Никита Хрущев

В Донбасс прибывали тысячи добровольцев и мобилизованных из всех губерний, сюда шли вагоны с продовольствием и одеждой. Из Донбасса по разным направлениям шли первые десятки тысяч пудов угля. Летом 1920 года в Донбассе были образованы кустовые управления. Во главе управления стоял председатель и два заместителя – по технике и политической работе. Политическим руководителем Рутченковского куста с 16 шахтами был назначен Н. С. Хрущев.

Переход к новой экономической политике улучшил положение в стране, но не в Донбассе. Трудовые армии прекратили существование. Засуха 1921 года привела к бегству в другие районы тысяч рабочих, спасавшихся от голода. Добыча угля резко упала. Все же основные трудности были преодолены к концу 1921 года. Восстанавливались шахты, заводы. В начале 1922 года Донбасс получил 2 млн пудов зерна, в том числе импортного. На шахтах вводилась натуральная сдельщина – даешь больше угля, получаешь больше хлеба. За границей были куплены десятки врубовых машин. Рутченковское управление, считавшееся одним из лучших, открыло первую школу горнопромышленного ученичества.

Хрущев был полон энергии. Он не только выступал на митингах, но часто сам рубил уголь или помогал ремонтировать оборудование. Позднее он вспоминал: «До Гражданской войны я работал слесарем на руднике. Когда вернулся домой, меня назначили заместителем управляющего Рутченковского рудника. Мы начали восстанавливать коксохимический завод. Чертежей не было. Бельгийцы, которым принадлежал завод, уехали и все чертежи взяли с собой. Мы тогда разыскивали старых рабочих, советовались с ними, разбирали старые батареи коксовых печей, делали чертежи, чтобы узнать, что такое коксохимическое производство и как пустить его в ход.

А многие из тех инженеров, которые остались… были против нас. И в этих трудных условиях мы восстановили промышленность Донбасса» [58] .

С конца 1921 года в Донбассе начал работать Донтехникум. Его первыми студентами стали рабочие, нередко с 10-летним стажем работы на шахтах. При техникуме был открыт и рабфак (рабочий факультет). Он должен был давать курсантам общее образование, чтобы подготовить их к обучению по специальным дисциплинам. На рабфак при Донтехникуме поступил и Н. Хрущев. Одновременно его назначили политруком Донтехникума и избрали секретарем партийной ячейки. Постепенно техникум увеличивался, получал новые помещения. При участии Хрущева было решено построить при нем не обычные мастерские, а настоящий завод. Стройку вели студенты, нередко разыскивая старые станки на свалках и тщательно восстанавливая их.

Жизнь налаживалась. В 1923 году Донбасс уже давал половину довоенной добычи угля. Налаживалась и семейная жизнь Хрущева. В Донтехникуме он познакомился с Ниной Петровной Кухарчук, молодой преподавательницей политической экономии в окружной партийной школе, которая часто читала лекции и на рабфаке. В 1924 году она стала женой Н. С. Хрущева. У молодых супругов родилась дочь Рада. Много позже родился сын Сергей и дочь Елена {5} .

В конце 1924 года Донтехникум выпустил первых горных инженеров. Но Хрущев так его и не закончил. В стране происходило территориальное размежевание и создавались новые административные единицы – районы. В числе других в Донбассе был организован Петрово-Марьинский район, в который, кроме сел Марьинского района вошли шахты Петровского рудника. Вторым секретарем райкома партии был избран Н. С. Хрущев.

Начиналась индустриализация. На шахты поступала новая техника, сюда приходили работать крестьяне ближайших губерний. Недостатка в рабочих не было, но трудности возникали с жильем и обучением молодых шахтеров. Они жили в бараках с многоярусными нарами. Как вспоминал позднее Хрущев, в бараках царили теснота и бескультурье. Недавние крестьяне не умели пользоваться даже городскими туалетами. Шахтерам негде было умыться, не было постельного белья, частыми были пьянство и картежная игра. Неудивительно, что борьба за «культурные бараки» отнимала много времени у райкома.

Петровский район перевыполнял план. Хрущева можно было видеть на шахтах, в общежитиях, на проводах сезонников, на крестьянских рынках, на гулянках молодежи. Ему приходилось налаживать производство прочных лаптей для шахтеров и ремонт крестьянских телег и плугов. Райком помогал в создании первых колхозов, партийных и комсомольских ячеек в селах. Это было время успехов нэпа, быстрого развития деревни, хороших урожаев.

