Вслед за Ремарком

– Да потому, что вы неопытная женщина! – ответили ей из-за шторок сразу два голоса. – Вот сейчас мы разберем ваши заслуги по косточкам, и вы сами увидите, что они ничего не стоят! Только без обид и соплей – согласны?

– Да! – решительно сказала Нина, но, несмотря на то что себе самой она казалась незыблемо правой, после этого предложения ей стало немного страшно.

– Клеопатра Михайловна – большой психолог! Слушайте ее! – пригласила маленькая женщина, и в Нининых ушах вновь зазвучало страстное контральто. Тон его был уже не ядовит, но все равно весьма уверен.

– Во-первых, вы утверждаете, – сказала та, которую назвали Клеопатрой Михайловной («Весьма соответствующее голосу имя», – подумала Нина), – что вы – это вы, единственная и неповторимая ценность. Но на свете очень много единственных и неповторимых, все они чем-нибудь да ценны, и если быть объективными, то среди них найдутся гораздо более молодые и привлекательные, чем вы, особенно теперь, после стольких лет супружеской жизни. У вашего мужа есть глаза, он может сравнивать. Он ведь не слепой?

– Нет, не слепой…

– К тому же вы за столько лет сумели ему уже порядочно поднадоесть со своей неповторимостью – со своими одними и теми же мыслями, разговорами и внешностью, какой бы даже симпатичной она ни была. Ведь так?

Нина промолчала.

– Так! На самом деле так. Не надо только заниматься самообманом, это вреднее всего, – не оставляя никакой надежды на хороший исход, будто вбивала гвозди в Нинину голову Клеопатра Михайловна. – И поскольку ваш муж не слепой и не глухой, он может разнообразить свой досуг общением и с другими такими же самоценными женщинами. Остальное уже дело техники. Поиграть на чувствах мужчины, заинтересовать его – не так уж сложно для новой красавицы, появившейся на горизонте. Вас ему уже надоело слушать, а ее еще нет. Да скорее всего мужчины их и не слушают вначале, а просто рассматривают с точки зрения соответствия красавицы их вкусу и кошельку. Это раньше мужик, принося домой всю зарплату до копеечки, мог позволить себе только кружку пива с друзьями в день получки, на баб у него денег уже не оставалось!

– Тем не менее романы случались и тогда достаточно часто! Вот у моей подруги, например… – стала возражать Нина.

– Романы! Какие это были романы? Смех, да и только! – включилась в разговор другая женщина. – Встречи украдкой в подворотне да побеги в кино на дневной сеанс! Романы! А уйдет такой дурак от жены к своей пассии – и опять начнется одно и то же: нехватка денег от получки и до получки, ссоры из-за того, кому мыть посуду, я уж не говорю про ремонт в квартире! Ремонт всегда был отдельной песней!

Нина вспомнила их последний с Кириллом банкет по случаю приезда французского гостя. Да, много крови попортил ей тогда Кирилл. Все, что она предлагала, казалось ему или глупым, или неправильным. А как отругал он ее за те несчастные лопнувшие пару-тройку помидоров!

– Вот теперь романы так романы! – Голос маленькой женщины звучал мечтательно. – Поездки с любовницей за границу, дорогие подарки, рестораны, машины – женщину при желании всегда можно купить!

– Неправда! Мои родители прожили всю жизнь в любви и согласии без машины, заграницы и дорогих подарков!

– Это потому, что ваших родителей никто и не искушал, – заметила Клеопатра Михайловна. – Появись у вашей мамы богатый доброжелатель, который показал бы ей другую жизнь, неизвестно, как бы все получилось.

– Никогда ничего нельзя знать заранее, пока не попробуешь! – повторила вслед за Клеопатрой маленькая дама. Она, по-видимому, тоже была склонна к философии.

– Во-вторых, – неумолимо продолжало свою речь контральто, – вы утверждаете, что помогали мужу на первых порах. Так вот, моя милочка, это было давно. У людей короткая память. Теперь ваш муж уже и не помнит, как самоотверженно вы мыли полы в то время, когда он сдавал кандидатский минимум! Кроме того, у вас был и корыстный интерес. Вы ведь тоже были заинтересованы в том, чтобы он сделал карьеру!

– Откуда вы знаете про минимум? Вы знаете меня или моего мужа? – спросила пораженная Нина.

– Не имею удовольствия, как, впрочем, и желания познакомиться, – холодно отвечала Клеопатра. – Жизненный опыт мне подсказывает, что муж женщины, задающей глупые вопросы про любовь, непременно должен был чего-нибудь сдавать – кандидатский минимум или пустые бутылки.

Шторка, за которой скрывалась маленькая любительница философии, заколебалась от смеха.

– Ну и, наконец, вы должны понимать, что умение выслушать вашего мужа на кухне вечером вовсе не является такой уж заслугой – его с большим удовольствием может выслушать и любая другая женщина, или даже сделать вид, что слушает, а на самом деле будет озабочена тем, как его получше раскрутить на какой-нибудь не хилый подарок!

– Но я-то буду слушать его искренне! Без мыслей о подарке! – попробовала все-таки возразить Нина.

– А какая, в принципе, разница? Он-то ведь этого не знает! Ему кажется, что его обожают все женщины мира, а вы наивно полагаете, что он должен любить вас только за то, что вы есть, вот такая, на этом свете! – сказала ей из-за шторки тоном, будто разговаривает с непроходимой дурочкой, Клеопатра Михайловна. – Для него главное – кого ему приятнее видеть, с кем разговаривать, а сам подарок для богатого мужика не проблема!

