Вслед за Ремарком

– В этом и вопрос. Галка слышала их разговор. Когда жена Ленца пришла, Володька у нас в кухне пил чай; меня уже не было, дети тоже ушли. Галка стала собираться на работу, оставила их вдвоем, но жена Ленца так кричала, что Галка слышала суть ее требований.

– Так она что, предложила Ленцу жить вместе с ними?

Нине показалось, что это могло бы быть вовсе не так уж плохо для всех: сын, может быть, в присутствии родного отца поутих бы, жена снова обрела бы мужа, а Ленц – родной дом, которого ему не хватало…

– Ты хорошо обо всем этом думаешь, – заметил Михалыч. – Нет, она вовсе не предложила Володьке жить вместе с ними. «У нас места мало, – сказала она. – Ты ведь оставил нам не бог весть какие хоромы. В одной комнате я, в другой – сын», – сказала она.

– В таком случае они с сыном могли бы поместиться и в однокомнатной или Москву сменять на область за доплату, – высказалась Нина. – Ленц ведь не виноват, что сын поступил по-свински.

Внезапно открылась дверь, и в коридор из больничной палаты быстрыми шагами вышла невысокая женщина с сердитым и одновременно недоуменным выражением лица. Она нервно комкала в руке носовой платок. Даже не взглянув на Михалыча и на всех остальных, она решительно пошла к выходу.

– Подлец! Какой подлец! – прошептала она и уже приготовилась громко хлопнуть отделенческой дверью, но вдруг остановилась на выходе и стала лихорадочно искать что-то в сумке.

Роберт и Нина, не обращая больше на нее внимания, заглянули в палату. Дежурный врач поманил их рукой.

– Заходите! – Он сделал укол человеку, лежащему на необычно высокой кровати, и деликатно отошел в сторону. И только тогда в лежащем больном Нина узнала Ленца, до того теперь было некрасиво – отечно, одутловато – его лицо, все в мелких кровоизлияниях. И если бы не длинные русые волосы, зачесанные назад и разбросанные по подушке, возможно, она бы его и совсем не узнала. Видно было, что Михалыч и Роберт тоже оторопели при виде больного.

– Ты чего это? Из-за бабы? На тебя не похоже! – бормотал, взяв Ленца за руку, Роберт. Михалыч же просто сопел и стоял молча.

– Не из-за бабы, – просипел с натугой Ленц, при этом поверхностные вены у него на лбу и на висках напружинились. – Из-за денег. Я не жмот, просто я не хочу делать так, как они хотят, это несправедливо. Пусть они не думают, что могут вытирать об меня ноги, я не резиновый коврик.

– Не разговаривать! Разговаривать больному нельзя! – заметил доктор от своего столика.

– А справедливо оставить сына без помощи, сказав, пусть теперь сам выкручивается как знает? – вдруг неожиданно у дверей раздался чей-то пронзительный голос.

Все разом, вместе с доктором, обернулись и увидели, что жена Ленца вернулась.

– Друзья-товарищи, такие же забулдыги! – скривилась она, мельком взглянув, кто же это пришел к ее мужу, и направилась в угол, к врачу. – Подпишите, пожалуйста. – Она протянула доктору какую-то бумагу. Он посмотрел, пожал плечами и подписал.

Женщина спрятала документ в сумку и, не взглянув больше на Ленца, снова направилась к двери. Ее лицо было перекошено гневом.

– Работать мы не любим, семье помогать не хотим! Мы будем на природе жить, шашлыки жарить, водку жрать, а с дитем родным пусть мать как хочет, так и управляется! – В голосе ее явно слышалась ненависть.

Нина вспомнила Пульсатиллу.

Как странно устроен мир! Как много зависит от личных симпатий! В одном случае ей было жаль подругу, почти в похожем – ее сочувствие принадлежало Ленцу.

– Ну а где, вы предполагали, он должен был бы жить? – спросил Михалыч, преграждая женщине дорогу.

– Ну, ну! – недовольно поморщился врач.

– Работать надо, мой дорогой, работать! А не сидеть сложа руки! Какое мне дело, где он собирается жить, он должен семье помогать! – в лицо Михалычу крикнула женщина.

«Кто прав в этом мире?» – подумала Нина.

