В экстазе восточного танца

Мужчины согласились. Влад рванул с места и резко прибавил скорость.

Увидеть, как преследователь сбежал с крыльца, мы увидели, а вот как он добрался до своей машины, уже не успели – наш Владимир жал на газ. Но с первой попытки оторваться все-таки не удалось: в переулке хоть и было полно машин вдоль тротуаров, сама проезжая часть была свободна и «девятка» догнала нас на первом же перекрестке, где пришлось притормозить на красный сигнал светофора.

– Для начала давайте поймем, нужно ли нам отрываться от преследователя, – обратилась я к спутникам.

– Мне бы не хотелось привести их к бабушке, – ответил Чернов.

– Если вы помните, в ее квартиру уже пробовали проникнуть любопытные. Пока Марии Трофимовны не было в стране и квартира была на охране, это оказалось для них сложно. А вот теперь, когда она приехала и сняла ее с охраны, они найдут возможность, как это сделать, – «успокоила» я клиента.

После этого Яков очень разволновался и решил, что нужно немедленно ехать к бабушке, чтобы предупредить ее.

– А вам не кажется, что вы просто напугаете женщину? – попыталась я привести клиента в чувство и попробовала объяснить ему, что собираюсь делать дальше: – Номер «девятки» я передала Дыку, скоро он сообщит, чья это машина. Тогда я постараюсь определить, кто за вами следит, и станет ясно, какие контрмеры должны предпринять мы. Но на все это нужно время, а затем мы перехватим у них инициативу.

– Значит, будем отрываться, – предложил Влад. Мы с ним согласились.

После получасового кружения по переполненным машинами улицам мы поняли, что оторваться не удастся – никак не получалось развить большую скорость. Час пик еще не наступил, но машин было слишком много для маневрирования. Тогда я предложила взять преследователя на себя. На всякий случай спросила адрес Марии Трофимовны, оказалось, что мы находились недалеко.

– Ну, что ж, – решила я, – на ближайшем светофоре тормозим. Я выхожу и действую. Вы уезжаете, покрутитесь немного по улицам, посмотрите, удалось ли мне его задержать. Ждите меня во дворе у бабушки. Я быстро.

Для начала я спрятала свои прекрасные белокурые волосы под бейсболку цвета хаки. Люблю этот головной убор – широкий козырек закрывает лицо от посторонних глаз. Потом, достав из «дипломата» мобильный «жучок», я настроила коммуникатор на прием сигнала с этого «жучка». Закинула за плечо рюкзачок, в котором ношу множество необходимых в работе вещей, и приготовилась покинуть автомобиль. В этот момент мы как раз подъехали к светофору, на котором загорелся красный свет. «Девятка» нагло пристроилась за нами. Когда, по моим подсчетам, до желтого сигнала светофора осталось секунд пятнадцать, я начала действовать.

– Я пошла. Влад, не подкачай! Немедленно уезжайте! Я позвоню! – с этими словами я выскочила из машины и рванулась к дверце «девятки» со стороны водителя.

Как я и рассчитывала, дверца не была застопорена и открылась с первого же нажима.

Сидевший за рулем парень хоть и видел, как я вылетела из черновской машины, предпринять ничего не успел и только заорал:

– Ты чего, стерва, с ума сошла?

Это он зря! Я сама знаю, что я – стерва, но не люблю, когда мне об этом напоминают. Поэтому я даже не стала просить его подвезти меня, как собиралась сначала, а задержала дыхание и просто брызнула перед его носом из газового баллончика. Правой рукой я воткнула за воротник его куртки мобильный «жучок».

Было время, когда я специально тренировалась производить такие действия. Многочисленные тренировки даром не проходят. Очумелый от газа водитель моих манипуляций с «жучком» не заметил: он тер глаза. Вот невежда! Нельзя этого делать ни в коем случае! Нужно просто заплакать и скорее промыть глаза.

Первая запись, которую «жучок» протранслировал на мой коммуникатор, состояла сплошь из непечатных выражений. У молодого человека оказались очень богатые познания в русском матерном. Но это слабо ему помогло: нормально видеть он сможет минут через десять, что, конечно, создаст на этом участке улицы пробку. Ну, что ж, будет у нас в Тарасове одной пробкой больше.