– Не проблема… – эхом повторила Нина. Мысли такого плана были озвучены для нее впервые.

– Вот и выходит, милочка, что ваша ценность для богатенького теперь мужа вовсе не непреложная величина. Ведь так?

– Не знаю, – сказала Нина. – Вы говорили убедительно, но я все-таки надеюсь, что он меня любит.

– Любит… – вдруг совершенно другим тоном, без всякого сарказма протянула Клеопатра Михайловна, и та, вторая, женщина за шторкой тоже напряженно примолкла.

– А что вы понимаете под словом «любовь»? – Контральто наполнилось не только грустью, но даже и мировой скорбью.

– Привязанность, которую невозможно объяснить словами, – сказала Нина. – В каждый момент она либо есть, либо нет. Ее нельзя купить, но она может возникнуть сама по себе, сразу, непонятно откуда, но и постепенно, в результате напряженных и длительных усилий с какой-либо стороны.

– Это каких же усилий? – спросила Клеопатра Михайловна.

– Если человек, который хочет, чтобы его полюбили, работает над этим в течение длительного времени – нескольких лет, например, или даже, бывает, десятков лет, – доказывает делом, что он лучше, умнее, что он преданнее, чем другие, со временем его могут оценить и полюбить. Причем чувство возникнет само собой, его вовсе не придется оплачивать какими-то материальными благами.

Клеопатра Михайловна помолчала. Маленькая женщина тоже ждала, что она ответит.

– Да, такие истории случаются как исключение из общего правила, – наконец произнесла Клеопатра, – но чрезвычайно редко. А у большинства людей, создающих семьи, любви на самом деле никакой и не бывает, бывает одна ее видимость, или расчет, или просто люди соединяются от безысходности – на безрыбье и рак рыба.

Из-за второй занавески раздался тяжелый вздох.

– Вы, милочка, так ли уж уверены, что любите по-настоящему своего мужа?

– Уверена ли? – Нина помолчала. Она вспомнила надменный вид Кирилла, вспомнила его брюзжание по вечерам, вспомнила его фигуру, которая не вызывала у нее уже никакого желания… и сказала с вызовом: – Все равно я его люблю!

– Не обманывайте себя! – вдруг тоненьким голоском пропищала из-за шторки любительница философии.

«Не обманывайте себя… – как эхо за ней повторила Нина и быстро в уме переделала фразу наоборот: – Обманывайте себя!»

– Да, я себя обманываю! – прошептала она, но тут же засомневалась: – А если нет? Мне кажется, что, несмотря на все его поведение, на отсутствие желания близости, я все еще его люблю! Как это проверить? Я совсем запуталась, я ничего не знаю… – И вдруг она закричала громко, на всю большую комнату-раковину с отсеками-шторками: – Но если я уже не люблю его, так что же тогда делать?

– Жить, как живут все, и радоваться такой жизни! – ответила спокойно и по-деловому Клеопатра Михайловна.

– Если он меня не любит и я его больше не люблю, в чем же тогда смысл такой жизни?

– Жизнь – такая же ваша собственность, как и все другое на свете, – важно ответила Клеопатра. – Она вам дана, она принадлежит только вам, и больше никому. Вы потратили годы своей жизни на конкретного человека, представьте, что теперь его хотят у вас отобрать. Разве с этим можно смириться? Это все равно что отобрать у вас кусок бытия.

– Иногда даже старое пальто, которое прослужило много лет и обтерлось по рукавам и подолу, и то бывает нелегко отнести на помойку! – заметила тоненьким голоском любительница философии.

– Смысл вашей жизни – в борьбе! В умной политике, в стойкости духа, в хорошем настроении и внешнем виде, чтобы никто из более молодых и интересных особей не смог отобрать ваше сокровище, вашу половинку!

– Бороться за человека, которого, может быть, уже и не любишь? Разве это интересно? Разве не обидно, уже посвятив ему громадную часть жизни, посвятить еще и остаток? И может оказаться в конце концов, что еще несколько лет пройдут в бесплодной борьбе, а результат все равно окажется плачевным.

– Дурой не надо быть! – прогремело контральто из-за занавески. – Ты вкладывала в мужа жизнь, а жизнь – это деньги, так подари ее просто так кому-нибудь другому! И вовсе не факт, что более достойному!

– Жизнь – это деньги? – засомневалась Нина.

Любительница философии тоже настороженно замолчала, видимо, не знала, так это или не так.

– Почему же нет? – усмехнулась Клеопатра Михайловна. – Платят же деньги за здоровье, за пересадку органов? А тут не какая-нибудь тебе почка или даже сердце, тут – целая жизнь!

– Жизнь и деньги – как-то не вяжется… – Все-таки Нина была не согласна с таким постулатом.

– Вам неинтересно быть женой богатого, пусть уже и не любящего вас мужа? – наконец подала голос любительница философии. – Но если его у вас отнимут или он уйдет сам, вам будет интересно подметать тротуары или лечить зубы, или учить оболтусов в школе, или работать нянечкой в детском садике, в лучшем случае – торговать на рынке? Ведь годы-то ваши уже потрачены на него? Какая теперь разница, кто кого любит, а кто кого нет?

Но ответа Нина не дождалась.

