Возрождение Теневого клуба

— Вообще-то эта причёска тебе вроде как даже идёт, — брякнул я и скривился, поняв, какую глупость сморозил.

— Неправда, — возразил он. — У меня щёки слишком толстые. С короткой стрижкой я как хомяк. Так что нужно сделать, чтобы остановить тебя? — снова задал он тот же вопрос.

Значит, он выбрасывает белый флаг; и хотя самонадеянность Алека мне претила, видеть его на лопатках нравилось мне ещё меньше.

— Ты глубоко заблуждаешься, Алек. Твой враг — не я.

— А ты тогда кто? — поинтересовался он. — Потому что ты явно мне и не друг.

Я сунул руки в карманы. Он прав, я ему не друг, но ведь это не моя вина.

— У тебя нет друзей, Алек, — произнёс я. — У тебя есть подданные и прислужники.

— Да-а, уж как бы тебе хотелось заполучить хотя бы десятую часть уважения, которое оказывают мне! Но не выходит, и поэтому ты меня ненавидишь. И ещё из-за Шерил.

— Не впутывай в это Шерил.

Я опёрся на стол и глубоко втянул в себя воздух. Мой визитёр явно провоцировал меня, пытался разозлить. Напрасно.

— Слушай, — сказал я, — может, это была последняя проделка. Может быть — допустим на одно мгновение — человек, который творит всё это, понял, что зашёл слишком далеко, и раскаивается.

Алек пристально следил за мной холодными, враждебными глазами.

— А может и нет.

Как я ни старался сдерживаться, но его гневная подозрительность вызвала во мне ответную волну неприязни.

— Поживём — увидим.

Горькая пилюля

После ланча меня вызвали на ковёр к мистеру Грину.

В его кабинете стояло несколько кресел: одно мягкое и приятное — чтобы создать у собеседника чувство удобства и безопасности; другое — кресло-мешок для неформальных воспитательных бесед; третье... Это был старый, обшарпанный монстр тёмного дерева с высокой спинкой и широкими подлокотниками, в обиходе называемый «электрическим стулом». Именно его мистер Грин и поставил напротив своего стола, когда в то утро меня препроводили в его кабинет.

— Заходи, Джаред. Присаживайся.

Я опустился на «электрический стул» и приготовился выслушать старую песню про то, что я — средоточие всего городского зла, но завуч всего лишь произнёс:

— Мне нравится твоя рубашка.

Я глянул на себя — речь шла о той же самой рубашке, на счёт которой прохаживался Алек.

— А мне нравится ваш галстук, — ответил я. — Вы уже говорили с моими родителями?

— Не получилось пока.

Больше он ничего не сказал, лишь сидел и молча пялился на меня.

— Простите, у вас ко мне что-то важное? Потому что я опаздываю на английский.

— Только один вопрос, Джаред, — проговорил он, — и я ожидаю, что ты дашь мне правдивый ответ.

— Само собой.

— Это ты подсунул скунса в фургон Алека?

— Нет, не я, — твёрдо сказал я.

Он откинулся на спинку стула с едва заметным выражением удовлетворения на лице.

— Тебе, возможно, захочется пересмотреть свой ответ. — Он сунул руку в ящик стола, вытащил оттуда крохотный пластиковый пакетик и бросил его на стол перед собой. Сначала мне показалось, что пакет пуст, но потом я увидел: в нём что-то лежит. Что-то маленькое. Круглое и голубое. Пуговица, очень знакомая на вид. Я глянул на свою рубашку — на ней красовались точно такие же. Схватившись за воротник, я обнаружил, что на нём пуговицы не хватает. «Электрический стул» подо мной сделался внезапно страшно жёстким, и я понял, что означает это выражение удовлетворения на лице мистера Грина. Так выглядит палач, собирающийся перекинуть рубильник.

— Ты знаешь, где была найдена эта пуговица? — спросил он.

Я помотал головой.

— Её нашли на подъездной аллее у дома Алека Смартца, как раз на том самом месте, где тем вечером стоял их фургон. — Он забрал у меня пакетик с пуговицей. — Так как, может, теперь ты дашь мне другой ответ?

Но я лишь промычал что-то невразумительное — ведь чтó бы я ни сказал, он всё воспримет как враньё.

— Тебе нечего сказать в свою защиту?

— Это не моя пуговица, — пробормотал я, но мы оба знали, что она конечно же моя. Вопрос в том, как она туда попала? Я никогда и близко не подходил к дому Алека Смартца.

— Я дам тебе ещё один, последний шанс, Джаред, — сказал завуч с терпением человека, полностью уверенного в своей правоте. — Мне бы хотелось прояснить ситуацию ещё до наступления завтрашнего утра. В противном случае, последствия будут очень серьёзными.

Но я его больше не слушал. Я думал о пуговице. Одно из двух: либо Алек врёт о том, где нашёл её, либо... кто-то подкинул её намеренно.