В декабре 1925 года Хрущев впервые побывал в Москве. С правом совещательного голоса он приехал сюда в составе украинской делегации XIV съезда ВКП(б). В день открытия съезда Хрущев не сразу нашел Кремль, и все же он был одним из первых в зале заседаний. На съезде, как известно, происходила острая борьба между большинством ЦК и так называемой ленинградской оппозицией, возглавляемой Г. Зиновьевым. Хрущев с энтузиазмом поддержал «генеральную линию». Вместе с другими делегатами от Украины он аплодировал Сталину, которого видел впервые. Сталин произвел на молодого Хрущева благоприятное впечатление своим демократизмом и кажущейся простотой. Еще через два года мы видим Хрущева в числе делегатов XV съезда ВКП(б). Он голосовал на съезде за исключение Троцкого, Зиновьева и многих других деятелей оппозиции из рядов партии. Генеральным секретарем ЦК КП(б) Украины являлся в это время Л. М. Каганович, который был всего на несколько месяцев старше Хрущева. Хрущев и Каганович достаточно хорошо знали друг друга. Известно, что многие из членов ЦК Украины высказывали недовольство деятельностью Кагановича, особенно его национальной политикой. Но в Донбассе жили преимущественно русские, и у Хрущева не было никаких причин выступать против Кагановича, к которому он, напротив, сохранял полную лояльность.

Успехи Петрово-Марьинского райкома и активность Хрущева заметили в Донбассе. Его перевели в окружной центр (Юзовка была уже переименована в город Сталино). Масштаб деятельности Хрущева в окружкоме значительно расширился. Донецкая организация по численности членов партии занимала одно из первых мест в Союзе. К началу 1927 года Донбасс превысил довоенный уровень добычи угля. Здесь строили дома культуры, радиостанцию; в окружном центре появился трамвай и водопровод. Обладая энергией, природным умом и находчивостью, Хрущев был одним из лучших партийных работников Украины. Однако ему явно не хватало образования. Вероятно, он так бы и остался работником среднего звена, если бы, по его собственному выражению, ему не повезло «вытащить счастливый лотерейный билет».

В 1928 году Генсеком ЦК КП(б)У был избран С. В. Косиор, который начал свою работу с перестройки партийного аппарата. Он вызвал, в частности, заворготделом ЦК Н. Демченко и сказал ему примерно следующее: «У тебя в орготделе 6 человек, и все они из интеллигенции. Тебе нужно иметь хорошего заместителя из рабочих. Пошли кого-нибудь в Донбасс. Пусть тебе дадут шестерых партийных работников из рабочих. Но остерегайся, что тебе подсунут худших, и тщательно проверь каждого кандидата. Я потом сам отберу из них нужного работника».

В Донбасс поехал работник орготдела ЦК А. В. Снегов. Он выбрал шесть человек, в том числе и Хрущева. Все они были на приеме у Косиора в Харькове, тогда столице Украины. Выбор Косиора пал на Хрущева, который и стал заместителем заведующего орготделом ЦК КП(б) Украины [59] .

В то время люди недолго работали на одном месте. Н. Демченко вскоре стал секретарем Киевского окружкома партии. Он взял с собой в Киев и Хрущева, теперь уже в качестве заворготделом. В 1929 году в Москве была открыта Промышленная академия, в задачи которой входила подготовка кадров партийно-промышленного руководства. Выходцам из рабочих везде отдавали предпочтение, и Хрущев вскоре стал слушателем Промышленной академии.

Еще в 1928 году Хрущев поддержал приговор, вынесенный по так называемому Шахтинскому делу, он был еще слишком неопытен, чтобы усмотреть в этом деле элемент провокации. В Промакадемии Хрущев активно участвовал в борьбе против так называемых правых уклонистов, которые преобладали в партийной организации Академии и победили при выборах делегатов на Бауманскую районную партконференцию. После двух выступлений «Правды» партийная организация Промакадемии «признала» свои ошибки, отозвала делегатов с районной конференции и избрала новое бюро, которое возглавил Н. С. Хрущев, горячо и, надо полагать, искренне защищавший «генеральную линию» [60] . Конечно, руководимая Хрущевым партийная организация полностью поддержала и сталинскую коллективизацию в деревне, и все остальные кампании начала 30-х годов. Однако Хрущеву повезло в том отношении, что всю эту «борьбу» он вел главным образом на словах, тогда как многим из его друзей на Украине пришлось лично проводить коллективизацию и раскулачивание. Впрочем, Хрущеву пришлось приложить руку к исключению из Промакадемии группы студентов, обвиненных в «правом» уклоне.

