На фига попу гармонь...

– Э-эй, рюсы, вы одели трюсы, – под гомерический, местами переходящий во всхлипы, попискивание и хрипы, смех колумбийских товарищей поинтересовался староста студенческой бригады южноамериканских киллеров, смуглый невысокий латинос в цветастой рубахе и зеленых шортах.

– Ну-у, Педро! Скажет так скажет, – веселились колумбийцы.

Чекисты, чтоб их не вычислили раньше времени, делали вид, что не слышат выпадов.

Но из баула выбрался Буратино…

– О-о-о. Заводной игрушкя-а, – обрадовались студенты.

Педро тут же достал огромное мачете и – со словами «А мне как раз в зубах ковыряться нечем» – хотел отхватить у деревяшки нос.

Чекисты потянулись за пистолетами.

– Ну ты, занюханный папа Карло, – рявкнул Буратино. – Я с тобой на одной грядке наркоту не собирал, – выстрелил острым своим румпелем.

Но, будучи с похмелуги, промахнулся и попал в кудрявого товарища бригадира киллеров. Тот завопил диким голосом, схватившись за ногу.

– Че-е верещишь, сучий кактус? – новым уже носом чувствительно ткнул ошарашенного Педро. – Ну ты че торчишь, как Лушкин гладиолус? Се-е-л быстро-о, чушка кудлатая, – медведем взревел Буратино на низких частотах.

Перепуганный латинос, убрав нож, мигом очутился на своем месте. Его притихшие собратья любовались в окошки российским ландшафтом.

– Заткнулись, мучачесы трюханные, – запрыгнул умиротворенный Буратино на пыльное сиденье и до самой деревни ехал молча.

На выходе, уколов Педро в ягодицу, рыкнул:

– Шевелись! Ерша тебе в задницу!

– Чего? – не понял латинос.

– Банан тебе в одно место, говорю, – еще раз ткнул его Буратино.

Колумбийский гангстер бабочкой выпорхнул из автобуса.

В Шалопутовке, оглядевшись, Буратино скомандовал чекистам:

– За мной! – и повел их через мост в сторону леса.

Колумбийцы, решив, что команда относится и к ним, поплелись вслед за чекистами.

– Чего они прутся за нами? – стал нервничать Железнов, подходя к полянке самогонщиков.

Очутившись в лесу и без свидетелей, колумбийские студенты пришли в себя.

– Меделинский картель не прощает унижений, – студенческий староста, распаковав чемодан, вытащил оттуда аргентинский автомат «Алкон» и ловким движением выдвинул приклад. – А от этой деревяшки я прикурю сигару-у, – зарычал, подражая Буратино, и поставил предохранитель на непрерывную стрельбу.

– Во-о, гады! – убрав в подмышечную кобуру пистолет, Железнов выудил из сумки «калаша». – Ну-у, мать вашу, сейчас я вам покажу «трю-у-сы», – спрятался он за дерево.

И вовремя!

Ветки над головой посыпались от выпущенных пуль. Иван Крутой отстреливался короткими очередями. Не ожидавшие отпора колумбийцы подняли на палке белые трусы раненного Буратинкой кудрявого кореша.

– Рю-у-у-с! Мы-ы пощюти-и-л, – стали орать они. – Миру-мир! Да здравствует дрю-у-чба народов, – поднялись с земли, показывая пустые руки.

Швырнув на всякий случай в сторону горячих южных парней гранату, чекисты быстрым шагом стали удаляться по узкой тропе вдоль реки.

– Чуют мыши, чей конец толще! – сделал вывод Буратино.

– Да-а, как подумаешь, что в России творится, так крыша едет… – подошли они к сторожке лесника.

Услышав стрельбу, Мишаня с ружьем вышел на крыльцо.

– Охота запрещена! – строго объяснил заезжим городским в черных костюмах.

– Да мы и не охотились, это на нас, – ответил Иван Крутой. – Город надоел, мечтаем пожить в палатке и порыбачить… Ты не против, шеф? – улыбнулся он егерю.

– Вот еще чертей не хватало, – выглянул из трубы домовой Ерошка. – Того и гляди сопрут что-нибудь в хозяйстве. Правда, Мумоха Кумоховна?..

– Тьфу, нечисть! – плюнула та, прихорашиваясь над ведром с водой.

Миновав сторожку, чекисты потопали дальше и остановились напротив фермы.

– Здесь будет город заложен!.. – с пафосом воскликнул Железнов, картинно отведя в сторону руку.

