Михаэль. Германская судьба в дневниковых листках

«Занимаетесь политикой? Лишний вопрос. Занятия политикой — это нечто само собой разумеющееся. Каждый отец, чей ребёнок появляется на свет, тем самым занимается политикой. Каждая мать, растящая из мальчика мужчину, представляет собой политическое существо.

Как ошибочно! Можно быть политиком по специальности; как если бы это было тем, чему можно научиться. А кроме того: эта специальность может быть усвоена и исполнена любым рядовым мотопехоты, безропотно исполняющим свой долг за границей, лучше, нежели парламентскими пустомелями, сидящими в правительственных бюро и держащими речи».

«Ваши суждения очень сложны!»

«Можно проще. Кто желает овладеть жизнью, тот должен так выйти ей навстречу, как она выходит навстречу ему. Жизнь так же сложна».

«Война ужасна».

«Это ещё ни о чём не говорит. Ни один разумный человек в этом не сомневается. Но желать упразднить её означало бы желать упразднить мать, порождающую на свет детей. Это тоже ужасно. Ужасно всё, что наделено жизнью.

Можно лишь проводить профилактические мероприятия на случай войны; они состоят в том, чтобы сделать народ обороноспособным, дабы у других иссякло желание украсть его право на жизнь».

«В Вас живёт поэт и солдат. Вы музицируете?»

«Изредка».

«Не желаете ли Вы завтра во второй половине дня поиграть что-нибудь у меня?»

«Да, очень желаю».

Мы расходимся. Полдень. Солнце раскаляется на серовато-белом асфальте.

При прощании Герта Хольк дарит мне одну из своих гвоздик. Она краснеет и внезапно очень мешкает. Она едва протягивает мне руку, смущённо кивает и вот уже огибает следующий угол.

Художник сопоставим с Богом. Оба придают материи форму.

Художник — это частица Бога.

Да будет свет! И стал свет!

Отрадно ли искусство? Временами оно тяжко и почти невыносимо.

Искусство должно потрясать и возвышать; оно — и одоление, и утешение. Оно не несёт нам никакой выгоды.

Я не прихожу к идеям; я наталкиваюсь на них, как муж Иерихона на Иерусалим.

Времена меняются не сами, люди меняют времена.

Люди творят историю.

Люблю ли я Герту Хольк?

Меня едва ли не пугает грубость этого слова.

Она разделяет мои мысли и делает их свободнее и сознательнее.

Женщина велика, вдохновляя.

Трое мужчин сидят друг подле друга и скучают. К ним приходит единственная женщина — не обязательно красавица — и трое как будто преображены. Они воспаряют духом, и оживляются настроем и умом. Один желает превзойти другого.

Подобно волшебной палочке, женщина прикасается к бытию мужчины.

У меня на столе пылает алая гвоздика на длинном стебле.

Герта Хольк!

1 июня.

Грета Хольк великолепным альтом поёт «Сафическую оду» Брамса. Затем до глубокой ночи я играю экспромт Шуберта.

Под конец Гуго Вольф: «Ты — Орплид[2], моя земля».

«Пред твоей божественностью склоняются короли, твои стражники».

Вся песнь достигает апогея на этом величественном аккорде. Короли склоняются перед божественностью.

В звёздной ночи я всё ещё бесконечно брожу. Во мне отдаются эхом звуки и гармонии.

Под стать новой жизни, пробуждается всё внутри и вовне меня.

Герта Хольк, я люблю тебя!!!

Ночь — моя лучшая подруга. Она успокаивает душевную бурю и возводит путеводные звёзды.

Настал день! Настал и во мне!

Из моей комнатушки я возвожу королевский замок и вижу светлые мраморные колонны.

Война — это простейшая форма утверждения жизни.

Мать изо всех сил растрачивает любовь с тем, чтобы отдать её детям. Ещё за миг до смерти последняя воля в старике сопротивляется и кричит: я не хочу умирать! Борьба — если человек проторяет эту землю. Борьба — если он покидает её, и между этим пролегает вечная война за место под солнцем.

Я уразумеваю моё глубочайшее счастье сознательно только тогда, когда мне вновь и вновь приходится отбиваться от завистников. В общем, ценится лишь то, что завоёвывается или охраняется.

Даже благоденствие должно завоёвываться, и не пальмовыми опахалами, а мечом.