– А то, что у каждого человека есть право на свою собственную жизнь, вы не допускаете? – включился в дискуссию Роберт.

– Нечего было детей рожать! – выкрикнула жена. – Народят и в кусты!

– Да ты же первая, зараза, сбежала в кусты! – захрипел со своей постели в ярости Ленц, и Нина не нашла ничего лучшего, как наклониться к его уху и зашептать:

– Тише, тише, миленький! Вам нельзя волноваться!

Ей самой показалась невообразимо тягостной эта сцена, и она, никогда не понимающая и не одобряющая самоубийц, вдруг почувствовала, что противостоять этой ситуации может только уход – все равно куда, лишь бы подальше. «Да, кто умнее, тот и уступает место», – подумала она.

– Зачем она возвращалась? – спросил у врача Михалыч.

– Справку на работу взяла, что больному нужен уход, – равнодушным голосом произнес врач, и было видно, что всеми силами души он хочет уберечь себя от участия в этой трагедии, помогая профессионально настолько, насколько призывал его к этому долг.

– Я так и не понял, зачем ты повесился? – спросил вдруг без всяких обиняков Роберт. – Чтобы без всякого сопротивления этой стервозе участок отдать?

– Деньги же все равно нужны, – прохрипел Ленц, – но лично я ей их на блюдечке нести не хочу. Умер бы я – пусть брала бы сама в виде наследства.

– А много денег надо? – по-деловому опять спросил Роберт.

– Тысяч восемь баксов, – ответил Ленц. – Но у меня есть только три, остальные взять негде!

– Нашел из-за чего вешаться! Из-за пяти тысяч? – Михалыч с Робертом переглянулись. Показали друг другу что-то на пальцах, прикинули. – По две тысячи скинемся, не помрем. Ну а тысячу надо будет занять, отдадим потихоньку.

– Я не смогу вам отдать! – прохрипел Володя.

– Да ладно тебе, вешаться из-за этого! Деньги мы сами твоей жене передадим!

– Все беды из-за денег! – вмешался вдруг врач. – На прошлой неделе тоже вот одного схоронили. Застрелился после посещения казино. Правда, неудачно. Пять дней потом еще мучился. Надо было в голову стрелять, а он стрелял в сердце. Оперировали, конечно. Он после операции умер на пятые сутки! – Доктор очень воодушевился этой историей, хотел было рассказать все в деталях, но потом спохватился, почесал в затылке, снова сделал Ленцу укол и, окончательно смутившись, что его могут неправильно понять, ушел к себе в угол.

Нина стояла и грустно смотрела на Володю.

– Я именно вас хотел повидать, не подумайте чего-нибудь лишнего. Не подумайте, что я был малодушен. Просто жизнь не всегда имеет смысл.

Нина его поняла.

– Я хочу, чтобы вы скорее поправились, и мы опять как-нибудь приехали в ваш милый дом в гости.

– Кругом такие крокодилы, – сказал Ленц, – а вы – настоящая! Это сразу видно.

Он закрыл глаза, доктор подошел к нему, проверил пульс.

– Вам надо идти! – повернулся он к посетителям.

– Вроде жена его, – Михалыч кивнул на дверь, – священника хотела пригласить. Вы как, не против?

Роберт тоже внимательно посмотрел на врача.

– Не тот это случай, – отчетливо сказал доктор. – Он выкарабкается. Я надеюсь, во всяком случае.

Михалыч пожал ему руку, потом пожал руку Ленца. Роберт улыбался им всем с весьма глуповатым видом. Нина решилась только на то, чтобы робко дотронуться до края простыни, которой был накрыт Ленц, и, переглянувшись, все трое вышли на цыпочках из палаты.

В больничном дворе они опять разделились. Михалыч, кивнув им на прощание, сел в свою «Волгу» и уехал. Нина с Робертом вернулись к «девятке». Казалось невозможным произнести вслух какие-то слова, касающиеся Ленца, и делать вид, что думают они о чем-то постороннем, тоже было глупо. Снег, начавший идти в то время, когда Нина только выходила из дома, теперь превратился в мелкий противный дождь, устроивший на асфальте рыжую кашу из грязи, и Нину от всего, что она увидела в больнице, от этой погоды и от того, что она опять вспомнила о своих домашних делах, начало знобить. Она больше не смотрела на дорогу, не следила за маршрутом, который выбирал Роберт, не замечала, куда они едут, людей вокруг и машины.