Согласно данным исследователя А. Пономарева, который опирается на документы Московской партийной организации, Хрущев стал секретарем партячейки Промакадемии через два дня после того, как был в мае 1930 года вызван к главному редактору «Правды» Л. З. Мехлису. Там Хрущеву был предложен для ознакомления текст заметки в газету, в которой избрание на районную партконференцию в числе делегатов нескольких человек, считавшихся в свое время сторонниками Бухарина, квалифицировалось как попытка засевших в Промакадемии правых «перейти к открытым выступлениям». Хрущев согласился с такой оценкой и подписал заметку, выдержав тем самым первую проверку на преданность Сталину. После этого он приступил к изгнанию «правых» из партячейки. В подписанном им письме к слушателям Промакадемии, уезжавшим на практику, в частности, говорилось: «События в нашей ячейке за последний год наложили на каждого из нас позорнейшее пятно. Ячейка проявила невиданную беспринципность, давшую возможность вылазке правых и примиренцев.

Ячейка Промакадемии при наличии “болота” не сумела принять бой за четкость большевистских принципов. Этот позор нам необходимо решительно смыть» [61] . Несколько десятков коммунистов были в итоге исключены из партии и из Промакадемии за причастность в прошлом к «правому» уклону или по подозрению в причастности к нему.

В первый состав Промакадемии вошла и Н. С. Аллилуева. Мало кто знал, что молодая женщина, приезжавшая в Академию на трамвае, была женой Сталина. Хрущев думал, что именно Аллилуева обратила внимание мужа на энергичного парторга. Позднее он говорил в своих воспоминаниях: «Я ее очень хорошо знал… В Промышленной академии… она была избрана студентами групоргом. Поэтому она часто приходила ко мне за директивами и разъяснениями по тому или другому политическому вопросу. Тогда жизнь в Промышленной академии была бурной. Это были 1929–1930 годы. Шла борьба с правыми, а Промышленная академия была засорена правыми и одно время поддерживала правых неофициально. Потом академия стала твердыней Центрального Комитета, и в этом моя роль была, как говорят в таких случаях, не последняя. А отбрасывая скромность, моя роль была первой. Поэтому меня и выбрали секретарем партийной организации. Я возглавлял группу, которая твердо стояла на позициях генеральной линии Центрального Комитета, которую проводил Сталин. Это, видимо, и сближало со мной Надю, как мы ее называли. Потом мы ее стали называть Надеждой Сергеевной. Когда мы учились и разговаривали по партийным вопросам, то она ничем не проявляла своей близости к Сталину, она умела себя держать. Когда я стал секретарем Московского комитета и часто встречался со Сталиным, бывал у него на семейных обедах, то я понял, что о жизни Промышленной академии и о моей роли в борьбе за генеральную линию в академии она много рассказывала Сталину. Сталин в разговорах другой раз мне напоминал о событиях, о которых я уже далее не вспоминал, забыл. Я тогда понял, что это, видимо, Надя рассказывала Сталину.

Я считаю, что это определило отношение ко мне Сталина. Я называю это лотерейным билетом. Я вытащил счастливый лотерейный билет и поэтому остался в живых, когда мои сверстники, мои однокашники, мои друзья, с которыми я вместе работал в партийных организациях, в большинстве сложили головы как враги народа.

Я сам себе задавал вопрос: “Что же меня пощадило?” То, что я действительно был предан партии, – в этом нет сомнения, я сам себя знаю. Но те товарищи, которые со мной работали, они также были преданы партии и такое же участие принимали в борьбе за генеральную линию партии, за Сталина. Но все-таки они погибли.

Сталин наблюдал за моей деятельностью через Надежду Сергеевну, с которой я учился, был на равной ноге. Она видела меня каждый день и с уважением относилась ко мне, к моей политической деятельности. Об этом она рассказывала Сталину, и это послужило Сталину основой доверия ко мне. Другой раз он нападал на меня, оскорблял, делал грубые выпады; но опять возвращался к хорошим отношениям, и до последнего дня своей жизни он ко мне все-таки хорошо относился. Говорить о любви со стороны этого человека – это слишком сентиментально и для него нехарактерно, но он, безусловно, проявлял ко мне большое уважение. Это уважение выражалось в поддержке, которую он мне всегда оказывал» [62] .