– Клеопатра Михайловна, пойдемте личико делать! – В розовую комнату вошла девушка в шелковом халате, и через секунду раздались скрип функционального ложа, шум раздвигающихся занавесок, покряхтывание и звук, напоминающий звук колес. Следом за Клеопатрой ушла куда-то и вторая посетительница – с тоненьким голоском. Нине ужасно хотелось подсмотреть в щелку, как выглядят ее таинственные собеседницы, но было неудобно подглядывать. Так Нина осталась в своей раковине одна. Она снова легла, укрылась махровой простыней и закрыла глаза. Кожа после процедур была приятно возбуждена, но в мышцах все-таки чувствовалась усталость.

«Какие смешные женщины! – подумала Нина, устало вздыхая. – Имеют ответы буквально на все вопросы… Но разве они не правы?» Ей казалось, что во сне она должна получить самый главный ответ на главный вопрос: все-таки любит она или уже не любит своего мужа? Но приснилось ей за несколько минут расслабленной дремы совершенно другое. Она снова была с Робертом в баре «Три медведя». И сон ее хоть и продолжался не более пяти минут, но был так сладостен, что после того, как она проснулась, ей показались несущественными все вопросы, которые она задавала себе и другим, а хотелось только одного – чтобы Роберт снова обнимал ее, буквально обволакивая теплотой участия в ее жизни.

«Ерунда, ведь этого не было на самом деле! Не было! – сказала она себе. – Сон – всего лишь продукт биохимических реакций возбужденных участков мозга. Надо выкинуть из головы эти дурацкие сны!» Но в то же время единственным ее желанием было снова закрыть глаза и снова очутиться в объятиях ласковых рук и слушать чудесный голос, которым он спрашивал ее, отчего ей так плохо…

Спасением оказалась все та же девушка в халатике, пришедшая и за ней.

– И вам пора делать личико! – профессионально ласково сказала она Нине и повела ее в специальный зал. И пока там на лицо Нине накладывали разные виды глины, потом кашу из водорослей, потом какой-то крем и, наконец, делали легкий макияж, она уже не думала ни о чем. И только однажды ей пришлось вздрогнуть: из холла донеслось знакомое властное контральто. Нина всмотрелась в зеркало: в приоткрытом проеме двери была видна дама. Она очень важно, с королевским видом, очень прямо восседала в инвалидной коляске, и плечи ее были закутаны в невиданной красоты пушистые меха, на голове красовалась элегантная фетровая шляпка с вуалеткой и сизым пером. Под пером виднелась прическа цвета спелой пшеницы, а под вуалеткой – яркие, сочные губы: видимо, помады для Клеопатры Михайловны девушки не пожалели.

– Ну, девочки, до следующего раза! – взмахнула Клеопатра властной рукой, затянутой в тонкую перчатку, а ее компаньонка – худощавая, маленькая дама, следуя за ней, сделала кому-то условный знак: двое здоровенных парней покатили коляску к выходу, а потом подняли ее (тут Нина даже приподнялась в своем кресле, чтобы лучше видеть) и на руках понесли к огромной черной машине. Нине хотелось постоять подольше, наблюдая, с каким шиком отъедет эта, безусловно, необыкновенная Клеопатра Михайловна, но мастер-косметолог молча усадила Нину на место и попросила закрыть глаза. Она наносила ей на веки блестящие тени телесного оттенка. Потом очередь дошла до румян и помады. Когда же все процедуры были закончены и Нина в гардеробной, где в закрытом розовом шкафчике аккуратно на плечиках висели ее вещи, опять облачилась в свой старый, хоть и добротный костюм и посмотрела на себя в зеркало, она не заметила в нем особенной перемены. Она даже удивилась: зачем тогда было потрачено столько денег и сил персонала? Устало присела она на бархатный пуфик, стоящий тут же, посредине гардеробной.

– Что-нибудь не так? – заботливо спросила ее вездесущая администраторша.

– Все так, только результата не видно, – вздохнула Нина.

– Это кажется! – заверила ее администратор, прижимая руку к сердцу в знак правдивости своих слов.

Нина машинально примерила на себя ее роль. «А ведь, пожалуй, меня уже и не возьмут на такую работу, – подумала она. – Во-первых, эта женщина меня моложе, а во-вторых, мне никогда не научиться врать клиенткам так с ходу, не моргнув глазом. Хотя я ее нисколько не осуждаю – работа есть работа».

– Я вам еще позвоню, – сказала Нина администраторше, и та, сообразив, что странная клиентка вряд ли у них появится вновь, а значит, не стоит больше тратить на нее время, быстро ускакала по своим делам.

«Куда же мне теперь идти?» – подумала Нина и с тоской опять посмотрела на себя в зеркало. В ответ она увидела вымученное изображение собственного лица. Нина растянула рот в улыбке. Сказала: «Сы-ы-ыр!» Дорогая помада блестела на ее губах, веки переливались, будто на карнавале, румяна на щеках создавали видимость здорового румянца. Даже лоб, подбородок и шея и те отдавали модным теперь загаром. Нина вытащила из кармана носовой платок, медленно провела им по лицу, по векам, по шее. На платке остались небольшие следы – косметика была действительно хорошей. Раздались еще чьи-то шаги, дверь в гардеробную открылась, вошедшая женщина с удивлением уставилась на Нину, на ее платок.

– Соринка в глаз попала, – объяснила Нина, торопливо взяла в руки сумку и вышла в холл. За огромными окнами было уже темно.