«Почему так странно получается в жизни? – думала она, рассеянно глядя себе в колени. – Почему все, что кажется разумным, полезным, добрым и справедливым, встречает у близких тебе людей непонимание? И нет на свете людей полностью правых и определенно виноватых. Разве Ленц, когда женился на этой женщине, думал о том, что она с такой ненавистью будет выплевывать ему в лицо злые слова, а он в это время будет беспомощно лежать на больничной койке? Разве мог он предполагать, когда держал на плечах своего ребенка, что маленький ангелочек со временем превратится в отъявленного эгоиста, заботящегося только о том, как получить избавление от собственной скуки? И разве я сама, – мысли ее непроизвольно перескочили на себя, – могла пятнадцать лет назад предположить, что какая-то девчонка будет выгонять меня из собственного дома? Стыдно сейчас думать об этом, – остановила себя Нина. – По сравнению с жизнью и смертью дурацкие Лизины звонки представляются просто розыгрышем. Так не бывает на самом деле, чтобы муж жил с женой много лет и вдруг появилась какая-то девчонка и поменяла все в одночасье…» Нина заставила себя поднять голову, и взгляд ее упал на куколку в меховой шубке с гладким лицом, прикрепленную к передней панели.

– Какая прелестная! – сказала она и уже хотела протянуть руку, чтобы погладить, а если получится, то и снять куколку с пьедестала, чтобы лучше рассмотреть, но внезапно остановила себя. «Куколка в машине мужчины не может стоять просто так, – сообразила она. – Наверное, она чем-то особенно дорога хозяину или что-то символизирует для него. Нехорошо об этом спрашивать».

Роберт заметил и ее желание, и ее жест. Он усмехнулся. «Настоящая женщина», – сказал про нее Ленц. Все эти «настоящие женщины» прекрасны только в первые месяцы знакомства. Пока не женишься на них, пока они не поймут, что мужчина принадлежит им со всеми его потрохами, что они могут требовать от него не только деньги, как жена Ленца, но и тело, и душу. Главное – бессмертную душу!

Он смотрел на дорогу, прекрасно видел, кто движется впереди него, а кто сигналит сзади, но мысли его были далеко. Ему вспоминалась очень чистая, а следовательно, не российская привокзальная площадь, группы неспешных людей вокруг, разговаривающих на чужом языке. Аккуратные носильщики, не торопясь, везли нетяжелую кладь к фирменному московскому поезду, и он сам со старой спортивной сумкой на плече, в которой они теперь носили бутылки. Перед ним предстали злое лицо женщины, похожее на нынешнее лицо жены Ленца – все злые лица чем-то неуловимо похожи друг на друга, – и ее такие же несправедливые слова, только звучащие на чужом языке. Он не стал тогда собирать свои вещи (разве дело было в вещах?), повернулся и ушел. И, купив билет в обратную сторону на том же чистом вокзале, он подошел к киоску, в котором продавались газеты, чтобы найти себе в дорогу что-нибудь легкое почитать. Русоволосая продавщица, он отчетливо это помнил, сделала непроницаемое лицо, услышав, что он попросил «Комсомольскую правду». Из какой-то непонятной гордости ему ужасно захотелось, чтобы эта надменная прибалтийка все-таки снизошла до него, проявила хотя бы малую толику внимания. И он, особенно даже не всматриваясь в то, что было выставлено в витрине, наугад ткнул пальцем в крошечную куколку-эскимоску, которую продавщица с небрежным равнодушием, верная себе и своему характеру, долго упаковывала в целлофановую бумагу. И только ночью, когда соседи по купе уже спали, он включил ночник под потолком своей верхней полки и наконец рассмотрел, что же он все-таки купил. И ему показались отчаянно прелестными выточенная головка в круглой меховой шапочке и крохотные ручки. И до странности ясно он понял тогда, что видит в этой северной девочке самого себя, заброшенного капризом судьбы в чужую землю и там покинутого. «Ничего, – сказал он себе той ночью, аккуратно запаковав эскимоску обратно в пакет. – Мы еще будем счастливы!» И теперь в машине он с горечью подумал о том, что живет так уже без малого восемь лет.

