Возрождение Теневого клуба

Он выжидательно молчал, но я не двинулся с места.

— Угу, так я и думал. Уверен, ты донесёшь ей, кто именно посрывал её агитки. Ну и отлично. Я хочу, чтобы ты ей сказал.

Но я уже решил, что ничего не скажу Шерил. У злобы больше лиц и косых взглядов, чем у целой колоды карт; и если Остин намерен разыгрывать свои козыри таким вот манером, то не мне его останавливать. Однако я не доставлю ему удовольствия, наябедничав Шерил. Даже больше того: отчасти я был с ним согласен. После того что натворил Теневой клуб, было бы лучше, если бы Шерил отступилась от выборной кампании, как я отступился от команды легкоатлетов, но она приняла иное решение, и не моё дело её осуждать. Дни, когда я считал себя вправе судить других людей, прошли.

— Оторвись на всю катушку со своей анти-кампанией, — сказал я Остину и оставил его — пусть швыряет свои трёхочковые в мусорные урны хоть до посинения.

Вандализм Остина служил ещё одним доказательством того, что злоба в нашей школе разрасталась и цвела, точно культура болезнетворных бактерий. И хотя не всегда я служил причиной проявления болезни, я был её носителем, в этом не было сомнений. Оставалось лишь надеяться, что отдельные рецидивы не перерастут в эпидемию.

* * *

Вся школа напряжённо ждала, какое же следующее несчастье стрясётся с Алеком. Больше всех тревожился я, потому что меня совсем не прельщало получить новую порцию обвинений. Или похвал — в зависимости от точки зрения.

Это произошло после гимнастики — ещё одного предмета, на который мы с Алеком ходили вместе. Мы неуклюже кувыркались и без особого успеха пытались что-то изобразить на параллельных брусьях. Я никогда не пылал любовью к гимнастике, но Алек, без сомнения, её просто ненавидел. Поскольку он привык во всём быть первым, то когда его вынуждали заниматься чем-то, в чём он не был чемпионом, его корёжило. Будучи асом в любом виде спорта с мячом (или, по крайней мере, так он утверждал), в гимнастике он отнюдь не блистал. Поэтому когда урок закончился и мы отправились в раздевалку, настроение у него спустилось ниже абсолютного нуля. Мой шкафчик находился всего в нескольких шагах от его шкафчика. Обычно, одеваясь, мы отворачивались друг от друга, но сегодня Алек, похоже, был не прочь побеседовать.

— Должно быть, это твоя любимая рубашка, — сказал он мне с высокомерной улыбкой на лице. — Таскаешь, не снимая.

Речь шла о той же самой рубашке, на счёт которой он уже как-то высказывался: обычная старая рубашка с голубыми пуговицами.

— А то, — отозвался я. — Удобная.

— Ты б её хоть постирал, что ли, — продолжал он. — Глядишь, запашок стал бы приятнее.

— Во всяком случае, от неё пахнет лучше, чем от скунса, — пробормотал я достаточно громко, чтобы Алек меня услышал.

— Тебе удалось запудрить мозги Шерил, но со мной это номер не пройдёт, — сказал он. — И ты получишь по заслугам скорее, чем рассчитываешь.

Я закрыл шкафчик.

— Это угроза?

— Нет, — сказал он. — До твоего уровня опускаться не собираюсь.

Он извлёк из своего шкафа щётку для волос и флакон с гелем, из которого накапал немного прозрачной тягучей жидкости себе на ладонь.

— Думай что угодно, — ответил я, — но когда правда выяснится, тебе придётся капитально передо мной извиниться.

Он захохотал, растирая гель между ладонями, а потом пригладил ими свои великолепные волосы, укладывая их в безупречную причёску. В этот момент я ощутил запах каких-то химикалий, типа краски или лака. В школе такие запахи не редкость, так что поначалу я ничего не заподозрил — пока не заметил странного выражения на лице Алека. Его пальцы продолжали елозить по голове, смазывая волосы гелем, вот только двигались они почему-то не с тем проворством, с каким должны бы.

В этот момент другие тоже заметили неладное.

— Что за... Что это такое?!

Ладони Алека были по-прежнему плотно прижаты к вискам. Он пытался оторвать их от головы, но не тут-то было.