«Однако я здорово задержалась», – подумала Нина, надела свою уже видавшую виды дубленку и вышла на улицу. Администраторша даже не посмотрела ей вслед.

– А Клеопатру Михайловну она провожала на цыпочках! – усмехнулась Нина. – Наверное, я в самом деле делаю что-то не так!

И дождь, и снег уже перестали идти, под ногами блестел мокрый асфальт. Влажное небо, ветки деревьев с каплями на концах темнели над Нининой головой.

«Куда мне идти?» Она засунула руку в карман, достала оттуда остатки денег – мятые бумажки, пошарила еще – вытащила две связки ключей. Одну тяжелую – от нового жилья и два ключика на простом колечке отдельно.

– Что ж, пойду пока домой, – решила она, имея в виду их с Кириллом квартиру.

По дороге Нина зашла в магазин и накупила полный пакет полуфабрикатов – пельменей и блинчиков, рыбные котлеты, пластмассовые баночки разных салатов, именно то, к чему раньше относилась с недоверием и брезгливостью, – кто его знает, из чего приготовлены эти продукты? Раньше она готовила Кириллу все натуральное.

– Ничего, захочет есть, съест и такое! Пусть приучается! – сказала она себе и потащила пакет домой. Проезжая бульвар, она посмотрела в сторону памятника поэту – там вдали за березами располагалось здание автошколы. Из троллейбуса его не было видно, но Нина знала, что окна школы освещены. В одном из них, она прекрасно представляла себе, был виден медленно и скучно шевелящий губами Роберт, за столами сидели шепчущиеся ученики. Интересно, пришла ли сегодня на занятие Лиза? Сердце Нины казалось совершенно пусто, и ее не тянуло больше в класс, не то что несколько дней назад, когда она думала, что ничто – ни ураган, ни Кирилл, ни свекровь – не может помешать ей посещать занятия. Она не хотела даже допустить мысль о том, что села бы сейчас с Лизой рядом. И никакой Роберт не в силах тут был бы помочь. Она и не поняла, с чего это вдруг увидела во сне там, в комнате отдыха в косметической раковине, будто он ласково обнимает ее, принимает участие в ее делах. Ничего этого на самом деле не было и в помине. Да, они действительно сидели в баре рядом, но сидели, как двое старых знакомых, таких уже далеких, что вот сейчас встанут и разойдутся, обменявшись на прощание новыми телефонами, и не будут испытывать никакого желания встретиться снова еще тысячу лет. То ли следы ссоры, то ли еще что-то непонятное, злое витало между ними. Роберт подливал ей коньяк, сам он пил минеральную воду, иногда задавал ей вопросы, она отвечала, а он больше молчал. Но она все-таки рассказала ему о муже, о Лизе и ее звонке, о дурацком предложении освободить ей место. Роберт ничего не говорил, никак не комментировал происходящее, только слушал, да и то, казалось, не очень внимательно. И чем дольше он ее слушал, тем с более скованным видом они сидели. Ей было непонятно, о чем он думает: то ли о Ленце, то ли о Михалыче. Но уж во всяком случае, ей казалось, что не о ней и ее проблемах.

Допив коньяк, она встала.

– Тебе куда? – равнодушно-вежливо спросил он.

Она назвала адрес косметического салона.

– А, знаю, – спокойно ответил он, и в его глазах она прочитала: почему же и не сходить девушке на процедуры после унылого посещения больницы? Конечно, необходимо поправить нервишки, они расшатались: общество повесившегося от бездарности прожитой жизни товарища – зрелище не для слабонервных дамочек.

«Да черт с тобой, думай что хочешь», – решила она и, когда они подъехали к салону, вышла из машины, сухо кивнув в знак прощания. «Только бы деньги Ленцу он передал, а остальное его не касается! – И она подумала, что очень некстати рассказала ему правду о домашних делах. – Черт меня дернул откровенничать с ним! – думала она. – Кто он мне такой? Подумаешь, преподаватель! Гуру! У него таких дур, как я, по десятку в каждой группе! Какой он мне товарищ? Еще романы какие-то стала читать!» Сердце же ее независимо от ума все-таки вело какую-то свою, странную, жизнь, храня воспоминание о прикосновении рук этого человека. И, войдя в квартиру, она первым делом спустила в мусоропровод совершенно неповинный, в сущности, в ее бедах роман Ремарка «Три товарища».

Роберт действительно в это время сидел за столом в своем классе, тупо смотрел в учебный журнал и ждал, пока его ученики напишут и сдадут экзаменационные тренировочные тесты. Время от времени он переводил взгляд от журнала вверх на стену, где на специальной таблице была изображена в разрезе коробка передач, а потом опускал его на склоненные над листами головы учащихся. Нинино место прямо перед ним пустовало. Лиза сидела одна и с равнодушным видом помечала крестиками определенные клеточки. Ее светлые кудри по-прежнему были уложены в роскошную прическу, только вот множество безделушек – брелочки, сережки, перстни куда-то исчезли. Теперь на правом указательном пальце ее прелестной ручки красовалось одно-единственное кольцо со светло-голубым камнем дивной красоты.

