалившейся слабости.

Я оглядываюсь, чтобы вновь увидеть ее смерть, хоть и не хочу. Мальвина бросает тело и выкрикивает приказы Элиасу, который залетает на кухню и возвращается с чем-то похожим на грубое одеяло. Она приказывает ему накрыть тело, и он слушается. Могу поклясться, что он не верит в происходящее. Мальвина говорит Элиасу подняться наверх и найти Анне другое платье.

— Другое платье? Зачем? — спрашивает он, но она прерывает его.

— Просто иди!

И он побежал вверх по лестнице так быстро, что чуть не споткнулся. Мальвина расстилает платье Анны на полу, оно настолько впитало кровь, что уже трудно вспомнить, что изначально оно белое. Затем она идет к шкафчику в противоположной части комнаты и возвращается с черными свечками и маленькой черной сумочкой.

«Она ведьма», мысленно прошептал мне Томас. Проклятье. Теперь все идеально сходится. Мы должны были догадаться, что убийца имел дело с магией. Но мы бы никогда не подумали, что это была ее мать.

«Смотри в оба», отвечаю я Томасу. «Мне может понадобиться твоя помощь, чтобы понять, что здесь происходит.»

«Не сомневаюсь», отвечает он и, думаю, я тоже не сомневаюсь, глядя, как Мальвина поджигает свечки и наклоняется над платьем. Ее тело закачалось, когда она начала нашептывать мягкие финские слова. Ее голос нежен, к Анне она никогда в жизни так не обращалась. Свечки загорелись ярче. Вначале она подняла ту, что слева, а потом ту, что справа. Черный воск капает на испачканную ткань. Затем она трижды плюет на него. Ее пение зазвучало громче, но я ничего не могу разобрать. Я попытался запомнить слова, чтобы позже поискать их значение, когда я услышал его. Томас. Он говорит спокойным тоном вслух. Я с секунду не могу понять, что он говорит. Я даже открыл рот, чтобы сказать ему заткнуться, что я пытаюсь послушать, но затем понимаю, что он повторяет ее песнопения на английском языке.

— Отец Хийси, услышь меня, я предстаю перед тобой в покорном поклоне. Прими эту кровь, прими эту силу. Задержи мою дочь в этом доме. Корми ее страданиями, кровью и смертью. Хийси, Отец, бог демонов, услышь мои молитвы. Прими эту кровь, прими эту силу.

Мальвина закрывает глаза, берет кухонный нож и проводит его через огонь свечки. Невероятно, но он воспламеняется, а затем, одним резким движением, она проткнула ножом платье и половицу.

На вершине лестницы появился Элиас с куском чистой, белой ткани — замена платья Анны. Он смотрит на Мальвину в страхе и ужасе. Ясно, что он никогда не знал об этом факте ее биографии, а теперь он никогда и слова против нее не скажет. Огненный свет сияет из дыры в поле, Мальвина медленно убирает нож, засовывая окровавленное платье вниз и продолжая напевать. Когда последний кусочек ткани исчез, она давит на оставшуюся на виду часть ножа, который следует за платьем, и свет вспыхивает. Половица вернулась на место.

Мальвина сглатывает и нежно задувает свечи слева направо.

— Теперь ты никогда не покинешь мой дом, — шепчет она.

Наше заклинание заканчивается. Лицо Мальвины растворяется, как кошмарный сон, становится таким же серым и сухим, как деревянный пол, на котором она убила Анну.

Воздух вокруг нас начал терять цвет, и я чувствую, как наши ноги освобождаются от невидимых пут. Мы отдаляемся друг от друга и нарушаем круг. Я слышу тяжелое дыхание Томаса. Анну я тоже слышу. Не могу поверить в только что увиденное. Это кажется таким нереальным. Не понимаю, как Мальвина могла убить Анну.

— Как она могла? — мягко спрашивает Кармел, и мы все переглядываемся. — Это было ужасно. Не хочу когда-либо еще увидеть нечто подобное. — она качает головой. — Как она могла? Ведь Анна ее дочь.

Я смотрю на Анну, все еще покрытую кровью и венами. Ее темные слезы высохли на лице; она слишком устала, чтобы продолжать плакать.

— Она знала, что случится? — спрашиваю я Томаса. — Она знала, во что ее превращает?

