На фига попу гармонь...

– Кто такие? – быком ревел Мишаня. – Документы есть? – вспомнил любимый барабасовский вопрос.

Студенческий староста хотел запеть про Патриса Лумумбу, но обожженные губы не слушались его.

– Ну-у, вы тут веселитесь, а мне надоть Евсея менять, – откланялся дядька Кузьма и припустил к мосту, около которого на него напал здоровенный головорез с наколками под расстегнутой рубахой.

– Вр-р-агу не сдае-е-тся наш го-о-рдый «Ва-р-р-яг», поща-а-ды никто-о не жа-а-а-лает, – активно отбивался от бандюги ногами похмелившийся дядька Кузьма, руками прижимая к себе родимую гармонь, которую стремился вырвать татуированный жиган.

«Я те покажу Кузькину мать», – ловко врезал супостату гармонист и бросился бежать.

Чекисты, проведя рекогносцировку местности на своем берегу, разглядывали в бинокль противоположный берег и брошенные постройки ферм. На лугу паслось небольшое стадо, а на пригорке наблюдался пастух, прикладывающийся к бутылке с жидкостью.

«Обед уж близится, а Кузечки все нет, – начинал нервничать Евсей. – Кругом хочет поспеть… и там вмазать, и тут бутылку заработать, – вспомнил о последней припрятанной поллитре и алюминиевой тарелке. – Ничо-о, довезу как-нибудь до приемного пункта цветных металлов. Эх и нажру-у-сь, в стельку…» – мечтал он, когда вдруг почувствовал чью-то ладонь, зажавшую ему рот, и увидел над собой черную рожу с лысой блестящей головой, толстые губы и мясистые уши, в одном из которых блестело золотое колечко.

– О’кей! – сказала черная рожа, но ошиблась. Никаких «океев» и рядом не стояло, ибо Евсей автоматически продел в кольцо палец и потянул.

Черный рот над ним разверзся и огласил округу душераздирающим воем. Его приятель, склонившись над пастухом, двумя руками удерживал гадскую руку, но силы Евсея с перепугу удесятерились, и он целеустремленно тянул на себя колечко, попутно размышляя, сколько поллитр отвалит за него самогонщица баб Тоня.

По инерции зажимая рот жертве одной рукой и придерживая вытянувшееся до размеров слоновьего ухо – другой, Билл перешел уже на трубный рев слона, призывающего самку.

– Что это они с колхозником делают, сволочи, коли он орет так? – задал Железнову вопрос Иван Крутой, на минуту оторвавшись от бинокля. – Блин буду, это и есть наши диверсанты.

– Ишь как мучают человека, нелюди, – пожалел пастуха Железнов. – Шпионы, они и есть шпионы… Может, поможем страдальцу? – предложил шефу.

– Не-е! Следить будем. А вдруг у них сообщник есть? – опять навел бинокль на группу людей Иван Крутой, внимательно наблюдая, как двое негров куда-то потащили брыкавшегося и извивающегося пастуха.

«Кажись, надо впрячься!» – собрался с духом Шарик и ухватил за ногу негра, вопль которого музыкально слился с воем первого. Негр мотал ногой, пытаясь стряхнуть озверевшую псину, но Шарик мужественно терпел рывки и удары о землю, страдая за хозяина. Уцепить его рукой за хвост и отшвырнуть Джек не мог, так как тогда бы его приятель лишился уха.

В придачу ко всему Джек почувствовал мощный удар в зад. «Это что еще за дела?» – подумал он, повернув голову, и с ужасом заметил набычившегося козла, готовящегося ко второму штурму его черной задницы.

И лишь здоровенный бык тупо жевал жвачку, удивляясь, чего это все орут и дерутся… Травы, что ли, вокруг мало?

Запулив наконец ногой собачонку чуть не до деревни и откусив злостному козляре полрога, Джек с Биллом потащили заложника на базу, уже больше по привычке подвывая в унисон на два голоса. Прибыв на место, что они только не делали, дабы вытащить скрюченный палец из кольца и освободить ухо. Агент Билл на этот раз двумя лапищами уцепил жилистую руку Евсея и не давал тому слямзить кольцо вместе с ухом. Агент Джек выкручивал палец, кусал его, но все было тщетно. Пастух держался, как белорусский партизан в гестапо.

Дабы совместить два дела, Джек попутно задавал наводящие вопросы о месте нахождения спутниковой тарелки, но Евсей молчал, как рыба об лед.