«Как она домой-то пойдет с таким бриллиантом? – вяло подумал Роберт, мельком взглянув на ее кольцо. – Треснут еще по башке в темном переулке!» И вдруг его будто что-то зацепило: «А уж не Нинин ли муж так облагодетельствовал девочку?!» Роберт ничего не понимал в драгоценных камнях, но стоимость украшения бросалась в глаза – кольцо было действительно дорогое, не бижутерия. Он вспомнил рассказ Нины о ее злоключениях с мужем и Лизой. Сначала ему показалось, что Нина для красного словца что-то выдумывает или преувеличивает, уж очень нестандартной выглядела история. Ему и раньше попадались дамочки из числа учащихся, как правило, бальзаковского возраста, желающие выдать себя за героинь необыкновенных романов, преподносящих себя как натур на редкость чувствительных или, наоборот, стервозных. «Женщины – странные существа, – думал Роберт. – Головы их забиты какой-то несущественной дрянью – поисками тряпок, желанием нравиться, желанием приукрасить себя. Вообще-то это легко объяснить – они не могут жить без мужчин – без мужей, без любовников». Сам Роберт считал, впрочем, как многие другие, что любой женщине, если ее не любит никто из мужчин, просто нечем заняться на белом свете. (Необходимо отметить, что мой дорогой герой Роберт не так уж был и виноват в своих мыслях. В противовес Советской власти, приучившей мужчин к тому, что женщина в оранжевой дорожной куртке с кувалдой в руках есть явление в мире весьма распространенное, он полагал, что смысл существования женщины заключается в наличии у нее мужчины, то есть его самого, как представителя сильного пола, то теперь этой точки зрения на женщину учат нас не пионерские диспуты на тему «Может ли девочка быть другом?», а общественное мнение – многочисленные ток-шоу, иллюстрированные журналы и базарные разговоры. И то, что женщины еще с середины девятнадцатого века более или менее успешно боролись против неравноправия и с огромными трудностями поступали в университеты, уходили из своих домов и от мужей и даже вступали в революционную борьбу, чтобы хоть как-то и где-то проявить ум и волю, теперь, как говорится, никого не колышет. Сто пятьдесят лет назад в России вызывал активные дискуссии женский вопрос, и лучшие представители сильного пола, а среди них, например, и некто Герцен из далекого Лондона, пытались привлечь к его разрешению самые блестящие умы, а теперь у нас женского вопроса нет. Интересно, что некоторые российские мужчины, как и тогда, тоже живут в Англии, но головы их заняты не тем, чем у Герцена, и вопросов к ним мы поэтому не имеем.)

Учебное время закончилось, учащиеся стали сдавать Роберту работы. Небрежным жестом и Лиза протянула ему свой листок.

– Останься! – тихонько сказал он ей, когда она уже поворачивалась к нему спиной.

– А что? Я тороплюсь, меня ждут!

– На минутку.

– На две секунды, не больше! – Лиза делано вздохнула и уселась прямо перед его носом на первую парту. Он сам удивился, заметив, что куда-то улетучился его просящий тон в обращении с Лизой. Раньше он не мог смотреть на нее прямо – так она его ослепляла. Теперь же он совершенно спокойно смотрел на ее лицо и ясно видел те недостатки, которые абсолютно не замечал раньше. Так, например, он отчетливо понимал, что на самом деле черты лица Лизы совершенно не похожи на черты американской кинозвезды, а просто искусно нарисованы под нее, и родинка над губой тоже не настоящая, а нарисованная. Он подумал, что, наверное, должен был видеть все это и раньше, просто ум его, сверх меры заинтересованный, отказывался осознавать эти детали.

«Интересно, как бы она выглядела сразу после бани с парилкой?» – подумал Роберт, но тут за последним учеником затворилась дверь.

– Есть что-нибудь новенькое насчет сдачи экзаменов? – нетерпеливо спросила Лиза.

Роберт закрыл учебный журнал и аккуратно положил рядом простенькую шариковую ручку.

– Ты на кого все-таки учишься в институте, моя красавица? – вкрадчивым тоном начал он. Он и сам еще точно не знал, зачем попросил остаться здесь эту девушку, которая очень нравилась ему всего несколько недель назад. Так нравилась, что он, повидавший за годы работы в школе столько женщин, робел перед ней. Но почему-то не мог он после Нининого рассказа отпустить Лизу с занятия просто так. Он должен был поговорить с ней. Но не спросишь же ее сразу, прямо в лоб, знает ли она, что разрушать чужие семьи очень нехорошо? Какое, собственно, ему до этого дело? Лиза капризно надула губки, завела глаза в потолок.

– На психолога. Еще вопросы будут?

– Интересная специальность… – протянул задумчиво Роберт, не моргнув глазом в ответ на ее явное нетерпение. – Чему же вас там учат? Психологии предпринимательства, как теперь говорят, менеджмента и маркетинга, или психологии воспитания детей, или психологии любви?

Лиза перевела взгляд куда-то в область его подбородка, очевидно, почувствовав подвох. Роберт замечал в ней и раньше, что прямо в лицо собеседнику она никогда не смотрела, взгляд у нее был блуждающий, и из-за этого было трудно понять, о чем же она на самом деле думает. Но если некоторое время назад Роберт полагал, что такой взгляд придает Лизе заманчивую таинственность, которая якобы должна присутствовать в каждой женщине, то теперь ему казалось, что она все время что-то недоговаривает или просто врет и пытается это скрыть.

– Психологию общества! – с вызовом заявила Лиза. – И психологию жизни! Как суметь выжить в такое время, как наше! Но тебе-то до этого что?

– А-а-а, – понятливо закивал Роберт. – Изучаете психологию хищника?

– В том числе. И хищника, и жертвы.

