Михаэль. Германская судьба в дневниковых листках

«Сколько же мы уже перенесли! И сколько ещё нам предстоит перенести. Хвала Господу, что мы молоды».

Мы сидим и молчим. Стало заметно прохладнее. Неторопливо мы уходим домой.

«Доброй ночи, и спите хорошо».

После паузы:

«Сегодня Вы доставили мне большую радость».

Затем она скрылась наверху.

Я стою и гляжу, вглядываюсь в раскинувшую звёздный свод ночь. Надо мной открывается окно. Мне показалось, что я слышу собственное дыхание.

Как тиха эта ночь.

Где-то горит свет. Вот он гаснет. Как серая глыба покоится подо мной монастырь. С башни бьёт два часа. Я ложусь на постель в одежде.

Ночь здесь! Я лежу И, мечтая, дремлю С глазами, отворёнными К тёмным глубинам. Пьянящий аромат Вдыхаю я, как в жажде. Где-то Поёт соловей. Я жду, жду, жду. Доброй ночи, Герта Хольк!

11 июня.

Она отказывается со мной в монастырь. Я иду в сопровождении святого отца длинной, знакомой дорогой. По стенам — нежная, тонкая монастырская живопись, бойронское искусство. Изысканные линии, какая-то матовость в красках. Диковинная притягательность!

В библиотеке книга на книге.

Святой отец за работой. Он не поднимает лица. Оно узкое и бледное, с остро отточенными чертами.

Я выражаю признательность моему проводнику. Он подаёт мне руку. Славься Иисус Христос!

Снаружи ясное утро. Ночью был дождь, а теперь повсюду витает аромат свежести и цветения.

Герта Хольк, стройная, стоит в белом платье возле монастырских ворот. Странный контраст!

Прогуливаясь, мы направляемся в поля, до полудня сидим на горном склоне, откуда просматривается вся долина.

Мне хочется сказать. Она глядит на меня: умоляюще, вопросительно, едва ли не клятвенно. Молчи! Не надо! Я понимаю. Мы уходим домой.

После обеда я изучаю расписание и в три часа уезжаю. Она отправляется проводить меня до станции.

На прощание она дарит мне маленькую картинку бойронской школы «Ессе Homo»[5]; прекрасные гибкие линии, ясные и простые. Подарок становится для меня подобным талисману.

Последнее рукопожатие, последние кивки.

Я ещё долго гляжу на неё из окна своего купе, как она шаг за шагом, осмотрительно, со склонённой головой поднимается на улицу.

С обеих сторон поезда — поля, колосья и цветы. Как будто бы я проезжаю сквозь сплошной цветущий сад.

12 июня.

Я сижу в отеле «Лев» в Линдау и долго смотрю на далёкие, зеркальные воды Боденского озера.

Я думаю о Герте Хольк.

Затем я брожу тесными переулками между узкими линиями старых домов.

Во время обеда я любуюсь озером. В отеле много народу. Дамы восклицают, визжат, смеются и судачат.

За моим столом сидит русский студент. Он едет со мной до Мерсбурга.

Наш корабль отходит в три часа.

13 июня.

Мерсбург: Я проживаю в маленькой гостинице совсем рядом с замком. Здесь жила Аннетте фон Дросте. Широкой улицей я восхожу к кладбищу. Маленькая могила, окружённая железной решёткой, обыкновенный камень, повитый плющом. Здесь покоится германская поэтесса.

«Анна Элизабет фон Дросте-Хюльсхоф» Хвала Господу!» выбито на камне.

На могиле лежит букет красных роз.

«От вольных студентов из Мюнхена в благодарность великой поэтессе» гласит подпись на нём.

Я осматриваю её комнату в замке. Здесь всё ещё парит аромат строгого целомудрия. С балкона я гляжу на озеро, которое сейчас тихо покоится в убывающем солнечном свете. Здесь часто хочется остановить взгляд и перекинуть тоскующий взор на белые Швейцарские горы.

За ними лежит Италия!

Я беру лодку и долго скольжу на ней по озеру. Солнце село.

Я погружаю Вёсла И бесконечно иду Будто бы к вечному Побережью. Лунный свет играет голубизной На моих парусах. Мой чёлн скользит В надёжную гавань. Лишь тихо бьются волны О его борта. Глубочайшая тишь Вокруг меня, И душа моя Развёртывает золотой мост К звезде.

14 июня.

Мне хочется отдохнуть здесь пару дней. Сосредоточенностью дышит каждый камень и каждое дерево. Меня утешают мысли о человеке, жившем и писавшем здесь стихи. Я счастлив и доволен.

Я думаю о моей радости, Герте Хольк!

Целое утро сижу я на озере и размышляю о глубиннейших вещах. Я беседую с глазу на глаз с Богом.

И мне думается, что истина, в конечном счёте, должна пересилить ложь.

В мои лучшие часы я верю в самого себя.

Не имеет большого значения, во что мы веруем; главное, чтобы веровали.

При этом прежняя вера во мне должна быть разрушена — весь её мир. Мне нужно сровнять её с землёй. Тогда я возведу новый мир. Я начну с самого низа и возложу кирпич на кирпич. Так я и делаю в тяжкие часы. Я борюсь с самим собой за иного Бога.

Я слышу Бога в шуме листвы. В вечных изменениях я нахожу Его господство. Утром, когда восходит солнце, я обращаюсь к Нему в молитве.

Перед Богом важно качество.

Бог — это воля, а воля любит Бога.

Мой Бог — это Бог сильных. Ему не любы испарения ладана и позорные поползновения толп.

Я стою перед Ним с гордо поднятой головой, таким, каким Он меня создал, и признаю себя радостным и свободным перед Ним.