— Не думаю. Или, по крайней мере, не совсем точно. При вызове демона вы не имеете права на особые указания. Вы просто высказываете свою просьбу, и он делает все остальное.

— Мне плевать, знала ли она точно, — прорычала Кармел. — Это было отвратительно. Ужасно.

На наших лбах виднеются капельки пота. Уилл так ничего и не сказал. Мы все выглядим так, будто провели двенадцать раундов на боксерском ринге.

— Что будем делать? — спрашивает Томас, хотя не похоже, что он на многое способен в данный момент. Думаю, он с неделю проспит после этого. Я отворачиваюсь и поднимаюсь на ноги. Мне надо освежить голову.

— Кас! Берегись! — кричит мне Кармел, но уже поздно.

Кто-то сзади пихает меня, а затем я чувствую, как знакомая тяжесть исчезает из моего заднего кармана. Когда я поворачиваюсь, то обнаруживаю Уилла, стоящего рядом с Анной. У него в руках мой атаме.

— Уилл, — начинает Томас, но тот выхватывает атаме из чехла и начинает размахивать им по кругу, заставляя Томаса упасть на корточки, чтобы убраться с дороги.

— Вот так ты это делаешь, да? — спрашивает Уилл диким голосом. Он смотрит на лезвие и часто моргает. — Она слаба; мы можем сделать это сейчас. — говорит он будто сам себе.

— Уилл, не надо, — говорит Кармел.

— Почему нет? Мы ведь для этого пришли!

Кармел беспомощно смотрит на меня.

Это «действительно» то, ради чего мы пришли. Но после того, что мы увидели, и от вида ее лежащей здесь, я понял, что не могу.

— Отдай мне мой нож, — говорю я успокаивающим тоном.

— Она убила Майка. — говорит Уилл. — Она убила Майка.

Я смотрю на Анну. Ее черные глаза широко распахнуты и направлены вниз, но я не уверен, действительно ли она не видит происходящего. Она лежит на бедре, слишком слабая, чтобы встать. Ее руки, которые, как я знаю из личного опыта, могли сломать бетонные кирпичи, тряслись просто от того, что она пыталась поднять себя с пола. Нам удалось запугать этого монстра до дрожи, и, если и существовал безопасной момент для ее убийства, то он настал. И Уилл прав. Она убила Майка. Она убивала десятки людей и сделает это снова.

— Ты убила Майка, — шипит Уилл и начинает плакать. — Ты убила моего лучшего друга.

А затем он двигается, делая выпад вниз. Я реагирую, не задумываясь. Я прыгаю вперед и хватаю его под руку, останавливая удар, который бы пришелся ей прямо в спину; вместо этого нож отскользнул от ее ребер. Анна тихо всхлипывает и пытается отползти. В моих ушах звучат голоса Томаса и Кармел, призывающие нас остановиться, но мы продолжаем бороться. Оскалив зубы, Уилл вновь пытается попасть в нее, рассекая воздух. Я еле поднимаю локоть, чтобы ударить его в челюсть. Он делает пару шагов назад, и, когда приходит в себя, я бью в его лицо, не слишком сильно, но достаточно, чтобы он задумался. Он вытирает рот обратной стороной ладони. Больше он не пытается кинуться вперед. Поглядывая на Анну позади меня, он понимает, что я не дам ему пройти.

— Да что с тобой? — спрашивает он. — По идее, это твоя работа, правильно? А теперь, когда она в наших руках, ты ничего не будешь делать?

— Я не знаю, что я буду делать. — честно отвечаю я. — Но я не дам тебе навредить ей. Ты в любом случае не сможешь убить ее.

— Почему нет?

— Потому что это не просто нож. Это я. Мы связаны кровью.

Уилл фыркает.

— Кровь на ней говорит об обратном.

— Я не говорил, что нож не особенный. Но нанести смертельный удар могу только я. Что бы ни случилось, у тебя не выйдет.

— Ты лжешь. — говорит он, и, возможно, это правда. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь использовал мой атаме раньше. Никто, кроме папы. Может, все эти россказни про избранного и о священной линии охотников за привидениями — полная фигня. Но Уилл верит. Он начинает пятиться к выходу из дома.

— Дай мне мой нож, — повторяю я, наблюдая, как он отдаляется от меня, и метал сверкает в необычном свете.