Рассуждая так, я скрылась в дверях недавно открытого торгового комплекса, занимавшего целый квартал. За что я люблю этот комплекс, так это за то, что здесь целых четыре выхода и всегда масса народа. Лавируя между покупателями, я сняла с головы бейсболку, спрятала ее в рюкзачок и нацепила другую, белую, козырьком назад, достала яркий шелковый палантин, который набросила на плечи. Окончательно замаскироваться на ходу помогли затемненные очки.

Вновь вышла на улицу через боковой выход из здания. Как я и планировала, рядом оказалась дверь «Пиццерии». Заведение это пользовалось популярностью у тарасовцев, и здесь всегда было немало посетителей.

Присев за столик возле окна, я осмотрела улицу. Пробка действительно образовалась. Машины двигались очень медленно.

К сожалению, «девятку» отсюда не было видно.

Достав коммуникатор, я надела наушники и подключилась к «жучку».

Молодой человек повторяется. Этот мат я уже слышала вживую.

Пришлось убавить звук даже в наушниках, чтобы не шокировать окружающих.

Возле стойки с пиццей и кофе очереди не было. Получив аппетитный кусочек теста с сыром и прочими вкусностями и чашку кофе, я вернулась за столик и попыталась слушать дальше. Судя по транслируемым звукам, кто-то помог водителю промыть глаза. От «Скорой помощи» он отказался и все-таки завел машину. Перед тем как тронуться с места, парень набрал чей-то номер и доложил некоему Отто о том, что объект скрылся. Удачно расположенный «жучок» позволил услышать, что ответ Отто был более цензурным, но не менее эмоциональным. Из него я узнала, что наш преследователь получил команду ехать к офису Чернова и ждать объект там.

Послав «жучку» команду перейти на экономный режим (в этом режиме сигнал поступает на приемник один раз в полчаса, что позволяет определить место нахождения носителя «жучка»), я достала сотовый и позвонила Чернову. Он сообщил мне то, что я и так знала: оторваться от «девятки» им удалось и через пять минут они будут ждать меня во дворе у бабушки.

Ну что ж, учитывая пробки, увеличению количества которых я только что поспособствовала, пешком до места встречи я смогу добраться быстрее. Оставив на столике нетронутую пиццу и чуть отпитый кофе, я отправилась на улицу маршала Егорова, рассчитывая прибыть на место встречи раньше клиента.

Так и случилось. В тот момент, когда я осмотрелась во дворе построенного буквой «П» дома и не обнаружила ничего подозрительного, во двор въехал черновский джип.

Я помахала рукой, привлекая к себе внимание. Влад, выйдя из машины, показал мне большой палец. Яков Павлович ограничился фразой: «Ну, ты даешь!»

Говорить им о том, что узнала о существовании Отто, я не стала, а предложила познакомить меня наконец-то с Марией Трофимовной.

Самая старшая представительница фамилии Черновых жила в центре города. Риелторы называют такие дома «сталинскими». Полвека тому назад в них жила элита Тарасова, и уже адрес говорил о состоятельности и высоком положении человека. Высокая старинная дверь была оборудована современным домофоном. Подъезд порадовал мраморной лестницей, занавесками на окнах и цветами на подоконниках.

Дверь на третьем этаже уже была открыта, и хозяйка встретила нас в прихожей. Никакие отговорки о том, что мы только что из-за стола, Мария Трофимовна не приняла и усадила за чай с пирожками, при нас вынутыми из духовки.

– У бабули это фирменное блюдо, – похвастался Чернов. – У нее в морозильнике всегда лежит слоеное тесто, и при первом намеке на гостей она принимается стряпать.

Приятно было наблюдать, как споро хозяйка управлялась с обжигающими пирожками: одной рукой в элегантной стеганой варежке она держала противень, другой деревянной лопаточкой сдвигала пирожки на красивое блюдо. Потом накрыла угощение красивым полотенцем и… отставила в сторону.

– После духовки они остыть должны, – пояснила Мария Трофимовна. – Вот тут у меня первая порция, ее уже можно есть. – На столе возникло другое блюдо с пирожками.

Отказаться от изумительного угощения было невозможно. Поэтому первые минуты за столом было тихо. И все же, отдав дань мастерству своей бабушки, Чернов, посмотрев на меня, начал разговор:

– Бабуля, Татьяна Александровна пытается мне помочь разобраться в запутанной ситуации. Ты ответь, пожалуйста, на ее вопросы.