Возможно, что в данном случае Хрущеву изменяет память, а, возможно, – он немного лукавит. Когда Хрущев стал секретарем городского и областного комитетов партии и бывал на семейных обедах у Сталина, Надежды Аллилуевой уже не было в живых. В газете «Вечерняя Москва» за 2 июня 1932 года была помещена заметка «Комбриги и начдивы по хозяйству» о выпуске из Промакадемии. Среди выступавших на вечере назван и секретарь МГК ВКП(б) «тов. Хрущев». Но Хрущев был в те месяцы лишь вторым секретарем горкома, и маловероятно, что он уже тогда мог бывать на обедах у Сталина. Жизнь Аллилуевой оборвалась в ноябре 1932 года. Не исключено, что она рассказывала в 1930–1931 годах Сталину о делах в Промакадемии. Однако она не была фанатичной большевичкой, которая горела желанием вести борьбу с «левой» или «правой» оппозициями. Да и Сталин слишком мало считался с мнением своей жены, чтобы обратить на ее рассказы большое внимание.

Хрущева продвигали в этот период вперед не Сталин и Аллилуева, а Л. М. Каганович, который был членом Политбюро и секретарем ЦК ВКП(б), а также первым секретарем Московского обкома и который знал Н. С. Хрущева еще по работе на Украине. Кагановичу нужен был в Москве энергичный помощник, и поэтому он отозвал Хрущева из Промакадемии, чтобы использовать на партийной работе в Москве. Позднее Хрущев не раз вступал с ним в конфликт и не хотел, чтобы его считали выдвиженцем Кагановича.

Работа в Московской партийной организации

Хрущев не вернулся на Украину. В 1931 году он был избран первым секретарем Бауманского райкома партии в Москве, но через несколько месяцев он стал первым секретарем Краснопресненского райкома, заменив здесь М. Н. Рютина. «Мне было приятно и лестно, но больше было страха перед такой ответственностью. Помню, до этого времени я еще возил и хранил свой личный инструмент. Как у всякого слесаря, там были кронциркуль, микрометр, метр, керн, чертилка, угольнички разные. Я тогда не порывал еще мысленно связи со своей профессией. Считал, что партийная работа – выборная, и в любое время я могу быть неизбранным и вернусь к своей основной специальности слесаря, рабочего. Но я превращался уже в профессионального общественного партийного работника» [63] .

Надо отметить, что Московская область была в ту пору большей по территории, чем сегодня. В нее входили основные территории нынешних Калининской, Тульской, Рязанской и Калужской областей.

Работа в столице имела ряд особенностей. Она давала Хрущеву возможность познакомиться со всеми руководителями страны. Но, с другой стороны, секретарь столичного обкома был не так самостоятелен в своих действиях, как секретари других обкомов. Вопросы, которые секретарь Свердловского или Ростовского обкомов партии обычно решали самостоятельно, секретарь столичного обкома должен был согласовывать с разными общесоюзными инстанциями, а часто и лично со Сталиным. Даже вопросы жилищного строительства и благоустройства лишь частично решались в обкоме или Моссовете. Так, например, после одной из первомайских демонстраций и беседы ее зарубежных участников со Сталиным последний вызвал Хрущева и распорядился в кратчайший срок построить в Москве 40 общественных уборных, отсутствие которых создавало немало неудобств для демонстрантов.

Как первый секретарь обкома, Хрущев приобрел много важных для него связей. Живой, доброжелательный, общительный, энергичный, простой Никита Сергеевич, казалось, не имел тогда врагов. Он был любознателен, решителен и смел, но также хитер и осторожен. Он не был всесторонне образованным человеком. Но чрезмерным образованием не обременяли себя тогда ни Сталин, ни Каганович, ни Орджоникидзе, ни Ворошилов. Этим они существенно отличались от первого поколения руководителей партии. Однако природа не обделила Хрущева самобытным умом и интуицией. К тому же он очень много работал, обладал поистине выдающимся деловым темпераментом. Он бывал на предприятиях столицы и области, проводил совещания председателей колхозов и радиопереклички районов. Его можно было видеть на совещаниях учителей, ученых или свекловодов области. Услышав о каком-либо новом методе работы, например о подземной газификации угля, Хрущев немедленно загорался новой идеей и начинал проведение опытов в Подмосковном угольном бассейне [64] .