– Кому же ты целый город заложишь? – поинтересовался Крутой. – Обычно нашей конторе всех закладывают…

– Он имеет ввиду ломбард, – высказал свою точку зрения Буратино.

– Я имею ввиду на этом месте палатку ставить, неучи, – раскритиковал коллег градостроитель.

* * *

Латиносы разбили две палатки неподалеку от места боя, у поляны имени шалопутовских самогонщиков.

– Придется вести себя осторожнее, – погладил пробитую буратинским носом ягодицу Педро. – Одни вооруженные бандиты кругом… Поэтому начнем с разведки, – послал в деревню одного из своих.

Вернувшись, тот рассказал, что мак нигде не растет, мини-супермаркет закрыт, народу с гармонями не видать.

– Правда в одном огороде засек странную парочку… Здоровенный лохматый, как это у русских… дурак стоит на четвереньках и что-то ищет в траве… А другой, эта… дурылда… все тело в наколках, глаз подбит, лопатой копает…

– Ну-у-у, – стал анализировать ситуацию старший.

Все, затаив дыхание, ожидали высочайшее мнение.

– Гомики они! – сделал вывод студенческий главарь.

За время учебы в институте студенты успешно усвоили лишь русский мат, более всего сближающий народы…

– Ну што, шинок, легшает? – подойдя к Джонни, ласково потрепала бедолагу по густым черным волосам скрюченная бабушка с бадиком в руке и с рюкзачком на спине. – На шолнышке-то шпинка прогреетща, к тому же я тебе мажью ее помажала… В щельпо иду. Вам купить чего?

– О-о, ес, ес, – закивал головой Джинн и пошел за деньгами.

– Ешть хочешь… Понятное дело, – поправила цветастый платочек старушка, глядя, как ловко бывший гигант Джонни обирает с картошки колорадского жука.

Сельпо, переименованное в «шоп», приватизировал Кошмаров. С утра ему привезли товар, которым собиралась торговать необъятная его супружница. Когда скрюченная бабулька подошла к деревенскому «шопу», там уже толпился женский контингент Шалопутовки.

Заняв очередь за женой дядьки Кузьмы Клавдией и сняв со спины рюкзачок, бабка поинтересовалась:

– Бабы, почаму нашу щельпу шопой обозвали?..

Повисло молчание.

– А глянь на продавщицу… – тихо, чтоб не услышала Нина Матвеевна, произнесла Клавдия, растянув в улыбке полные губы и поправив на голове платок. – Проходи бабушка вперед, ноги-то, поди, устали?

– Да-а. Пока до шопы доберешщи… – захромала та к прилавку. – Нинка, – обратилась к продавщице, – мне колбашки, ширку, хлеба, водки и эти, как их, прокладки ш крылышками…

Нина Матвеевна хотела сделать замечание, что она никакая там не Нинка, а самая настоящая Нинель, но, услышав заказ, на минуту опешила.

Стоявшие вокруг деревенские бабы тоже открыли рты.

– У вас что же, месячные опять начались? – наконец выговорила продавщица.

– Типун тебе на яжик… даже годовых нет… а прокладки деду в валенки зашуну… штоб, значитша, пот впитывали… Шама жнаешь, он ведь у меня тоже, как его… бижнешмен… Щемечками торгует у церквы… А водовку гоштям… – обстоятельно и не торопясь разъяснила окружающим ситуацию.

– А ведь и взаправду… от прокладок ногам будет сухо и комфортно, – поддержала ее Клавдия, – надо тоже своему купить.

– Водки нет! Только джин-тоник, – брякнула на прилавок пластиковую полуторалитровую бутылку Нина Матвеевна.

– Тады три, – вновь удивила всех бабка и, заховав в рюкзачок товар, бодро почапала к перекособоченному дому местной целительницы и ворожеи, чтоб взять у нее снадобье для болящего гостя.

– Ну ты че, мать, запгопала? – встретил старуху дед Пашка. – Водягы-то пгитащила? – топырил губы в радостном ожидании.

Окружавшие лысину восемнадцать седых волос возбужденно приподнялись, наблюдая за рюкзачком.

– Нету водки! – отрезала бабка.

Все восемнадцать горестно рухнули на плешь.

– Зато какого-то джина ш Толиком купила, – достала она вместительную емкость.

– Вот це добге, – вновь воодушевился старичок. – Гобяты, – позвал он гостей, выскочив на крыльцо, – в избу идите, – но, заметив, что его четвероногий друг передвигается неважно, потащил свертки на улицу.