Мария Трофимовна перевела взгляд на меня. Эту женщину трудно было назвать бабулей. Несмотря на приближение к девяностолетнему юбилею, время пощадило ее. Морщины, конечно, избороздили благородное лицо, но красоты не отобрали. Седые вьющиеся волосы были чуть подкрашены оттеночным шампунем. Ее ногтям позавидовала бы любая современная модница, отдающая бешеные деньги за гелевую красоту. При взгляде на ее прямую спину и уверенную осанку хотелось распрямиться самой. Элегантное шерстяное платье в обычной кухне смотрелось бы странновато, но о том, что помещение, где мы находились, предназначалось для приготовления пищи, говорили лишь плита и холодильник. Вся остальная мебель была бы уместна в гостиной. И держала себя Мария Трофимовна так, как будто принимала высоких гостей в бальном зале. Как же найти с ней общий язык?

Но мои опасения оказались напрасными. Пожилая дама, как и большинство людей в этом возрасте, явно испытывала дефицит общения, имела прекрасную память и горела желанием рассказать о любимом муже. Но в отличие от большинства старушек, с которыми мне доводилось общаться, Мария Трофимовна говорила не для того, чтобы говорить. Она спросила, что конкретно меня интересует, и на все вопросы дала очень содержательные ответы.

По мере ее рассказа передо мной возникали образы крупных ученых-историков, археологов и путешественников.

Молоденькая Маша Чувалова увидела своего будущего мужа на лекции по археологии. Роман Ефимович эту лекцию и читал. Первого сентября 1942 года среди студентов истфака Тарасовского университета почти не было парней – все, кому позволяло здоровье, ушли на фронт. А вот обивавшим пороги военкомата девчатам объяснили, что их дело – получать образование. Тогда девушки параллельно учебе пошли работать санитарками в госпиталь, который открылся в здании соседней школы. Многие их вузовские преподаватели тоже надели солдатские шинели. Поэтому, когда в город прибыл эшелон с учеными Ленинградского университета, вывезенными из блокадного города, каждому сотруднику нашлось место в вузе. Студентки горели желанием узнать у них, как там, во фронтовом городе, но блокадники не хотели вспоминать о пережитых страданиях, а вот Роман Ефимович много рассказывал девушкам, учившимся на факультете. Но рассказывал не о том, что пришлось пережить самому, а о том, как достойно вели себя ленинградцы, как стойко сопротивлялись врагу. И осенью сорок второго, когда у всех на устах было слово «Сталинград», о героизме ленинградцев хотели знать еще и еще.

– Все девчонки были влюблены в Романа Ефимовича. Он не скоро оправился от многомесячной голодовки, но даже его блокадная худоба казалась нам особенно красивой, – в голосе Марии Трофимовны было столько тепла и любви, что у меня в груди шевельнулся червячок сожаления о том, что меня такое чувство миновало. – Как мы все его жалели, когда узнали, что умерла его жена, а потом и сын, так и не оправившиеся после блокады, – Чернова помолчала, справляясь с волнением, навеянным воспоминаниями.

Когда их группа пришла к преподавателю на похороны жены, выяснилось, что квартира, которую снимали Черновы, совсем недалеко от дома Чуваловых. С тех пор часто утром Маша видела, как преподаватель шел в университет, а потом как-то так получилось, что они стали ходить вместе. Чернову было тяжело одному в чужом городе. Коллеги из Ленинградского университета жили далеко, на работе общаться с ними было трудно – из-за недостатка преподавателей каждый нес двойную нагрузку. Очарование юной девушки, которая всегда была рядом, возымело действие. Не скоро, но Роман Ефимович понял, что жизнь продолжается, и понял это во многом благодаря Машеньке.

То, что у него взрослый сын (мальчику к тому времени, как они поженились, было четырнадцать лет), не смутило Машу. Она никогда не делала различия между своей дочкой и пасынком. И Павел принял молодую жену отца и подружился с ней.

– Но, насколько я знаю, вы, Мария Трофимовна, врач. Вы бросили истфак? – удивилась я.

– Нет, – улыбнулась Чернова, – я окончила университет. У меня два диплома. История – очень интересная наука, особенно когда ее преподает такой замечательный специалист, как Роман Ефимович. Но работа в госпитале показала, что я могу облегчать людские страдания. Да еще и дочка родилась болезненной, приходилось постоянно общаться с медиками, интересоваться новыми способами лечения. Я поняла, насколько интересна для меня медицина. Муж понял и поддержал меня. Едва получив диплом историка, я поступила в медицинский. И ни разу не пожалела потом о таком решении. Конечно, будь я историком, могла бы ездить с мужем в экспедиции. Но сначала дети были маленькие, потом привыкла ждать его…

– А много было экспедиций, и куда он ездил? – перебила я.