«Ну да-а! Скажи вам, где тарелка, так вы и бутылку стырите…» – стойко терпел он муки, потому что палец у него был атрофирован еще в детстве и ничего не чувствовал.

Добравшийся наконец до пастбища дядька Кузьма одышливо окликнул Евсея. Никто не отвечал.

Подозрительно оглядел стадо и близрастущие кусты – Евсея не было, лишь валялся его кнут, а чуть в стороне – пустая бутылка.

«Та-а-к…» – сел на бугорке дядька Кузьма и напружинил бледно-серое вещество под черепом с двумя только что полученными шишками. «Так, так, так, так… Евсейки, подлеца и уклониста, нет… Значитца-а, выпивки у меня тоже», – сморщил лоб и задумчиво высморкался в траву, нюхнув прелестный аромат из бутылки. «У стервеца два пути, – развалившись на травке, стал размышлять дядька Кузьма, – или слинял к баб Тоне в Гадюкино, что совсем неплохо, потому как через часок-другой явится… и не с пустыми руками, – наслаждался видом облака, похожего на шалопутовское сельпо, – а с литром самогона…»

Облако на глазах видоизменилось, превратившись в здоровенную бутылку. У дядьки Кузьмы от восторга даже сердце защемило.

«Или, что хужей, в город подался… это его и до вечера не дождесси», – глянув на небо, перекрестился, ибо облако свисало оттуда двумя огромными сиськами продавщицы Нинки.

Верный Шарик по запаху, который и за неделю не выветришь, нашел местопребывание своего хозяина – босса по-научному – и принялся размышлять на тему ЧС…

«Кусаться че-то не хочется», – вспомнил он свой полет. Впитавший за совместную жизнь с боссом хозяйские привычки, решил спереть у захватчиков чего-нибудь очень им нужное. Прокравшись в уголок с вещами, аж присвистнул, обоняя запах жрачки, которую тут же стал перетаскивать и закапывать в тайное место под высохшими коровьими лепехами.

* * *

Агент Буратино захвата пастуха Евсея не видел, так как отсутствовал в это время на наблюдательном пункте.

Вприпрыжку, словно семилетний ребенок, он гулял по лесу, пока не наткнулся на сторожку лесника. За забором кто-то негромко напевал:

– Почему я не болею, почему я здоровее всех ребя-а-т из нашего двора-а… – и уже во всю мочь: – Потому что утром рано заниматься мне гимнастикой не ле-е-нь, бляха муха… потому что водою из-под крана-а обливаюсь я каждый де-е-нь, – вылил на себя ведро холодной колодезной воды только что пришедший с разборки Мишаня и завопил: – Бли-и-и-н!

Буратино наблюдал за ним, сунув нос в широкую щель между трухлявых досок. Над его головой, укладывая клювом перья, музицировала кукушка:

– Я-а – ворона, я-а – ворона… ля… ля… ля…

Перепрыгнув через забор, Буратино ловко забрался на крышу и, спрятав колпачок под рубашку, а длинный нос в карман, мужественно полез в трубу. «Западло разведчику входить в дом через дверь», – думал он, пробираясь по дымоходу и включив систему инфракрасного свечения, – кое-что из заложенной в него программы он еще помнил.

Осторожно выглянув из-за приоткрытой чугунной дверцы, услышал старческий дребезжащий голосок: «Поча-а-му я не болею… поча-а-му я здоровее…» – и увидел небольшого, как сам, пузатенького дедана без рубахи, но в трико и тапках, умывавшегося из кружки.

– … Потому чта-а водою из-под крана, обливаюсь я кажны-ы-й де-е-нь, – дедок выплеснул на себя воду и завопил: – Та-та-та-а… о-о, е-е, бичел-ла-а.

«Консерватория какая-то, а не изба», – подумал деревянный чекист, и ему на минуту заложило уши от чьего-то вопля:

– А-а-а-а! – тряслась в лихорадке лохматая тетка в черном платье, указывая на него пальцем с длинным нестриженым ногтем.

Буратино немного сам перепугался, когда тетка, подпрыгнув, шваркнулась о потолок, потом об пол, потом сбила прибежавшего дедана и юркнула под кровать, передав свою вибрацию и ей.

– Т-ты кто? – задал вопрос домовой, трясущимися руками напяливая на себя рубаху.