Истинный германец всю свою жизнь остаётся богоискателем.

Жалок довольствующийся.

Русского зовут Иван Войнаровский; студент философии в Мюнхене. Он занимает в гостинице комнату рядом. Мы сидим вместе и разговариваем. Он рассказывает о России. Какое шикарное национальное чувство; русские верят в своё будущее.

Он одалживает мне «Идиота» Достоевского. Поздно ночью мы расходимся.

Моё окно открыто. Снаружи перед гостиницей купол липовой кроны. Она тянется ветвями ко мне в комнату. Сквозь неё светит луна и разрозненными бледно-жёлтыми пятнами разливается на пол.

Всё вернулось в состояние покоя. Лишь внизу на скамейке под липой сидит влюблённая парочка и болтает, хихикая и смеясь.

15 июня.

Герта Хольк пишет мне:

«Через несколько дней мы увидимся снова, просветлённые, укрепившиеся и исполнившиеся мужества для борьбы и свершений. Мне недоставало Вас здесь. Почтите от меня мою землячку, славную Анну Элизабет фон Дросте-Хюльсхоф. Я снова тоскую о благоденствии в мире. Но, вероятно, мы, люди, бесприютны на этой Земле, ибо нигде не можем найти покой.

Я искала здесь сосредоточенность и ясность, и нашла. Я снова обрела веру. Нам, молодым, не следует унывать, пока мы верим в наше предназначение. Глубок смысл слов: «Лишь только вера делает счастливым»».

Я возложил букет полевых цветов на могилу Аннетте.

Прекрасное воскресенье. Я покачиваюсь в лодке на зеркальных водах Боденского озера и читаю «Идиота» Достоевского.

Князь Мышкин — неудержимый, не поддающийся учёту человек, «идиот». Но он — русский, и в этом его собственная великая драма.

Христианство — это религия не для многих, тем более не для всех. Лелеемая и воплощаемая немногими она — изысканный цветок, могущий расшевелить культурную душу.

Горячая, порывистая, внезапная, безмерно гнетущая, ждущая, надеющаяся, бесконечно злая и бесконечно добрая, исполненная глубочайших страстей, благосклонная и нежная, фанатичная во лжи, равно как и в правде, к тому же обильная бездонностью, весельем, юмором, болью и тоской: такова душа славянина; душа русского.

Достоевский несётся от страсти к страсти, от проблемы к проблеме, от бездны к бездне. Пылкая боль и пылкое наслаждение. Люди в искажённых формах, противоестественность и порода, порочность, пучина и гениальность, безумие и идиотия; ясность рассудка и подобная солнцу чистота способна искажаться вплоть до болезненной смехотворности. Таково его произведение.

Великая расовая душа в судороге рождения или смерти. Он способен будто бы стоять у койки больного. Способен чуять воздух нависающей беды.

Достоевский опередил своё время на несколько рискованных шагов вперёд. За ним следуют смятённо, боязливо, без веры; но следуют. Он не выпускает — остаётся следовать.

Здесь мы находим всё: натурализм, экспрессионизм, идеализм, скептицизм, и выводим из них все прочие «-измы». И, тем не менее, не приходится говорить о чём-то его собственном. Достоевский знает это только по названиям.

Он пишет так, как он видит, так, как выжигает в мозгу и в душе его демон, его дьявол. Он пишет, поскольку только это давало возможность являться кем-либо в девятнадцатом столетии. Политическое всё ещё оставалось в зародыше. Он пишет, потому что любовь к России, ненависть к врагу, к западу, выжигает ему душу.

Можно просто принять его за уникума. Он приходит из ниоткуда и следует в никуда. И при этом он стабильно русский.

Его романы — грандиозные баллады. То, что остаётся в стороне, смешно, малозначимо, несущественно, подчас пусто. Всё можно найти между строк.

Наконец, он позволяет догадаться и осязать то, что ему хотелось сказать.

Блёстка, хлам и мишура, форма и символ, из-под которых вырывается народная душа.

Иван Войнаровский смеётся, когда я говорю ему всё то, что я с трудом охватываю здесь словами. Для него это его символ веры, его евангелие.

«Мы веруем в Достоевского так же, как наши отцы веровали во Христа» — заявляет он.

Громадной проблемой Европы является старая и новая Россия. Россия — это прошлое, быть может, будущее, но никак не настоящее. Так как российское настоящее — это всегда мыльная пена, скрывающая сильный яд. На русской земле зарождается раскрытие её великой загадочности. Это чреватый будущностью дух Достоевского, носящийся в воздухе, над покойной, сонной землёй. Когда Россия пробудится, мир станет свидетелем национального чуда.

Национальное чудо? Да, это так. Политические чудеса только национальны. Интернационал же — это лишь рассудочное учение, направленное против крови. Чудо народа никогда не пролегает в его мозгу, но всегда в его крови.

То, что называется интернационалом в России — всего лишь мешанина из еврейского крючкотворства, малодушного кровавого террора, безграничной терпеливости широких масс и поднявшегося, благодаря чудовищной воле, в сферу мировой политики одного человека: Ленина.

Без Ленина большевизма не существует.

Опять же: историю творят люди. Но люди бывают и скверные.

В России освободили крестьян. Освободили ли? Да, в известной мере, поскольку иначе было невозможно. Но это уже не марксизм.

«Собственность — это воровство!» — утверждает настоящий классовый борец. Ленин дал каждому русскому крестьянину землю во владение. С тех пор в России живёт сто миллионов собственников.

Когда Иван Войнаровский говорит, он кажется совершенно мягким и застенчивым; но в его словах горит скрытый демонизм. Мы спорим час за часом.

16 июня.