— Это не мой гель!

Запах усилился, и вот тогда я его наконец узнал. Мы с отцом как-то пытались склеить развалившуюся садовую мебель. Это был запах «Лунного клея» — суперэпоксида, в рекламе которого говорилось: «Такой сильный, что смог бы удержать Луну на её орбите». В настоящий момент этот самый клей покрывал голову Алека. Шуточки с «Лунным клеем» стары как мир, но в то время как в кино или по телику от них действительно животик надорвёшь, в реальной жизни всё оказалось совсем не так смешно. Зрелище такое же печальное, как колибри, приклеившийся к липкой ленте для мух.

Я отпрянул, как будто если отойти подальше от флакона с фальшивым гелем для волос, это поможет избежать обвинений.

— А что ты на меня-то вылупился? — сказал я.

— Смотри, что ты натворил! — завизжал он, багровея, и попытался оторвать ладони от волос. Ничего не вышло, только голова дёргалась вслед за прочно приклеившимися руками. Босоногий, полуголый Алек в сопровождении десятка ребят (и меня в том числе) выскочил в коридор, где в это время было полно народу, поскольку уже прозвенел звонок. Кто-то задел его за локоть.

— А-а! — завопил Алек и крутанулся на месте, словно турникет. — Ну, Мерсер, — процедил он, — теперь тебе крышка!

В толпе других учеников я увидел Шерил, с недоумённым видом взиравшую на происходящее.

— Алек?!

К этому моменту группа ребят, окружающих Алека, значительно выросла; всё больше и больше народу стало обращать внимание на торчащего посреди коридора голого по пояс Алека. Тот теперь оказался в центре внимания, то есть на своём привычном месте, но на этот раз не совсем так, как ему бы хотелось.

— Алек, что с тобой? — спросила Шерил, глядя то на него, то на меня, то снова на него.

— Мне подсунули «Лунный клей»! — с надрывом сообщил он.

И вот тут раздался первый смешок. Не знаю, кто это был, но он словно положил начало цепной реакции. За первым смешком последовал второй, третий, четвёртый...

— Заткнитесь! — заорал Алек. — Не вижу ничего смешного!

Он был прав — весёлого тут было мало; и всё-таки на моём лице тоже появилась усмешка. Просто уж больно всё это было комично: Алек стоял, словно позирующая перед камерой фотомодель: торс обнажён, руки обхватывают голову... Беспомощный колибри на липкой ленте — зрелище, вселяющее ужас и жалость. Но хохот толпы — вещь страшно заразительная. Я тоже вдруг начал хихикать, присоединившись к хору всеобщего ржача. Шерил попыталась оторвать руки Алека от его волос.

— Ой, Алек... — выдохнула она и тоже залилась смехом.

Мы больше не могли себя контролировать. Как бы гадко и отвратительно — и жестоко — ни звучал наш смех, остановиться мы были не в силах, пока слёзы не потекли из глаз. Но среди общего хохота Алек отчётливо слышал только два голоса: мой и Шерил.

Жертва маккартизма

По временам мне необходимо закрыть глаза и мысленно возвратиться на охваченный пламенем маяк. Всё равно что расчёсывать подживающую рану: она свербит, и ты знаешь — это из-за того, что она заживает, однако не скрести не можешь. Вскоре рана опять начинает сочиться кровью, и процесс заживления приходится начинать заново. На собак надевают пластиковые конусы, чтобы они не чесались. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь заключил всего меня во что-то вроде такого конуса, потому что в тот день, когда руки Алека прилепились к его волосам, я никак не мог избавиться от «зуда». Я отправился на берег, куда нас с Тайсоном вынесло в тот непогожий октябрьский вечер. Здесь по-прежнему оставалось немало свидетельств недавней драмы — как, например, полузанесённые песком почерневшие брёвна. Запах обгорелой древесины мешался с солоноватым духом гниющих водорослей. Грохот разбивающихся о скалы волн и плеск пены тоже служили напоминанием о тех событиях. Шум моря, кажущийся некоторым людям таким мирным и успокоительным, для меня звучал угрозой.

Я бродил по берегу до самого вечера, высматривал обгоревший плавник, прислушивался к тревожным отзвукам окружающего мира, эхом отдающимся в раковинах — словом, ковырялся в ране.