Низвести социализм до организованной трусости — самая тяжкая вина спасителей республики.

Без разницы, что несёт человеческий облик. Только глупцы утверждают это или поступают таким образом, будто бы они глупы. Одни — потому что они в это верят, другие — потому что они этому служат.

Сама природа антидемократична. В целой вселенной не найти двух одинаковых живых существ.

Природа — это вечная, невыносимая наставница жизни. Её нельзя перехитрить. Иногда она некоторое время терпит это шутки ради. Но затем она мстит ещё более свирепой карой.

Изменяться любят её формы, но никак не её внутренняя сущность.

Государство — это обретший форму народный дух.

Народный дух — это сумма всех естественных проявлений жизни народа. Государство — это не что иное, как сознательно организованная защита этих жизненных проявлений. Государство без народа или вовсе враждебное народу — это то же самое, что одежда без человека или одежда, не подходящая человеку; как видно, это само по себе бессмыслица.

Что делает с республикой социализм? Существует социалистическая монархия и капиталистическая республика.

Быть социалистом — означает, что «Я» подчиняется «Ты», личность приносится в жертву общему. Социализм — это, в самом глубоком смысле, служение. Отказ от частного и притязание на целое.

Фридрих Великий был социалистом на королевском троне.

«Я — слуга государства» — слова короля-социалиста!

Собственность — это воровство: так говорит чернь. Каждому своё: так говорит характер.

Да ведь вы путаете капитал и капитализм! Капитализм — это злоупотребление капиталом. Подлость — это капитал? Нет, подлость — это капитализм!

Credo, ergo sum![3]

С волками жить — по-волчьи выть. Выть? Я, со своей стороны, не намерен.

Если Господь создал меня по Своему образу и подобию, то я частица Его. Господи!

Чем сильнее и возвышеннее я отношусь к Богу, тем сильнее и возвышеннее я сам.

Всё во мне тихо зависло, подобно задержанному маятнику часов.

Теперь часовой механизм завёлся, и маятник со стрелками тронулись.

Всё во мне расслабилось, и мысли мои сделались легки, точно летящая цветочная пыльца[4].

3 июня.

Сквозь моё окно проникает солнце. Я стою, вглядываясь в прозрачное, как стекло, утро. Тогда я даю волю всем моим желаниям и порывам, подобно вольным листьям, веющим в низлежащем цветущем саду.

Так если ты приходишь собирать свои розы, ты их находишь. Тогда возьми их с собой и разложи на своём белоснежном столе. Они будут сладостно благоухать целое утро.

8 июня.

Троица! Все поля в цветах!

Герта Хольк в Бойроне!

К чему все полированные мысли, если человеком овладевает любовь?

10 июня.

В Тутлингене двухчасовая остановка. Я почти не знаю, зачем я отправился в путешествие.

Я должен увидеть Герту Хольк!

Бойрон! Одиночество! Монастырская тишина!

На пыльной просёлочной дороге — яркое полуденное солнце.

Я долго сижу и дожидаюсь Герты Хольк. Только под вечер она возвращается домой с прогулки. Она замечает меня. Разочарование, изумление. Смущение, а затем радость на её лице, безмерная радость. Мы здороваемся, как старинные друзья. После ужина мы сидим в церкви, в тихом укромном уголке. Как будто издалека улавливаем мы молитвенное пение. Монахи совершают своё вечернее богослужение. А затем наступила тишина, поразительная тишина!

Солнце уже закатилось.

Далеко и широко не слыхать ни звука. Мы тоже молчим.

Мне думается о красных летних деньках дома. Там я мальчишкой на долгие часы убегал в поля, чтобы совсем вплотную увидеть заход солнца.

Где-то запирается дверь. Мужской, затем женский голос. Детская молитва! О, мой возлюбленный Иисус! Затем снова становится тихо. Поразительно тихо!

Ночь возлагает свои широкие, чёрные крыла на землю.

«Здесь я сижу каждый вечер, и, кажется, будто это затишье перед бурей».

Пауза.

«Снаружи мы суетимся весь день напролёт».

«И ничего не слышим в водовороте этого дня».

«И затем внезапно дивимся тому, что мир столь торжествен и тих».

«Мы сделались несчастными, измученными и изорванными внутренними противоречиями людьми. На наши сердца обрушилось время».

«Но всё же мы стремимся к избавлению».