Но кто? У кого была возможность спереть мою пуговицу?

И тут меня озарило, хотя поверить в это я не мог. Во всей школе был только один человек, который имел свободный доступ к моим рубашкам.

* * *

Когда я после уроков примчался домой, Тайсон уже сидел в гостиной с наушниками, в которых гремел один из моих CD. Я сорвал с него наушники; он распахнул глаза.

— Эй, ты чего? — возмутился он.

Меня так и подмывало схватить его и встряхнуть как следует. Я бы с места в карьер обвинил его и осудил, как Грин обвинил и осудил меня, но... один раз я уже поступил так с Тайсоном — решив, что все убийственные выходки прошлой осени были его рук делом, я сделал из него отбивную котлету. Я оказался в корне неправ. Пусть Грин включает свой рубильник, но я с Тайсоном так не поступлю. Как бы ни были сильны мои подозрения, он заслуживает, чтобы его выслушали.

Я набрал в грудь воздуха, медленно выпустил его и сказал по возможности спокойно:

— Тебе моя рубашка нравится?

Он вылупился на меня так, будто я сбежал из психушки.

— Нормальная рубашка, — буркнул он.

— А ничего ненормального не замечаешь?

Он ткнул пальцем во что-то у меня на груди.

— А, вот — тут у тебя горчица. — Я глянул вниз, и Тайсон ухватил меня за нос. — Опять прокатило! — воскликнул он. — Вечно все олухи ловятся!

Я отвёл его руку в сторону, и он наконец сообразил, что мне не до шуток.

— Да что с тобой сегодня такое?

— Помнишь, ты сказал, что ненавидишь меня?

Тайсон закатил глаза.

— Тьфу ты, опять завёлся!

— И сильно ненавидишь? Настолько, что готов сделать всё, чтобы меня выгнали из школы?

Он выпрямился и ответил мне так же прямо, как я ответил мистеру Грину:

— Нет. Не настолько. Я ненавижу тебя до такой степени, чтобы стянуть за обедом последний гамбургер, лишь бы он не достался тебе.

— Ты ненавидишь меня до того, что готов подкинуть улику на подъездную дорожку Алека?

— Ты меня в чём-то обвиняешь? — Лицо его начало багроветь, как случалось всегда, когда кто-то подпаливал чересчур короткий фитиль его взрывного нрава.

— Нет, просто спрашиваю. — Я не сводил с него глаз, пытаясь определить, правду он говорит или врёт.

— Ничего я не подкидывал. — Он мгновение помолчал, затем добавил: — Было время, я ненавидел тебя больше всего на свете; и мне до сих пор иногда очень хочется тебя возненавидеть, но не получается... И если ты не выкинешь какой-нибудь действительно адский номер, то никогда и не получится. — Он вскочил, кинулся в дальний конец гостиной и снова повернулся ко мне. — Ты мой лучший друг, окей? Ну вот, я это и сказал. Чувак, испортивший мне всю жизнь, теперь мой лучший друг. Во даю, а? Ну не дурак?

— Нет, не дурак. — Если кто-то здесь и дурак, то это я. В искренности Тайсона сомневаться не приходилось.

— Дурак, дурак, — настаивал он, — потому что знаю — ты мне вовсе никакой не друг.

— Что?!

— Тебе просто жалко меня! Ты чувствуешь себя виноватым, но на самом деле я тебе совсем не нравлюсь.

— Это неправда!

— Докажи! — потребовал он.

Я открыл рот и... закрыл его. Я не мог доказать Тайсону, что я ему друг, так же как не мог доказать Грину, что ни в чём не виноват.

— Мы никогда с тобой не расквитаемся, — проговорил Тайсон. — Разве что я испорчу тебе жизнь, а потом спасу её, как ты. Вот только тогда, если ты скажешь, что мы друзья — только тогда я тебе поверю.

* * *

Я так и не знаю, разговаривал ли Грин с моими родителями, потому что они об этом ни словом не обмолвились. И это выбивало мен из колеи ещё сильнее, чем наказание без вины. Однако я старался убедить себя, что теперь-то уж всё закончилось; что трёх грязных трюков вполне достаточно, чтобы насытить любую ненависть, и что тот, кто их сотворил, залезет обратно в мрачную дыру, из которой выполз. Но, как я уже упоминал, в школе нашло себе пристанище нечто страшное, и Алек, просто в силу того, что был Алеком Смартцем, продолжал вызывать на себя его неправедный гнев. Однако его следующий ход, вернее, предпринятая им контратака сравнялась в мерзости с любой из сыгранных с ним шуток. То, что сотворил Алек, и розыгрышем-то назвать нельзя; это было отвратительно, злобно, эгоистично и лишь подлило масла в огонь недовольства.