«Ху-у а-а ю?» – вспомнил английскую фразу Буратино, выключая инфракрасное свечение и обтирая с себя сажу оброненным старикашкой полотенцем.

– Выполню задание, скажу, – был его лаконичный ответ.

Топая армейскими башмаками, в дом ввалился взбодрившийся Мишаня, и храбрый разведчик, чтоб его не вычислили – он-то ведь был материальный в отличие от своих оппонентов, – зашмыгнул к тетке под кровать. «Насилу-у-ю-у-т!» – хотела завизжать Кумоха Мумоховна, но вся ослабла и молча ждала надругательства, почувствовав на высохшей своей груди деревянную ладошку. К тайному ее сожалению, незваный гость оказался не только хуже татарина, но даже хужей волосатого извращенца-лешего, подглядывающего по ночам за русалками, выходящими из речки Глюкалки…

«Приплыли две шалавы из Волги, – в сердцах плюнула Кумоха. – Совсем во мне женш-ш-ину не видит, словно деревянный, – наконец успокоилась она, наблюдая, как Буратино привинтил нос и надел на блестящую, покрытую лаком голову колпачок. – Фу-у, лихоманка тебя побери, на человека стал похож, – совсем пришла в себя Кумоха, – а то лезет из печи какой-то череп покемона, да еще и с красными глазищами… тут любая женш-ш-ина обомрет…» – вспомнив недавно пережитое, зябко передернула плечами.

Егерь Кумохиных воплей не слышал, потому что был человеком и не мог контактировать, хотя и с близким, но другим измерением. Походив по комнате, он включил телевизор и удобно расположился перед ним в продавленном кресле.

На экране Петр Карлович Слонидзе освещал страшилки из общественной и политической жизни страны.

Присутствующие узнали, что в Москве убили бывшего авторитета, а ныне директора банка Козлова, проходящего в органах под кликухами: «Козел», «Козлище», «Козел вонючий», «Козерогман», а последнее погоняло было «Муфлон». Мужское население сторожки с интересом отложило в памяти сравнительный прейскурант «жриц любви» в Москве, Петербурге и областном Тарасове. Далее потусторонняя общественность узнала курс доллара по отношению к рублю. Какие такие из себя доллары, никто точно не знал. Лишь Буратино видел их на картинке.

«А чего тут удивляться, – слушая диктора, думал Мишаня, – ежели у нас, в маленькой деревне, почитай каждый день пальба, то что про Москву говорить… Вот если бы сегодня на поляне не появился вовремя, глядишь, эти туристы кого-нибудь и прихлопнули… Дядьку Кузьму, скорее всего… И чего их, собак, понаехало? Будто медом наша Шалопутовка намазана… Чего-то все вынюхивают… высматривают», – зевнул он и задремал под монотонный рассказ об убийстве еще одного крутого представителя московского общества.

За его спиной, на старом шифоньере, свесив ножки, в ряд сидели Ерошка, Кумоха и Буратино. Они уже познакомились и тихонько обсуждали услышанное.

– Слышь, Бурик, ежели тебя Мишаня обнаружит, ты поленом прикидывайся, – давал советы домовой.

– Па-а-ле-е-ном? Да вы въезжаете, кто я такой? – покрутил головой по обе стороны, так как находился в центре зрительского ряда. – Да я, может, родственник самому Слонидзе, – указал пальцем на телевизор, – и не потому, что у нас папы – Карлы; а потому, что головы – деревянные… И нечего тут хихикать, – строго глянул на Кумоху.

«Ты родственник этому шифоньеру», – подумал Ерошка, но вслух сказать не решился.

– Кумыка Мумыковна, а посторонних в деревне нет? – вспомнив, что он тут по заданию генерала Потапова, закинул удочку Буратино.

«И этот туды жа, – закатила глаза Кумоха, – фамилью правильно выговорить не могет… да чо с него взять, коли он родственник Слонидзе».

– Ха-а! – дернулась она. – Уже местных реже встренешь… – глянула на Буратино, томно вздохнув: «Был бы это симпатяга Добби…»

Потом, когда Мишаня проснулся, все трое с интересом наблюдали, как он дрессировал дятла, который, по простоте душевной, чуть было не вложил чекиста, усевшись на его нос и долбанув клювом в лобешник.

– Ну ты, дятел парагвайский, пшел к лешему, – зашептал Буратино и больно ткнул в яркое брюшко деревянным пальцем.