– Угу! По принципу: мир есть борьба! Сначала изучаете, как правильно заманить и загнать жертву, потом – как не выпустить ее из цепких когтей и с пользой для себя попить кровушки?

– Ничего подобного! – Лиза сидела с непроницаемым лицом. – Учимся принимать осознанные решения, выпутываться из сложных ситуаций, словом, сами формируем свою жизнь. Но я же сказала, что тороплюсь!

– Значит, то, что ты каждый раз бросаешь бумажки от мороженого прямо под машину, – это не неосознанное проявление милой неряшливости, а сознательное поведение? А то, что ты до сих пор не выучила «Правила дорожного движения» и ездишь как попало, и тест ни один, кстати, на положительную оценку не написала, – это тоже проявление сознательного выбора?

– Если хочешь, то да! – с вызовом сказала Лиза. – В школе у вас есть дворник, и за то, что он подметает двор, ему платят деньги. Мне же пачкать остатками мороженого собственный карман совершенно не хочется. «Правила» я не учу, потому что ты пообещал мне, что поможешь получить права, так зачем я буду тратить на них время? А езжу я неаккуратно потому, что беречь казенную машину мне ни к чему, Я заплатила за обучение деньги – из них какую-то часть взяли на амортизацию машины. Все по закону.

– А то, что я эту машину постоянно сам ремонтирую, тебе все равно?

– В конце концов, ты тоже получаешь за это деньги, – пожала плечами Лиза. – Так что, собственно, ты хотел мне сказать? – Она нетерпеливо встала.

– Лиза! – начал он и остановился.

Сначала он хотел ей сказать, что их обучают психологии людоедов, но понял, что в этом случае она над ним просто посмеется. Потом – что он ни за что не будет помогать ей получить права, потому что ездить с такой психологией просто опасно для жизни, но подумал, что она может расценить это как месть с его стороны. И его в глубине души все-таки волновал еще один вопрос…

– Лиза, – повторил он. – Скажи, а зачем ты приходила ко мне в гости? Ведь тебе же было со мной скучно?

– Я за тобой наблюдала, – сказала она. – Будешь ты или нет пользоваться служебным положением.

– То есть? – не понял он.

– Ну, будешь или нет склонять меня переспать с тобой в обмен на помощь в получении прав.

– И ты бы согласилась? – Сердце его пронзила острая боль.

– За права – нет. Это слишком незначительная услуга. Я предложила бы тебе деньги. Но ты был настолько же нерешителен, насколько и скучен, и я просто уже не знала, куда деться от тоски. В твоем поведении главное – нерешительность. Ты маленький человек – простой и скучный. С тобой неинтересно.

Он уже едва мог вздохнуть от боли.

– Ладно, Лиза, иди!

– Я думаю, ты также собирался сказать мне, что не будешь помогать мне получить права из-за обиды за свою подружку.

Боль отпустила так же внезапно, как и появилась.

– За какую подружку?

– Не притворяйся, мужчинам это не идет. За Нину. Как там ее отчество? Илларионовна? Вот она-то, не сомневаюсь, все тесты пишет на одни пятерки! Такие, как она, всегда растрачивают свою жизнь и ум на всякие пустяки. В общем, как я заметила, она тебе действительно подходит. Поверь мне, как будущему психологу. Вот только сегодня почему-то она не пришла! – В словах Лизы слышалась явная издевка.

– Слушай, а ты, оказывается, стерва! Никогда бы не подумал с первого раза… – задумчиво протянул Роберт.

– Мужчины любят, когда женщины притворяются дурочками! – сказала Лиза и направилась к выходу. – Кстати, мне и не нужна больше твоя помощь! – добавила она уже от двери, обернувшись. – Я и на занятия больше не буду ходить!

– Что, отец решил не покупать тебе машину? И правильно сделал, жму ему руку!

– Господи! – Лиза с сожалением посмотрела на него. – Какие вы все в вашем поколении… – она помолчала, подыскивая нужное слово, – пугливые! Мелкие! Сначала делаете шаг вперед, а потом сразу, будто пугаетесь, два шага назад!

Роберт молчал, понимая, что возражать бесполезно.

– Ведь если бы ты не был таким скованным, таким… – она опять не могла сразу отыскать сравнение, – закомплексованным, я, конечно, была бы твоей в тот вечер! Стопроцентно! Так что, считай, ты сам виноват, что упустил такую возможность!

– Дурочка! – наконец сказал Роберт устало. – Ты так мне нравилась тогда, что я не хотел с тобой спать, можешь поверить! Я хотел просто дотронуться до тебя, может быть, один раз поцеловать, вот и все! Но ты и все вы, новоявленные психологи, – тут губы его горестно искривились, – в ваш переполненный психологией век этого не понимаете. Да и немудрено. Головы ваши забиты черт знает чем, а души – неразвиты.

– Ах, ах, ах! – скривила губки Лиза. – Вот то-то вы с вашей развитой душой и живете в халупах вместе с запчастями, как бомжи, ничего в этой жизни не сумев добиться!

– Иди отсюда! – махнул на нее рукой Роберт, будто бросил безуспешную затею объяснить дорогу глухонемому. – Тебе меня не понять!

И когда за ней закрылась дверь, он почувствовал что-то вроде огромного облегчения. Но вдруг, вспомнив что-то еще, очень существенное, он вскочил и бросился за ней. Она уже спускалась по лестнице.

– Лиза! – крикнул он вниз.