Москва тогда представляла собой большую строительную площадку. Один из немецких писателей, побывавших в Москве летом 1934 года, писал: «В целом Москва производила впечатление чего-то незаконченного, шумного. Разрытые улицы, длинные грязные канализационные канавы, через которые были проложены грязные дощатые настилы, везде высокие кучи земли. Все городские кварталы были завалены, и тяжелонагруженные автомобили везли прочь накопившийся мусор. Везде были длинные заборы вокруг строящихся станций метро, всюду леса для строительства огромных деловых зданий и жилых домов. Грохот, стучание, толчки, визг одноковшовых экскаваторов, машин для размешивания раствора, бетономешалок, – все это заставляло содрогаться почву во всей округе. Везде работали тысячи рабочих. Они работали с фанатичным старанием днем и ночью. По улицам проезжали переполненные трамваи, автомобили всех марок и возрастов были редки, повсюду были видны повозки, запряженные для одной лошади, с неприветливыми извозчиками на козлах. Большие, очень современные троллейбусы проезжали в центре города» [65] .

Главное внимание Хрущев уделял все же строительству первой и второй очереди метро. Это был по тем временам грандиозный проект, не только строительный, но и политический, так как метро должно было стать «лучшим в мире». Опытные участки появились в Москве еще в конце 1931 года. После изучения полученных данных решено было прокладывать линии метро на большой глубине. В составлении проекта участвовали крупные советские и зарубежные специалисты. Советские инженеры выезжали для изучения западного опыта в Англию, Францию, Бельгию и Германию. Затем началось строительство, которое шло невиданными для того времени темпами. К концу 1934 года по проекту первой очереди метростроевцы выполнили в сложных условиях 85 % основных работ. Н. С. Хрущев почти ежедневно, часто вместе с Кагановичем, спускался в ту или иную шахту метро, облачась в рабочую одежду, чтобы не только непосредственно наблюдать за строительством, но и помогать решению многочисленных проблем.

По случаю торжественно отмеченного пуска первой очереди метро многие строители были награждены орденами, из них 37 – орденом Ленина. Первым в этом списке стоял Н. С. Хрущев, он получил свой первый орден. Был награжден и председатель Моссовета Н. А. Булганин, дружба с которым сослужила позднее хорошую службу Хрущеву. Сталин в это время явно покровительствовал Хрущеву и часто приглашал его и Булганина на свои домашние обеды. Сталин умел быть и обходительным хозяином. Позднее Хрущев вспоминал: «Весь этот период моей работы в Московском городском партийном комитете я, довольно часто имея возможность общаться со Сталиным, слушать его и даже получать непосредственные указания по тем или иным вопросам, я был буквально… очарован Сталиным, его предупредительностью, его заботой… Все, что я видел и слышал у Сталина, на меня это производило чарующее впечатление, я был всецело поглощен обаятельностью Сталина…» [66]

Не исключено, что в симпатии Сталина к Хрущеву играла роль не только энергия и лояльность, но и рост Хрущева. Сталин не любил высоких людей. Крепкий и очень сильный физически Хрущев был, однако, еще ниже невысокого Сталина.

В годы второй пятилетки Москва с ее промышленной зоной стала самой крупной в стране базой индустрии, центром науки и высшего образования. Как раз в эти годы был утвержден Генеральный план реконструкции столицы, предусматривавший значительное по масштабам 30-х годов новое строительство. Забот у Хрущева и Булганина прибавилось. Немало внимания требовал и канал «Москва – Волга». Строительство этого канала, как раньше Беломорско-Балтийского, было возложено на строительные организации НКВД. Никто не скрывал тогда, что оно велось с использованием массового труда заключенных. Москва обеспечивала стройку техникой.

Хрущев активно способствовал проведению в жизнь так называемого Генерального плана реконструкции Москвы, который, в частности, предполагал снос множества зданий в центре города, представлявших большую историческую и культурную ценность. Выступая на городской партийной конференции, Хрущев заявил по этому поводу следующее: «Некоторые большевики, правда, слезу пускали на пленуме ЦК – “что вы рушите”. Я бы сказал, что эти, хотя и старые большевики, пуская слезу, уподобляются героям из “Вишневого сада”… Нельзя интересы всего города приносить в угоду лицам, живущим на этом клочке» [67] .