– Каждый год. В Центральную Азию, в Тибет, в Гималаи…

– Знаю, – я вновь попробовала перевести разговор на интересующую меня тему, – что обо всех его экспедициях есть подробные отчеты и монографии по итогам раскопок… Но припомните, пожалуйста, может быть, было что-то особенное, о чем в советское время нельзя было писать?

– Муж искал пропавшие цивилизации, – Мария Трофимовна помолчала. – Сейчас обо всем этом много пишут, а тогда было не принято рассказывать… Он увлекался йогой, хотя и не афишировал свои способности. Сейчас, когда я смотрю по телевизору обо всех индийских «чудесах», мне смешно. Роман Ефимович мог делать гораздо больше. Мне кажется, он читал мои мысли – не раз бывало, что я еще только хочу о чем-то его спросить, а он уже отвечает. Даже когда был в экспедиции, он чувствовал нас. Дашенька была болезненной девочкой, каждое лето мы с ней летали на море. Однажды ночью раздался звонок. Муж был тогда в экспедиции в Монголии, по рации он вышел на знакомого военного и по спецсвязи дозвонился до меня. Он категорически запретил мне утром лететь…

Чернова помолчала, а потом произнесла:

– Самолет, на котором мы должны были лететь, разбился…

– Я про это не знал, – удивился Яков Павлович. – А вообще-то я тоже удивлялся, как дедушка меня понимает!

– То есть он был экстрасенсом?

– Он был необычным человеком во всем, – ответила Мария Трофимовна, – свободно говорил на английском, испанском, арабском языках, знал французский, понимал немецкий. У него был свой собственный метод ненавязчиво вовлекать в изучение языков детей, да и меня. Он начинал постепенно: вставлял в разговор одно слово, допустим, на испанском. Дети запоминали, и я с ними. Тогда он начинал употреблять это же слово, но уже на английском. Так мы неожиданно заговорили на этих языках, и потом в разговоре он часто переходил с одного языка на другой. Со временем мы все так привыкли к этому, что сами охотно разговаривали то по-английски, то по-испански, то по-арабски. Паша в школе учил немецкий, мы всей семьей начали разговаривать на немецком.

– И меня папа так же учил! Сколько себя помню, я понимал эти языки и как-то незаметно стал разговаривать, – Чернов уже не удивлялся, а просто констатировал. – Папа и йоге меня учил.

– Роман Ефимович очень переживал смерть первой жены, – в голосе Марии Трофимовны было столько тепла и гордости за мужа. – Он считал, что, если бы настоял на ее занятиях йогой, она бы легче пережила испытания блокады Ленинграда и выжила бы. Поэтому меня он постепенно приучил к таинствам йоги. Конечно, образом жизни для меня йога не стала, но очень много полезного для себя я переняла. А вот с Павлом восточными таинствами он занимался серьезно. И вообще он очень много внимания уделял сыну. Я вошла в их семью, когда мальчику было четырнадцать лет, конечно, было страшновато, ведь я была старше пасынка всего на шесть лет, а у Павлика начинались подростковые проблемы, хотя в то время ни о каком переходном возрасте не слышали. Мамой он меня не называл, да я и не претендовала – мы стали друзьями. И все же у мужчин были какие-то тайны. Иногда они говорили по-арабски. Со временем и я начала понимать этот язык и вдруг стала осознавать, что они переводят разговор на другую тему, когда я вхожу в кабинет.

– Мария Трофимовна, пожалуйста, вспомните, рассказывал ли вам муж о своих предках, о традициях в семье, о каких-то талисманах? Удалось ли вывезти что-то из Ленинграда, может быть, какие-то ценности, книги?

– Черновых вывозили по Ладожскому озеру, какие там вещи! Но самые ценные книги из своей библиотеки ему удалось спрятать в университетских подвалах. И когда он ездил после войны в Ленинград, привозил оттуда по два чемодана книг из фамильной библиотеки – это и было самой большой ценностью у нас в семье.

– А почему после войны Роман Ефимович не вернулся в Ленинград? – поинтересовалась я.