– Имя твое, Джонни, – разливал по стаканам напиток, – негусское какое-то. Будешь пгозываться Догофей… А ты, Джинн, – поднял он бутылку, – станешь, значится, Толиком.

«Мамма-мия, ну какая мне разница?» – подумал татуированный, поглощая слабоалкогольную жидкость и закусывая колбасой.

– Что это? – удивленно вытаращил глаза на группу трясущихся мужиков, бредущих на дергающихся ногах в сторону леса. – Болезнь Паркинсона… Эпидемия… – заволновался он.

Заинтересовавшийся Джонни, он же Дорофей, кряхтя, взобрался на широкий пенек и поднял лохматую башку над трухлявым забором.

– Га-а-в! – обессиленно поддразнил кудлатого зверюгу проходивший мимо дядька Кузьма.

Все туловище его тряслось и вибрировало, словно у давешних «электриков».

– Ва-а-у, гармо-о-нь… – засипел приятелю Джонни, пытаясь что-то схватить за забором, но, не удержавшись, рухнул с пенька.

Джинн, он же Толик, уже увидел инструмент за спиной дергунчика.

– Жалаете гагмонь послухатъ? – притопнул валенком взбодрившийся дедок. – Мы, Могозовы, отгодясь на гагмонях иггали, – через минуту вылетел из дома с инструментом на груди и растянул меха, с удивлением наблюдая, как к нему на четвереньках бодро засеменил Дорофей и сделал стойку, разглядывая гармонь.

С другой стороны впился взглядом в инструмент Джинн-Толик.

– Поиггать хотите? – немного струхнул дед. – Пожалте, – протянул им гармонь.

Но гости, повертев инструмент, разочарованно вернули его хозяину.

* * *

Между тем трясущиеся мужики, на полусогнутых, добрались до поляны имени бравых самогонщиков и, прежде чем заняться важным делом, похмелились брагой, которая бродила в укрытых ветками молочных бидонах, умыкнутых с фермы.

– А-а-а-а! – выдохнул воздух дядька Кузьма, и слабая улыбка забрезжила на его хмуром небритом лице. – Что у трезвого на уме, то у пьяного уже внутри, – выдал он реплику и блаженно икнул, глядя на товарищей, руки у которых постепенно переставали дрожать, а взгляд делался осмысленным. – Мужики, быстро налаживайте аппараты, – велел он им, – а то мне Евсея подменить надоть… Зачем-то в город собрался…

Через час умиротворенный дядька Кузьма, сидя в кругу сопитух, выдал вторую реплику:

– Ежели похмелье не лечить, оно проходит за день! А ежели лечить… Оно вообще не проходит! – заржал он, но вдруг резко оборвал смех, увидев выглядывающие из-за деревьев незнакомые смуглые рожи.

«Неужто менты? – пронеслась в голове шальная мысль. – Да не-е, не похожи», – прищурившись, разглядывал шестерых невысоких парней в цветастых рубахах и шортах.

«Инкубаторские, што ль?!» – поразился некурящий мужик, поперхнувшись самогонкой.

Заметив у одного из местных гармонь, Педро хотел его пристрелить и исследовать инструмент, но передумал – вдруг не тот, а эти небритые могут дать нужную информацию.

– Мы студенты института Педриса… тьфу, Патриса Лумумбы, – растянув рот в улыбке, напоминающей оскал акулы, произнес он, подбираясь к дядьке Кузьме.

«А вдруг это людоеды? – вновь затрясся Кузьма. – Или изверги, что Митяя замочили? – побледнел он, наблюдая, как все шестеро подбирались к нему. – И чего я сюды поперси-и… надоть было сразу идти Евсея менять», – заорав, выхватил из костра горящую ветку и сунул в кровожадную морду атамана.

Педро заорал еше громче, остро пожалев о своем человеколюбии.

– Руки-и вверх, суки! – раздался из-за деревьев мощный рев.

Некурящий тут же выполнил команду, вылив себе на башку стакан самогона.

– Да не вам, а туристам говорю, – с облегчением услыхали Мишанин бас шалопутовские мужики.

Дядька Кузьма чуть не прослезился от облегчения. Никогда еще так не радовался он своему деревенскому соседу.

Лишившись усов, ресниц, бровей и половины волос на голове, Педро поднял лапы, размышляя, вернется ли он живым на далекую свою родину… А если и вернется, будет ли способен иметь детей. Стрелять и запугивать привык он сам… Но, чтоб его?..