Причинив неожиданность Ерохе, пернатый радист брякнулся на пол, схватившись лапками за животик. Озадаченный Мишаня подскочил к птичке и поднял ее, глянув на шифоньер. Но ничего там не увидел.

Попрощавшись с новыми друзьями и выйдя – как и положено культурному гостю – через окно, Буратино продолжил прогулку, наткнувшись вскоре на теплую международную компанию.

«Ничто так не сближает нации, как хороший выпивон! – подумал он, внимательно вглядываясь в лица, вернее, рожи присутствующих. – Этого я где-то встречал, – разглядывал обгорелого Педро. – Ну точно, склеротик я деревянный… Педро и К° градусов… – хлебнул накапавшей в банку самогонки. – Да тут не К° градусов, а все шестьдесят, – занюхал цветочком и приметил маленького волосатого мужичка, раскинувшего ручки-ножки на травке. – О-о! По словам Ерошки, это и есть его дружбан – Леха… Балдеет, как муха на… варенье…» – тихонько подкрался и, ткнув кончиком носа лешего в плечо, вкрадчиво произнес голосом домового Ерохи:

– 3-з-д-о-р-р-ова, Л-л-е-е-ха!

Тот открыл похмельные глазки, икнул, всхлипнул и провалился сквозь землю.

«Прыткий, как луковица», – сделал вывод Буратино, прислушиваясь к пьяному базару.

– Братаны-ы! Если надо кого замочить, только шепните, – вопил, обнимая некурящего мужика, один из латиносов и отчего-то горько плакал.

«Ликвидировать следует многих», – скрипел зубами опаленный Педро, проглатывая стакан самогона.

* * *

Гоблин Покемон, сопровождавший водилу «газели», доставившего в Гадюкино, а следом в Шалопутовку товар, обратил там внимание на двух копавшихся на огороде придурков, которых недавно в кайф отметелили в кабаке.

«Е-к-л-м-н, – подумал гоблин. – Эта… че они, в натуре, с понтом в навозе ковыряются?.. Может, мы им совсем мозги размяли?» – хмыкнул он и, пока мясистая Нинель принимала товар, с безразличным видом поинтересовался:

– Эта? Блин! Е-к-л-м-н. А че это два козла в вашей задрипанной Шалопутовке делают?

– Два-а? – визгливо вскинулась Нина Матвеевна. – Во всей Шалопутовке лишь два нормальных человека, – имела в виду себя с мужем, – а остальные все козлы. Кроме того четвероногого с другом, с Чукотки два негра прикатили, чтоб на автобусе покататься… А бабы и других чукчей видели… Прям, не Шалопутовка, а Пальма-де-Майорка…

– Че-е? – опешил Покемон.

– Ну, Сочи, говорю, а не деревня стала… Одни туристы…

– А-а-а… Е-к-л-м-н…

– У-ф-х-ц-ч-ш-щ, – докончила Нинель.

Потискав на прощание торгашескую грудь и получив по лапам, Покемон тут же направился восвояси и доложил бригадиру Коляну, что Шалопутовка под завязку набита посторонними лохами. Колян сморщил лоб и замер.

– Чего торчишь, как геморрой на бахче? – уселся рядом бегемотоголовый Вовчик.

– Когда-нибудь я тебя урою, – пообещал Колян и стал по мобильнику звонить на дачу патронессе.

Трубку снял ее секретарь, Колян полчаса объяснял очковому ужу, что надо срочно забить стрелку, ну-у, встретиться с госпожой.

– Позвони через час, – ответил очкастый.

Колян два раза нокаутировал стенку и успокоился лишь тогда, когда принял на грудь добрую порцию кристалловской водки.

«Да видел я кое-где троюродную сестру двоюродной твоей тетки», – злобно подумал он, даже в мыслях опасаясь «видеть» более близкую родню секретаря своей патронессы.

Ранним вечером, когда солнце еще красовалось на небе, ему разрешили приехать, но не занимать времени более десяти минут. Засунув в рот две упаковки жвачки, Колян прыгнул в БМВ и помчался на окраину Тарасова, где в зелени и цветах утопала четырехэтажная дачка патронессы. Обливаясь потом от страха, Колян шел по аллее парка и внушал себе, что беседовать с главой тарасовской преступности следует на понятном русском языке, который он изучал все пять лет пребывания в двух классах начальной школы.