– У меня есть деньги, – вдруг сказала Нина, доставая из потайного кармашка сумки жалкий, помятый пакетик. – Здесь тысяча долларов, ровно. Я хочу передать их для Ленца. – Она протянула Роберту деньги.

– Не надо! – Он отрицательно помотал головой. – Еще не хватало! Я не возьму!

– Это мои личные деньги! Не мужа, от родителей остались, – стала она пояснять, как если бы это имело для него какое-то значение,

– Я не возьму! – Он был упорен в своем нежелании.

– Какое право ты имеешь решать за меня? – возмутилась она. – Если я хочу перевести деньги на счет детского дома, или министерства финансов, или Ленца – какое право ты имеешь мне мешать? Ты служишь только передаточным звеном.

Он задумался: действительно, вряд ли он имел такое право, но все-таки были и возражения.

– Я не могу решать за Ленца. С какой стати он должен брать деньги от тебя?

– Он же захотел меня видеть?

– Хорошо, – сказал Роберт после некоторого молчания. – Я спрошу у Михалыча. Если он скажет, что это нормально, значит, возьмем. Если же нет, заберешь деньги обратно.

Он положил ее пакетик во внутренний карман летной куртки. Она отвернулась и стала смотреть в окно. И вдруг он подумал: «Какой я глупец! Она отдала, может быть, последние свои деньги, а я даже не поблагодарил ее за это. Я идиот, невежа и болван. С другой стороны, у нее состоятельный муж… еще не хватало впутывать сюда мужа». Он был растерян, не знал, что сказать. Она же по-прежнему сидела, аккуратно сложив руки на коленях. И ему почему-то вдруг стало жалко ее, и показалась такой глупой и несущественной их утренняя ссора.

– Послушай, хочешь выпить? – спросил он, и этот вопрос прозвучал не как предложение женщине, которую хотят пригласить в ресторан, чтобы насладиться ее обществом, а как вопрос к знакомому мужику, с которым выпивают за компанию, чтобы спастись от безнадежности, от тоски.

– Хочу. – Она поняла, что действительно хочет. И хочет даже не просто выпить, а напиться вдрызг, до бабских слез, до соплей, чтобы хоть на время забыть тот кошмар, что творится у нее дома. Она вздохнула. Напиться сейчас было бы невозможной роскошью. Нельзя идти на поводу у судьбы, надо пытаться все-таки держать ее в руках. Она повторила: – Хочу, но не могу. Нельзя расслабляться. К тому же ты за рулем, а в одиночку я не привыкла. Только с подругой.

– А с мужем? – вдруг спросил он и удивился, когда от его невинного, казалось бы, вопроса ее лицо вдруг как-то по-детски капризно скривилось, голос прервался, но она все-таки ответила громко и глуповато, удивляясь самой себе:

– Муж у меня объелся груш!

Роберт внимательно взглянул на нее и свернул куда-то в боковую улочку. Взяв с сиденья свою куртку, он вышел из машины, обошел ее спереди, открыл Нинину дверцу и тогда уже сказал:

– Вылезай!

Нина вышла из машины, шмыгнула носом, вытерла ладошкой предательски выкатившуюся слезу, огляделась по сторонам и увидела, что остановились они у высокого здания, перед входом в которое красовалась синяя неоновая вывеска: «Бар «Три медведя».

– Лучше бы «Мишка на Севере», – опять очень глупо сказала она и беспомощно посмотрела на Роберта: мол, ты извини, я ничего не могу поделать – какая-то ерунда сама из меня лезет! Тот ничего не ответил, только вздохнул, мол, ничего не поделаешь, если у девушки с головой не в порядке. Он взял ее за руку, как маленькую, и повел внутрь. И от прикосновения его прохладной руки у Нины опять сладко заныло сердце.

4

Косметический салон, как было указано в рекламе, и вправду оказался розово-белым оазисом света, тонких ароматов и женщин с необыкновенно ухоженной кожей посреди скоропалительно начавшейся московской зимы.

Администраторша вежливо приподняла брови, когда увидела, в каком, собственно, виде Нина заявилась в их роскошное заведение. Но после того как Нина не моргнув глазом оплатила все процедуры сразу, спросила:

– Может быть, даме еще что-нибудь угодно?