Глубоко погрузившись в собственные мысли, я не замечал, что уже не один на берегу, пока не налетел на двух мальчишек, идущих мне навстречу.

— О, извините, — сказал я, и только через несколько мгновений сообразил, на кого напоролся — это был не кто иной, как Бретт Уотли в сопровождении самого громадного парня в школе, Лосяры Сан-Джорджио. После нашей схватки на прошлой неделе Бретт был последним человеком, которого мне хотелось бы видеть. Что касается Лосяры, то он служил... как бы это выразиться... усилителем вкуса, что ли, только в человеческом виде. Сейчас поясню. Сам собой он мало что представлял, но его лайнбэкерская[8] фигура словно бы многократно усиливала значимость той персоны, за которой он в данный момент влачился. Таким образом, Бретт сейчас из мелкого хулигана превратился в мирового чемпиона среди мелких хулиганов.

— У нас к тебе сообщение от Алека Смартца, — сказал Бретт и попытался двинуть меня под дых. Должно быть, слишком много боевиков насмотрелся, потому что сделал это вроде как в замедленной съёмке. Я перехватил его кулак открытой ладонью и сжал так, что у него костяшки хрустнули — с таким звуком лопается поп-корн в микроволновке.

— А-а-ай!

Скорчив гримасу, он выдернул руку; колени его подкосились.

— Больно, наверно? — посочувствовал Лосяра.

Лосяра, в общем, был неглупым парнем, когда находился в обществе неглупых людей, но сегодня он взял себе в предводители чувака с консервированной тушёнкой вместо мозгов. И всё же я попытался воззвать к его разуму.

— Эй, Лосяра, что за дела? Алек что — и вправду отрядил вас набить мне морду?

— Он нанял нас в качестве телохранителей, — жизнерадостно ответил Лосяра. — Набить тебе морду — это уже Бретт придумал сам.

Его шеф что-то буркнул, тряся пострадавшей рукой.

— Сколько Алек платит вам? — спросил я Лосяру.

— Он сказал, что даст нам посты в своём кабинете, когда его изберут президентом класса.

— Лучше потребуйте наличными, — посоветовал я.

— Да надо бы подумать над этим...

Бретт, оправившись от травмы, уставился на меня горящим взором.

— Мы пришли сказать тебе, чтобы ты держался от Алека подальше, иначе нам придётся предпринять шаги!

— О-о, заковыристо! Ну-ка, ну-ка... — отозвался я и быстренько поворошил в памяти в поисках фильма, из которого Бретт слямзил реплику. — А! Нашёл! Майкл Бин, «Бездна». Я прав?

— Заткнись!

Стрелка моего дуромера уже зашкаливала на красное — вынести больше я был не в состоянии.

— Слушайте, если вы, парни, хотите изображать из себя службу тайного сыска при Алеке, мне начхать, но пока вы не схватили меня с поличным — убедительно прошу покинуть моё воздушное пространство!

— По-моему, справедливо, — согласился Лосяра и отошёл в сторону.

Я оттолкнул Бретта плечом — мол, прочь с дороги! — и хотя он таки швырнул мне в спину ком мокрого песка, я не позволил себе поддаться на провокацию.

— Это всего лишь вопрос времени[9], Мерсер! — прокричал он мне вслед. — Истина где-то рядом[10]!

* * *

На следующее утро, пока я ещё не ушёл в школу, папа загнал меня в угол на кухне.

— Нам надо поговорить о сообщении, которое я получил накануне от вашего завуча.

— Так ведь мы уже говорили о нём вчера.

Вообще-то я тогда вывернулся, избежал неприятной дискуссии, попросив отца помочь мне с математикой. Помощь мне действительно требовалась, а папа так обрадовался моей просьбе, что позабыл об оставленном на автоответчике сообщении от мистера Грина (к счастью, в нём ничего не говорилось о причинах звонка). Хотите верьте, хотите нет, но мы с отцом славно провели время, решая вместе задачки по алгебре. А потом, мне кажется, у отца просто не хватило духу заговорить о Грине. Правда, позже, ночью, я слышал их с мамой встревоженные голоса — они думали, что я сплю.

Папа насыпал хлопьев в мисочку.