«Ведь у меня диплом юридической академии, хореографического училища, иняза университета и института механизации сельского хозяйства, из чего следует, что я образованный кореш, к тому же защитил кандидатскую диссертацию на тему… э-э-э… название которой не могу запомнить вот уже три года», – подковылял на подкашивающихся ногах к прекрасной женщине, девушке, которая никогда не была комсомолкой, зато с детства занималась теннисом.

У ее стройных ног грациозно стояла борзая сука с блестящей шелковистой шерстью, настороженно принюхивающаяся к гостю. За спиной маячили трое телохранителей, и еще двое, вооруженные автоматами, ходили по периметру забора.

«Наверное, из слухового чердачного окошка в мой лобешник метит снайпер, который не преминет пальнуть по ее первому сигналу», – подумал Колян и подобострастно опустился на предложенный ему мягкий стул, стоявший под сенью разлапистого дерева. Напротив уселась госпожа и забросила ногу на ногу, продемонстрировав гостю великолепные бедра под короткой юбкой. Но Колян даже в мыслях не смел на них глянуть.

– Ну что там у вас произошло? – чуть капризным, звонким голоском спросила патронесса и, взяв со стоящего рядом столика яблоко, надкусила его. Собака, зевнув, вальяжно развалилась у ее ног.

– Пока ничего не случилось, моя госпожа, – охрипшим голосом, с трудом подбирая подходящие слова, издалека начал Колян, заметив краем глаза, что один из телаков показал ему семь пальцев – столько минут осталось для аудиенции.

– Мой гоблин, Покемон, встретил в Шалопутовке старых знакомцев, – зачастил Колян и стал рассказывать о своих подозрениях.

«Так, так, так… – почти не слушала его тарасовская «крестная мама», со вкусом поедая яблоко. – Сегодня я уже получила от доверенного лица из ФСБ наколку, что в Шалопутовку направились московские оперы, вроде бы ловить шпионов… А шпионы, как известно, без цели не забрасываются. Цели же теперь, в основном, экономические…»

– Я все поняла! – прервала она Коляна. – Бери трех человек, точнее, этих… гоблинов… и отправляйся в деревню. Все как следует разузнай, а через пару деньков, – выбросила она огрызок, – я подъеду туда, чтоб отдохнуть на природе, и заодно выслушаю конкретный твой доклад, а не предположения, как сейчас, – легко поднялась и, не попрощавшись, пошла в сторону бассейна.

– Всё-всё-всё, – подтолкнул Коляна к выходу один из телаков, – выполняй команду.

Взяв с собой Вовчика, Покемона и карлика Арнольда, на БМВ покатили в Шалопутовку.

Багажник, на всякий случай, ломился от боеприпасов и водки, так как Покемон доложил, что в сельпо из алкогольных напитков завезли лишь джин-тоник.

* * *

Районный участковый Карп Барабас, изнывавший от тоски в чекушкинском пункте по охране общественного порядка, увидел в окошко, как из кузова остановившегося грузовика, развевая полами многочисленных одежек, воровато выпрыгнули двое лиц без определенного места жительства. «Штык-нож им в гузку!» – хищным огнем загорелись глаза младшего лейтенанта, когда на спинах бомжей прочел аббревиатуру «ФБР». «На ловца и зверь бежит… Не видать мне лейтенантской звездочки как своих ушей, коли не эти мазурики замочили Митяя», – выхватив из сейфа табельный пистолет, пошел на задержание подозреваемых. Тихонько подкрался сзади и, когда один из преступников, в тюбетейке на голове, нагнулся, чтобы, по мнению участкового, выхватить из носка нож, он ловко долбанул его десантным ботинком в зад.

Хоттабыч, почти уже поднявший бычок, вдруг почувствовал, что земля уходит из-под ног и быстро мелькает перед глазами. Летя на бреющем, он увидел пустую бутылку, но не успел схватить ее, так как скорость была велика, и остановил полет лишь деревянный забор.

«Может, я постепенно становлюсь волшебником?» – размышлял он, разглядывая картофельную ботву.

Одним ударом уложив бандита в шапке-ушанке, Барабас подошел к торчавшим из-под забора ногам без носков и вытащил наружу все тело, с тюбетейкой на верхней его точке.

Рядом затормозил уазик, и выпрыгнувший из него следователь районной прокуратуры, предварительно убрав в карман очки, размахнулся ногой и попытался треснуть лежавшего мужика в шапке, но промахнулся. С третьего раза все же попал, почувствовав, как в щиколотке у него что-то хрустнуло.