– Ну что еще? – Где-то в проеме между лестничных маршей блеснуло ее светлое пальто.

– Зачем ты сказала Нине, что была у меня в гостях?

– Чтобы отомстить! – донесся снизу звонкий смешок. – Ты же оскорбил меня! Не могла же я оставить это просто так, это было бы вредно для моего здоровья.

– Я тебя оскорбил?

– Мне в то воскресенье целый день было скучно, и я, собираясь к тебе в гости, хотела хоть маленького, да приключения! А ты все испортил! Сам виноват!

Он тоже засмеялся в лестничный проем. Настроение у него вдруг отчего-то стало прекрасным. Он совершенно не злился на нее.

– Прощай, Лиза! Будь счастлива, хоть ты и не права! – громко закричал он, и его слова гулко разнеслись по всем этажам.

Ответом ему был громкий хлопок наружной двери.

Он быстро вернулся в учебную комнату, собрал свои нехитрые пожитки, не забыв взять учебный журнал и контрольные работы, спустился, завел машину и поехал, насвистывая, домой.

5

Нина в одиночестве сидела за огромным столом в гостиной, вяло наблюдала за передачей по телевизору и ковыряла вилкой в пластмассовой коробочке с винегретом.

«Завести, что ли, кошку?» – спросила она себя и посмотрела, как бы ожидая ответа на этот вопрос, на двух элегантных дам, оживленно щебетавших в телевизионной студии.

«Они учат нас, как правильно жить!» Нина вслушалась внимательнее. Дамы с экрана внушали: да, жить ужасно трудно – женщины вынуждены много работать, много заниматься хозяйством, воспитывать детей. Но чтобы этот груз не казался непосильным, надо любить то, что ты делаешь, и тех, ради кого ты это делаешь. Нина задумалась: при кажущейся непоколебимой правоте этих утверждений ее математический ум выявил скрытый дефект в постулате. Она спросила себя: «Разве правильно любить узаконенное рабство? Любить мужа, если он выступает в роли тормоза и угнетателя? Любить доброго барина за то, что он кормит и не бьет, пока находится в хорошем настроении? Так ли уж обязательно нужно любить крест, который сама волочишь на свою же Голгофу? И разве такая политика – по сути, политика приспособленчества – может принести женщине счастье? Ведь вместо того чтобы попробовать изменить свою жизнь, она так и будет тащить свой крест, пока не протянет ноги!»

Нина вспомнила молодых женщин, работающих в фирме Кирилла. Некоторых из них она немного знала. Все они, как правило, были одиноки или с одним ребенком, но без мужей. Причем, насколько понимала Нина, одиночество их было добровольным. Они все имели хорошее образование, отлично выглядели, много работали, хорошо зарабатывали, ездили отдыхать, до мелочей отладили и облегчили себе быт. И все они были самодостаточны, чтобы не обращать внимания на не вытертую вовремя пыль, несваренный борщ или два килограмма принесенной с рынка картошки, которую они однажды в выходной день неосторожно попросили почистить своего друга. И все они мечтали о принце! О том, что вот возьмется в один прекрасный день откуда ни возьмись достойный претендент на их руку и сердце, и тогда они с радостью распрощаются со своей свободой.

В этом месте Нининых размышлений очаровательные дамы из телепередачи удалились с экрана, чтобы освободить место рекламе пива, колбасы и памперсов, и Нина вместо всего этого будто увидела перед собой пушистую голову Пульсатиллы. Подруга всегда возникала перед ней оппоненткой в споре.

– Почистить два килограмма картошки – тьфу! – не о чем разговаривать! – явственно послышался Нине ее четкий, преподавательский голос. – Пятнадцать минут работы, и хочешь – жарь, хочешь – вари! Было бы на что купить эту картошку! Не все же работают в престижных фирмах! А если не можешь заработать сам да еще имеешь детей, поневоле приходится полагаться на мужчину!

Нина вздохнула. «Полагаться на мужчину!» Ну, вот она положилась. Добровольно, без задних мыслей, думая, что в семье все должно быть соразмерно – муж работает, жена обеспечивает быт… Что из этого вышло? Неизвестно, было ли хорошо Кириллу, но она сама при относительно удачном раскладе – ведь Кирилл все-таки оправдал надежды, выбился на вершину, стал прекрасно зарабатывать – чувствовала себя определенно несчастливой. Ну что она имеет, в конце концов? Чувство защищенности? Нет. Вечно Кирилл ее шугает по пустякам, вечно он недоволен. Теперь еще и Лиза дала понять, что жена не единственная женщина в жизни мужчины. Нина обвела взглядом обстановку гостиной. И квартира эта, по сути, ей не принадлежит, хотя сколько труда она в нее вложила, сколько стараний! Любовь? Об этом она думала сегодня в косметическом салоне и не могла прийти к определенному выводу. Деньги? А можно ли сказать, что у нее есть деньги? Она расходовала то, что зарабатывал Кирилл, но расходовала по необходимости для ведения хозяйства, учитывала его желания, вкусы. Но означало ли это, что она имела деньги? Нет. Нина встала, прошла в спальню, не зажигая света, в комнате не было совсем темно, – достала из ящика комода старую сумку, высыпала ее содержимое на кровать. Вяло и равнодушно стала перебирать пальцами рассыпавшиеся денежные ассигнации, рубли и валюту, банковские карточки. Вздохнула. Нет, конечно, денег у нее не было! Банковский счет у Кирилла был открыт только на его имя, то, что лежало в наличности здесь в сумке, было сравнительно небольшой суммой. Каких-то особенных украшений у нее тоже не было – Нина их не носила. Ну, были две пары сережек да обручальное кольцо… Она прибавила к деньгам содержимое своей шкатулки со всякими мелочами, усмехнулась. Оказывается, родители в свое время подарили ей безделушек побольше, чем она купила в замужней жизни. Она сгребла колечки, цепочки назад. Какая ерунда! Что она, светская дама, чтобы покупать бриллианты? Нина задумалась. Почему бы нет? Может быть, ее вина в том, что она не просила, не стимулировала к этому мужа? А он не обращал на нее внимания, привык, что она не нуждается ни в чем, кроме самого простого. Вдруг она заплакала. По-детски заплакала, от обиды. Она так старалась! Она жила для него! Она была настоящим другом, а он? Подушка вымокла от слез. Щекам стало холодно от прикосновения влажной ткани. Нина перевернулась на спину, вытерла лицо. Часы на стене показали одиннадцать. Сквозь шторы в проеме окна было видно серо-красное небо. Нина терпеть не могла этот алчный, отраженный множеством огней ночного города цвет. Такое небо бывает при пожаре или после атомной войны. А что? Все соответствует. В душе ее сейчас была именно атомная война – непонятно, кто выжил, и непонятно, как дальше жить.