– Угодно, – сказала Нина и надменно огляделась по сторонам. – Ванну, массаж, загар. Комплекс процедур не только для лица, но и для тела!

– Будет все самое лучшее, – заверила администратор и, предложив кофе или чай, вежливо усадила Нину в мягкое кресло. Нина плюхнулась в роскошные объятия казенной мебели и закрыла глаза. Безумно она устала за этот день, но рада была этой усталости человека, истратившего себя. Уже много лет ей была присуща механическая усталость робота, выполняющего однообразную и неинтересную работу: для нее это было приготовление еды, уборка квартиры и постоянный уход за мужем. Причем она прекрасно сознавала, что есть на свете профессии домоправительниц, экономок и просто домашней прислуги, и она в принципе могла бы гордиться, что в своем лице совмещала их все, и прекрасно совмещала, но таков уж был у нее характер – профессии эти по своей воле она бы не выбрала. Свой дом она вела добровольно, если уместно было так выразиться, на общественных началах. Сейчас же она чувствовала себя эмоционально выжатой как лимон и мечтала о горячей ванне с каким-нибудь экзотическим ароматом. И такая ванна очень скоро была ей предоставлена. Служительница бальнеологического отделения в шелковом форменном халатике тоже была несколько удивлена, увидев новую клиентку в старомодном трикотажном костюме, местами заляпанном грязью (Нина умудрилась запачкать подол, когда входила и выходила из машины), и с каким-то странным лицом – одновременно и очень усталым, и вместе с тем возбужденным. Но когда через некоторое время она вновь увидела Нину, сначала погруженную по плечи в цветную пену, а потом поднимающуюся из потоков воды и ступающую на плиточный пол, служительница поняла, что эта женщина мало себя ценит. «Очень красивая фигура, – подумала служительница, – большая редкость, что не к чему придраться!»

Она сама приняла ее из ванны и помогла завернуться в розовый пушистый халат. Интересно, естественным образом фигура у нее такая или с помощью шейпинга? Служительница окутала мокрые волосы Нины таким же розовым, как халат, полотенцем и проводила ее в следующий зал. Там, разогретая косметической грязью, Нина уснула, а когда проснулась, почувствовала себя на удивление свежей и молодой, готовой к борьбе. С кем же она собиралась бороться? Ни с кем. Она просто хотела показать всему миру, и в первую очередь своему мужу, этой глупой девчонке Лизе и даже своему преподавателю Роберту, что она не просто бесцветная пылинка на этом свете, взявшаяся из созвездия четвертой величины. Что на самом деле и она что-то значит, уж если не для них, то хотя бы для себя; что и у нее есть собственные мысли и мнения; что и у нее есть вопросы, которые иногда ценны больше, чем ответы на них, и не стоит ее, будто несущественную деталь, так легко сбрасывать со счетов.

Служительница повела Нину на массаж, а после него в комнату отдыха, где ее напоили зеленым чаем, а потом оставили полежать в отсеке, напоминающем перламутровую раковину, отделенную от остальной части пространства драпированными занавесками. Но в этой комнате Нина была уже не одна. Откуда-то издалека плыли негромкие голоса, звучала музыка. Разговаривали дамы. Нина полежала немного, прислушалась. Разговор заинтересовал ее. Он был живым и достаточно откровенным, как всегда бывает в банях, вагонах, а теперь, по-видимому, еще и массажных салонах. Нине захотелось видеть лица тех, кто говорил между собой. Она спустилась со своей удобной лежанки и осторожно выглянула за пределы драпированных штор. Комната была круглой. Потолок возвышался над ней небольшим куполом, из центра которого лился неяркий свет и звучала музыка. По кругу, как в цирке на арене располагаются клетки, здесь были расположены кабинки, задрапированные шторами, будто детские люльки-колыбельки. В щель между кусками ткани одной из них Нина увидела женскую полную ногу – ступню и голень. Остальное скрывалось внутри. Нина вздохнула и легла обратно. Как ни хотелось ей включиться в животрепещущий разговор, ничего не оставалось делать, как молча слушать или надеть наушники, лежащие у изголовья, и отключиться. Нина решила стать молчаливой участницей разговора.