Случилось это в день, когда кандидаты произносили свои предвыборные речи по школьному телевидению. Год назад в нашей школе оборудовали нечто вроде телевизионной студии и организовали внутреннюю трансляционную сеть. В этом году впервые в истории школы каждый из кандидатов записал на плёнку пятиминутную речь, которую транслировали всему девятому классу. Я наблюдал это событие, сидя на обществоведении; ни Шерил, ни Алек не делили со мной этот урок.

Первым выступил Томми Николс. Спич у него был так-сяк, самым интересным в нём оказался список «десяти причин почему меня надо избрать в президенты». По идее, это должно было быть остроумно, но в реале оказалось настолько избито, что народ под конец ржал просто истерически. К сожалению, люди смеялись над Томми, а не вместе с ним.

После него говорила Катрина, и её речь походила на длинный, бессвязный телефонный разговор с самой собой. Выступление Шерил было мастерским, чего я, собственно, и ожидал, а затем наступил черёд Алека. Никто, даже я, не был готов к тому, что воспоследовало.

— Привет, дорогие друзья и одноклассники! — начал он. — С огромным сожалением я делюсь с вами информацией, которую получил не далее как позавчера. Каждый из вас имеет право узнать то, что узнал я.

Мы все навострили уши: похоже, сейчас Алек сбросит бомбу! И поскольку это был Алек, то бомба, конечно, атомная.

— Сейчас вы увидите видеоклип, сделанный несколько дней назад, — продолжал Алек. — Прошу всех быть особенно внимательными.

В этот момент лицо Алека на экране сменилось картинкой, снятой ручной видеокамерой. Я сразу узнал это место по валявшимся повсюду старым гнилым лодкам. «О нет... — мысленно простонал я, — только не это! Он не...» Но моим надеждам не суждено было осуществиться. Клип был урезан до одной минуты, и за эту минуту я увидел, как мы с Тайсоном пролезли в дыру в борту буксира, а потом туда же проскользнули Эбби, Даррен, О_о, Джейсон и Рэндал. Под конец возник нечёткий подрагивающий кадр — крупный план Шерил. Она осмотрелась вокруг, словно замышляя что-то недоброе, и на этом видео оборвалось. На экране телевизора вновь появился Алек. Я, сгорбившись, вжался в спинку стула.

— Несколько месяцев назад, — провозгласил Алек, — группа из семи человек терроризировала всю школу. Они называли себя Теневым клубом. Вы все думали, что их привлекли к ответственности. Вы считали, что они раскаялись в своих поступках. Вы ошибались. Если вы желаете, чтобы такая личность стала вашим президентом в первый год старшей школы, то голосуйте за Шерил-как-её-там. Если же нет — вы знаете, за кого отдать голос.

* * *

Алек и Шерил разорвали отношения. Я лично при этом не присутствовал, но мне передали, что сцена была эпическая. Рассказывала не кто иная, как Джоди Латтимер, а она не любительница сплетен, так что её сведениям можно доверять.

— Алек обвинил Шерил в том, что она посрывала его транспаранты, — говорила Джоди, — а Шерил обзывала Алека такими словами, о существовании которых я даже не подозревала. Слово из трёх букв было самым мягким.

Такие прощальные сцены достойны скрижалей истории, но дело не только в этом. Своим видеоклипом Алек бросил обвинение всем нам. И хотя клип не показал ничего определённого, этого было вполне достаточно — воображение дорисовало остальное.

Я отправился к буксиру, чтобы побыть в одиночестве, собраться с мыслями и доказать себе самому, что у меня достанет сил и мужества справиться и с этой бедой. Вообще-то сильным я себя вовсе не чувствовал, скорее, наоборот — слабым, сердитым и озадаченным.

И тут вдруг раздался голос Шерил:

— Разрешите подняться на борт!

— Разрешаю.

Она пролезла в дыру, и мы уселись друг напротив друга, как когда-то в нашем старом домике на дереве. Недавно зимняя буря разрушила домик, и его пустили на дрова. Мысль об этом странно ранила меня.

— Кто-нибудь, дайте мне медведя — подкину его Алеку в фургон, — вздохнула Шерил.

— Осторожно, а то, чего доброго, увидим себя по телевизору сегодня вечером.

Она яростно встряхнула головой:

— Как я могла быть такой дурой?! Больше никогда и никому не стану доверять!

Я засмеялся.

— Ты прямо совсем как я! — Но взглянув на неё, понял — ей очень больно. — Не переживай, — успокаивающе проговорил я. — Он своё когда-нибудь получит.

— Хорошо бы поскорее. — Шерил подтянула колени к груди. До неё только сейчас дошло, чтó она, собственно, сказала. Вот она, старая знакомая озлобленность.

— Ты хочешь отплатить ему, — произнёс я. — Хочешь, чтобы ему было так же больно, как тебе. Это можно понять. То, что он сделал — настоящая подлость.