Она медленно встала с постели. Все так же, не зажигая света, затолкала обратно в сумку все документы, карточки, деньги… Подошла к комоду, хотела положить сумку в ящик, но мельком взглянула на свое отражение. Косметические процедуры все-таки не прошли даром. В полумраке комнаты в зеркале отразилось совсем молодое лицо. Не видны были появившиеся недавно мелкие морщинки у глаз, подтянулась кожа на щеках, подбородке… Нина задумалась. Если женщина все время берет на себя самую грязную работу и считает, что ей по силам все это, кто в этом виноват? И во что такая женщина превращается к пятидесяти годам? И кто ее после этого уважает?

Она почему-то вспомнила Клеопатру Михайловну. Интересно, сколько той было лет? По голосу – лет шестьдесят, а по краешку лица, видневшемуся из-под шляпки, не дашь больше сорока… Нина равнодушно оглядела в зеркале свою фигуру, особенно ноги. Когда-то это были лучшие ноги их курса – длинные и стройные. Она смотрела то с одной стороны, то с другой. Ноги, в общем, не изменились. Что ж, может быть, и не так уж правильно прятать их под вечными брюками! Нина вложила сумку с деньгами назад в ящик, и как только она сделала это, в коридоре раздался звук открываемой ключом двери.

Она сразу сжалась и замерла, будто раненая птица, которую настигла собака. Закрыла глаза и прислушалась – один пришел Кирилл или нет? В холле слышались только его шаги. Собрав всю волю в кулак, но совершенно не зная, что она скажет, что сделает в следующую минуту – пригласит ли к столу или набросится с кулаками, – Нина осторожно, почти неслышно, вышла в коридор. Сейчас все зависело от Кирилла – как поведет он себя, так она ему и ответит.

Он снимал ботинки, сидя на диванчике в коридоре, когда в проеме стены внезапно появилась перед ним фигура жены. Боковым зрением он увидел ее, поднял голову, вздрогнул.

«Надеялся, что меня нет дома, – подумала Нина. – Нет жены – нет проблемы. А я вот оказалась на месте». Она еще не знала, что будет дальше, поэтому внимательно всмотрелась в его лицо. Если бы она могла найти в нем хотя бы след раскаяния… Она бы простила все сразу, безоговорочно и никогда не вспомнила бы об этой глупой Лизе, об этом инциденте вообще! Он был бы раз и навсегда исчерпан! Но в лице Кирилла были только усталость и равнодушие. Она поняла: ему все равно, что она обо всем этом думает. Он знает сам, что ему следует делать дальше, ведь он же здесь главный, господин, он же мужчина!

Она решила не откладывать разговор.

– Сегодня утром мне звонила некая девушка… Лиза… – сказала она.

Он сразу взорвался:

– Что за манера всему придавать таинственный тон! «Некая девушка!», «Лиза!». Как будто ты ее не знаешь! Как будто ты не сидишь с ней на своих дурацких занятиях за одним столом! Почему женщины так глупеют от безделья! Выражайся конкретнее!

Нина почувствовала, что ее тошнит от ужаса. Он опять начал орать на нее! Но ведь не она, а он виноват во всей этой ситуации! Как может он переворачивать все с ног на голову, это же просто несправедливо! Боже, неужели он уже нисколько ее не любит?

Во рту накопился вязкий комок слюны. Она с трудом проглотила его. Все-таки у нее еще были силы, чтобы не повышать голос.

– Пойдем на кухню, сядем, поговорим, – сказала она.

Он демонстративно, в пальто, которое еще не успел снять, и в одних носках, что выглядело весьма комично, прошел вперед, но не в кухню, как она поняла – в пику ей, а в гостиную и уселся боком к столу, за которым она ела винегрет. Брезгливо он оттолкнул локтем коробочку с остатками свеклы и заворчал:

– Никогда в этом доме не будет порядка!

Она оставила это замечание без внимания, но чувствовала, что сдерживаться бесконечно не сможет. Он же, взяв в руки пульт телевизора, стал нажимать на все кнопки подряд.