Он велся, как часто бывает в женских коллективах, о мужьях. Причем сначала расписывались все достоинства мужа, включая его заработок и черты характера – необыкновенную доброту, щедрость, постоянное желание послать жену куда-нибудь отдохнуть, его внимательность, чуткость, умение готовить, и далее перечислялись все мыслимые и немыслимые достоинства. Потом, обычно это произносилось с легким вздохом, отмечалось, что, к сожалению, из-за занятости муж сейчас мало времени уделяет дому, а после некоторой томительной паузы вдруг открывалось, что некоторое время назад, не сейчас, конечно, у него (о ужас!) наблюдалась любовница. И при этих словах большинство слушающих понимающе охали, кое-кто прятал ироническую улыбку, но все сходились в одном – изменника и беглеца необходимо было любыми усилиями вернуть на законное место! Такой обычно выносился общий приговор. Как поняла Нина, и сейчас разговор за шторками шел о том же самом. Она решила, что настал ее черед воспользоваться чужим опытом.

В общем плане разговор сводился к тому, что все мужики – бабники, но для тех из них, кто добился в жизни успеха, это простительно, так как женам они изменяют без материального ущерба для последних, по принципу – тот, кто платит, по праву заказывает музыку. Такое положение вещей изменить вряд ли возможно, и поэтому умным женщинам приходится с этим мириться, ибо чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. И те женщины, которые устраивают из-за неверности мужей скандалы и провоцируют их на развод, круглые дуры. Из всего вышесказанного следовало, что развод, инициированный женой, или, что еще хуже, доведение мужа до такого состояния, что он сам уходит из семьи, – результат природной тупости и как следствие неверной тактики в построении семейных отношений.

Голоса, раздававшиеся из-за шторок, принадлежали двум женщинам, не видимым Ниной. Первый – густое повелительное контральто, принадлежал, как казалось, женщине крупной, солидной и в возрасте, весьма искушенной в семейных делах. Хозяйка же второго, звучавшего намного слабее и тоньше, но всегда выражавшего полную солидарность с первым голосом, как показалось Нине, должна была быть женщиной более хрупкого телосложения и менее уверенной в себе. Нине тоже захотелось принять участие в дискуссии.

– А что же любовь? – осмелилась она сказать из-за занавески. – Неужели она ничего не значит в семейной жизни?

Длительная пауза – немое изумление от того, что кто-то посторонний решился вмешаться в беседу, да еще и возражать, – была ей ответом. Через некоторое же время контральто, уже до краев наполненное ядовитой иронией, прозвучало снова:

– Вы, милочка, по-видимому, выступаете с точки зрения любовницы? Только эти поганые твари обожают эксплуатировать тему любви и спекулировать высокими чувствами для достижения личных интересов.

Нина горько усмехнулась:

– Нет, я-то как раз не любовница, я – обманутая жена. – Она сама удивилась, как легко смогла произнести такие странные, такие невозможные еще буквально пару недель назад слова.

За шторками опять помолчали.

– Ну а если вы жена, особенно со стажем, – наконец назидательно высказалось из своей раковины контральто, – то я удивляюсь, что такие слова, как «любовь», «верность» и «преданность», еще для вас не пустой звук!

– Нет, не пустой! – призналась с удивлением Нина.

– Какой у вас стаж семейной жизни? – поинтересовался тоненький голосок.

– Почти пятнадцать лет, – ответила Нина.

За шторками опять помолчали.

– В таком случае позвольте поинтересоваться, – задала новый вопрос тоненькая женщина, – почему, по вашему мнению, ваш муж должен непременно вас любить?

– Как почему? – еще больше удивилась Нина такой постановке вопроса. – За то, что я – это я, со всеми своими достоинствами и недостатками; за то, что я провела с ним всю его сознательную жизнь; за то, что я помогала ему в его работе; за то, что я всегда могу его выслушать и дать совет, и, наконец, за то, что однажды он выбрал именно меня среди многих!

– Ха! Ха! Ха! – громко и раздельно ответило контральто на ее тираду.

А тоненький голос согласно вторил:

– Хи-хи-хи!

– Почему это «ха-ха-ха» и «хи-хи-хи»? – обиделась Нина.