– Их дом разбомбили – возвращаться было некуда, да и разрешения вернуться в освобожденный город никто не давал, ведь за это время его назначили деканом истфака, поэтому сначала его попросили, прежде чем уехать, подготовить себе замену. Потом выяснилось, что дочке там не подходит климат, решили подождать, пока подрастет, а позже вопрос о возвращении уже не вставал. Как только сняли блокаду, Роману Ефимовичу удалось съездить в Ленинград, побывать на пепелище. Он вернулся расстроенным и сказал, что придется начинать все заново. Тут возобновились экспедиции за рубеж, причем экспедиции от Академии наук – университетское начальство гордилось, что у них работает ученый с мировым именем, да и в областной администрации про это знали, ценили Романа Ефимовича, создавали ему условия для работы. Дом, в котором мы живем, был одной из первых послевоенных построек – нас сразу обеспечили четырехкомнатной квартирой. Все лето он проводил в поле, даже не всегда удавалось вернуться к началу учебного года. В связи с этим позже деканом назначили другого, а ему оставили кафедру археологии, но муж был только рад этому – больше времени оставалось на науку. Павлик начал ездить с ним в экспедиции еще школьником. И Роман Ефимович очень переживал, что у него долгое время не было внука, который продолжил бы их дело.

Мария Трофимовна опять замолчала, задумавшись. И вдруг произнесла:

– Вы знаете, мне почему-то сейчас вспомнился разговор между мужем и сыном сразу после того, как ты, Яша, родился. Я вошла в кабинет и услышала слова мужа о том, что внук появился слишком поздно, они могут не успеть все ему передать, и поэтому в Индию должен ехать Егор, он же и станет Хранителем. Когда вечером я спросила, о чем была речь, у мужа, впервые в жизни он сказал, что это не мое дело и об этом разговоре я должна забыть.

– И ведь забыла, – удивилась сама себе Мария Трофимовна, – а вот сейчас вспомнила…

– Хранителем чего? – заинтересовалась я.

– Я же вам говорю: муж не стал со мной разговаривать на эту тему.

– А кто такой Егор? – на этот мой вопрос Мария Трофимовна сначала пожала плечами, а потом сказала, что знает только одного Егора – аспиранта, который защищался у Павла Романовича. Они не раз вместе приходили к Роману Ефимовичу, работали в его кабинете c книгами – таких раритетов, что собрал муж, не было ни у кого в городе. Потом этот Егор у них на кафедре работал и в экспедиции ездил, а когда Павел погиб, занял его место во главе кафедры.

Тут в разговор вступил Яков Павлович и сказал, что прекрасно знает Егора Степнова, и подтвердил, что долгое время Павел Романович без Степнова в экспедиции не ездил. Лишь в последние годы жизни Чернова он стал брать с собой другого заместителя – Егор начал вести свою тему.

– Папа всегда считал его своим лучшим учеником, Степнов еще в аспирантуре учился под руководством отца. И сейчас именно он продолжает его дело.

– Тогда мне нужно с ним познакомиться! – решила я.

Мария Трофимовна нашла телефон кафедры, которую возглавляли ее муж, а потом и сын. Но шел уже седьмой час вечера и нам никто не ответил.

Мы решили отложить мое знакомство со Степновым до завтра и попрощались с Марией Трофимовной. Чернов пообещал бабушке заглядывать почаще, на что она только улыбнулась и перекрестила внука.

Еще во время беседы я обратила внимание на то, как Чернов почесывает руку. В присутствии бабушки я не стала спрашивать, почему он это делает, но когда мы подошли к машине, я попросила его сесть и показать мне, что его беспокоит. Когда мужчина закатал рукав, я обнаружила покраснение.

– Вы говорите, что вам что-то вкололи?

– Да, – подтвердил Чернов, – и я ничего после этого не помню.

Я предложила заглянуть в лабораторию к моему другу, попробовать узнать, что за гадость ему вводили.

Несмотря на вечернее время, эксперт Игорь Прямов оказался на месте, немного поворчав для порядка и получив заверение, что внакладе он не останется, взял кровь и пообещал через пару часов сообщить результат.

Я сообщила Якову Павловичу, что дальше расследованием буду заниматься сама. Чернов же, несмотря на позднее время, решил заехать на работу. Пришлось предупредить его, что возле работы его будет ждать дневной преследователь. Влад заверил меня, что справится, а Яков Павлович пробурчал под нос что-то вроде того, что только пусть попробуют сунуться – он лично набьет морду любому.