— Приду на работу и сразу позвоню ему.

— Хорошо. Он любит, когда люди реагируют немедленно.

Вытаскивая вафлю из тостера, я обжёгся, скривился и затряс рукой. Мама уже ушла на работу, так что на её поддержку папе рассчитывать не приходилось, но он отлично справился самостоятельно.

— У тебя какие-нибудь неприятности, Джаред? Как вообще дела в школе? Ты ничего не натворил такого, о чём нам с мамой следовало бы знать?

На уроках обществоведения мы учили про маккартизм — вам, наверно, эта история знакома. В пятидесятых годах прошлого века некоторые сенаторы, не знавшие, на каком суку повеситься от безделья, решили, что любой, кто чем-то им не угодил — коммунист, образовали комитет и начали задавать людям вопросы типа: «Являетесь ли вы сейчас или являлись ли когда-либо в прошлом коммунистом?» Вот что-то вроде этого и спрашивал сейчас у меня папа. Есть люди — просто доки по части не-отвечания на подобные вопросы.

— Джаред, признайся — ты что-то натворил?

— Насколько я помню — нет.

— У мистера Грина есть причины звонить нам?

— Насколько мне известно — нет.

— А как насчёт твоих друзей? Они ничего не наделали?

— Назвать конкретные имена?

Папа смотрел на меня в упор, как это с ним часто бывало, когда на него находил воспитательный стих и мои ответы ставили его в тупик.

Помощь явилась в лице Тайсона.

— Мистер Грин, наверно, звонил насчёт меня, — сказал он, заходя на кухню. — Он предупреждал, что будет справляться, как идут мои дела в новой приёмной семье. — Тайсон захапал себе мою вафлю. — И как у меня дела?

Папа расслабился. В последнее время он гораздо свободнее чувствовал себя с Тайсоном, чем со мной.

— Если не считать, что на тебя еды не напасёшься, то в остальном дела у тебя что надо. — После чего папа попрощался и ушёл.

— Ух, как я не люблю врать родителям! — пожаловался я Тайсону, оставшись с ним наедине.

— Ну а какой же из меня тогда друг, если я не научу тебя чему-нибудь плохому, — хмыкнул он.

— А, всё равно, — сказал я, — сколько верёвочке ни виться... Отец позвонит Грину, а потом даст мне под зад так, что буду лететь отсюда до Китая.

— Не-а, — возразил Тайсон. — Твой папа не из тех, кто даёт под зад, к тому же он не станет наказывать тебя за то, чего ты не делал.

А вот это ещё вопрос. Что было, то было: родители верили мне, а я их обманул. Кого они послушают на этот раз — меня или моих обвинителей? Когда Теневому клубу пришлось платить по долгам, у меня забрали все привилегии: телевизор, видеоигры, общение с друзьями; я вообще никуда не мог пойти без надзора. Постепенно режим смягчился, но родители пока так и не вернули мне самое важное — своё доверие. А я-то по недомыслию всегда думал, что родительское доверие — это право, а не привилегия.

Пока я размышлял, какой реакции ждать от папы с мамой, в дверь постучали. Я открыл и увидел на пороге какого-то парня. С причёской ёжиком. Прошло несколько секунд, прежде чем я узнал в парне Алека. Таковы были последствия его близкого знакомства с «Лунным клеем». Я сделал поспешный шаг назад, почти что ожидая удара, но у гостя было на уме что-то другое. Да и выражение лица у него тоже изменилось. Наряду с гневом и ненавистью на нём явственно читалось кое-что ещё. Страх.

— Я хочу знать, что мне нужно сделать, чтобы ты прекратил свои издевательства, — промолвил он.

Из кухни вышел Тайсон, поглазел несколько мгновений на эту картину, оценил ситуацию и шмыгнул в заднюю дверь, предоставив нам с Алеком самим разрешать свои конфликты.

— Может, зайдёшь? — пригласил я.

— Зачем? Ты, наверно, наковальню над дверью подвесил?

Я отступил и открыл дверь настежь — пусть убедится, что на голову ему ничего не свалится. Тогда он переступил порог. Я заторопился на кухню.

— Вафлю будешь? — спросил я, достав из холодильника пакет замороженных вафель.

— Не голоден.