Дорога к его офису как раз проходила мимо дома Чернова, где меня ожидала собственная машина. Как ни досаждают тарасовские пробки, но передвигаться по городу все-таки лучше не на общественном, а на собственном транспорте. Я с удовольствием вернулась в родной «Ситроен». Правда, для этого пришлось принять некоторые меры предосторожности.

Памятуя о том, что двор, где стоит моя машина, может быть под наблюдением, я вошла туда не сразу, а сначала включила коммуникатор и прослушала запись с «жучка», так удачно прикрепленного на воротник куртки водителя, преследовавшего нас по дороге к бабушке Чернова. Записей было не очень много: парень доложил, что прибыл на место, и пару раз отчитывался по телефону, что к офису никто не подъезжал. Это значило только, что преследователь находится возле магазина «Самоделкин», и совсем не значило, что никого нет возле дома Чернова. Поэтому во двор я входила достаточно осторожно. Если кто-то здесь и присутствовал, то трудно было определить. Ну и ладно, будем надеяться, что мою машину они пока не знают. Тут во двор въехал грузовик с мебелью. Под его «прикрытием» я добралась до своего автомобиля, села за руль и осмотрелась. Хорошо, что «Ситроен» я скромно приткнула в уголке возле въезда во двор. Если кто и следил за подъездом Чернова, скорее всего, внимания на мой автомобиль, отъезжающий со стоянки, не обратил. Я совершенно спокойно выбралась из двора и направилась к Дыку. Следовало заплатить за уже проделанную работу и попросить его принимать трансляцию с «жучка», прикрепленного к куртке незадачливого преследователя Чернова. Дык все равно сидит дома, вот и пусть слушает, о чем тот говорит, а потом кратко изложит мне.

Возле двери хакера, как всегда, пришлось постоять. Только после второго телефонного звонка Дык соизволил открыть дверь.

– Ты же понимаешь – у меня процесс! – Он даже не пытался извиняться за то, что продержал меня у двери минут двадцать.

– Процесс так процесс. А меня ты чем-нибудь порадуешь? – Я не стала высказывать претензий, потому что из прошлого опыта знаю, что он просто пропустит их мимо ушей.

Конечно же, компьютерный гений не подкачал и разузнал о владельце дачи, где держали Чернова. Он выдал мне адрес, городской и сотовый телефоны Михалина, а заодно и навел кое-какие справки о нем самом.

Михаил Антонович Михалин числился предпринимателем. Покупал и перепродавал какие-то партии то одного, то другого товара. В должниках в налоговой не числился. Крупной недвижимости, кроме дачки средней руки, на которой нам с Черновым довелось побывать, имел еще квартиру в спальном районе Тарасова и старенькую иномарку. С женой разошелся, в должниках по алиментам (на двоих детей) не значился. В базе данных полиции особых нарушений за ним не числилось – пара штрафов в ГАИ за превышение скорости и один – за пьянку в общественном месте. Но он проходил свидетелем по делу Георгия Веденеева!

Второй раз встречается фамилия бывшего тарасовского мафиози девяностых годов, обитающего ныне за границей. Случайно ли это совпадение? По-видимому, с Михалиным стоит познакомиться поближе, внесем это в ближайшие планы.

Не менее интересны были сведения о владельце автомобиля, на котором передвигался парень, следивший сегодня за Черновым.

Белая «девятка» принадлежала… семидесятилетней бабушке Нине Федоровне Игнатовой, проживающей в отдаленном селе Щукинского района. Интересный вариант, хитро придумано. Пока найдут, кому принадлежит машина, те, кто ею пользуется, могут далеко уехать!

А уж от сведений о «Скорой помощи» я вообще пришла в восторг. Номер, который я записала, был списан три года тому назад.

То есть можно сделать вывод, что Черновым занялся кто-то серьезный, раз уж имеет возможность пользоваться списанными номерами. Пожалуй, стоит подключить тяжелую артиллерию. Появление в городе машины «Скорой помощи» с незаконными номерами заслуживает внимания моего друга подполковника полиции Кирьянова. Нечего преступникам разъезжать на левых «Скорых»!

Номер Кирьянова я набрала незамедлительно. На мое телефонное сообщение о наличии информации, которая очень заинтересует правоохранительные органы, Володя сказал, что будет рад со мной встретиться. И хотя на часах уже половина девятого и он едет домой, мы легко можем пересечься.

Пересекаться решили в центре. Основной поток машин уже схлынул, поэтому до места свидания я добралась минут за пятнадцать. А вот подполковник свои возможности переоценил – в результате чего я проскучала в машине минут семь.