Постепенно росла не только уверенность, но и популярность Хрущева. Уже много позднее он не без осуждения отмечал, что в 30-е годы среди членов Политбюро и других руководителей было модно «приобретать» для себя заводы, колхозы, районы, области и прочее – целое соревнование. Но и сам он не остался в стороне. В январе 1936 года постановлением ЦИК СССР заводу точной электромеханики в Москве было присвоено его имя.

Постепенно Хрущев продвигал на ответственные посты в Москве и области людей, с которыми его связывали прежняя работа и дружба. Так, например, С. З. Корытный был избран секретарем МГК ВКП(б). Но в это же время по всей стране начала набирать силу волна жестоких репрессий. Уже в 1935 году органы НКВД провели «очистку» Москвы и Ленинграда от «нежелательных элементов». В провинцию высылались десятки тысяч бывших дворянских и купеческих семей, остатки семей фабрикантов. Хрущев принял это жестокое решение как должное. Как должное принял он и репрессии среди бывших оппозиционеров, в «выявлении» которых партийные организации Москвы приняли деятельное участие. Но с весны 1937 года под удар попали и основные кадры партии и государства.

Как относился Хрущев к этому террору? Он не понимал его причин или понимал превратно. Он верил Сталину и НКВД. И одновременно испытывал страх, в котором не стыдился позднее многократно признаваться. Некоторые из показаний арестованных Сталин велел рассылать членам ЦК. Получал их и Хрущев. Он читал, например, показания И. Н. Дубового, с которым дружил, когда тот был заместителем командующего Киевским военным округом. Дубовой «признавался», что лично убил героя Гражданской войны Н. Щорса, чтобы занять его пост. Хрущев верил этим показаниям и поражался – как мог Дубовой так долго обманывать партию. Хрущев еще не знал, как фабриковались такие показания.

Как секретарь обкома Хрущев делал все, что делали другие. После каждого «открытого» процесса на предприятиях Москвы проходили митинги, одобрявшие приговор. После одного из процессов 30 января 1937 года обком организовал, несмотря на сильный мороз, грандиозный митинг на Красной площади с участием 200 тысяч человек. Выступая на пленумах обкома, Хрущев неизменно призывал к повышению «бдительности».

«Сидит иногда человек, – говорил Хрущев, – копошатся вокруг него враги, чуть ли не на ноги лезут, а он не замечает и пыжится, у меня, мол, в аппарате вредителей нет, чужаков нет. Это от глухоты, слепоты политической, от идиотской болезни – беспечности, а вовсе не от отсутствия врагов» [68] .

Но скоро репрессии затронули аппараты Московского горкома и обкома, Калужского, Тульского, Рязанского горкомов и почти всех райкомов партии. Был арестован друг Хрущева С. Корытный и множество других ответственных партийных и советских работников, хорошо знакомые Хрущеву директора московских предприятий и руководители Метростроя. Выступая на V областной партконференции, Хрущев говорил: «Сидели эти подлые изменники и в партийном аппарате, некоторые были членами и кандидатами Московского комитета» [69] . Выступая 14 августа 1937 года на пленуме МГК ВКП(б), Хрущев прямо призвал к расправе с врагами народа. «Нужно уничтожать этих негодяев, – говорил он. – Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врага на благо народа» [70] .

В январе 1937 года Хрущев дал самую лучшую характеристику сменившему его на посту первого секретаря МК и МГК ВКП(б) А. И. Угарову. А всего через несколько месяцев, в ноябре того же года, Хрущев был специально вызван из Киева Сталиным для участия в расправе над впавшим в немилость Угаровым [71] .

В мемуарах Н. С. Хрущева мера искренности редко превышала потребности самооправдания. Многое списывалось на время, а собственное нежелание критически оценивать обстоятельства считалось естественным. Хрущев вспоминал: «Такая тогда сложилась обстановка. Людей буквально хватали и тащили резать. Люди тонули бесследно, как в океане. Когда начались аресты руководителей партии, профсоюзов, военных товарищей, директоров заводов и фабрик, у меня лично были арестованы два моих помощника. Один из них, Рабинович, занимался общими вопросами, а другой, Финкель, – строительными делами. Оба – исключительно честные и порядочные люди. Я никак не мог допустить даже мысли, что эти двое, Рабинович и Финкель, которых я отлично знал, могут быть действительно “врагами народа”. Но на всех, кого арестовывали, давались “фактические материалы”, и я не имел возможности их опровергнуть, а только сам себя ругал за то, что дал себя одурачить: близкие мне люди оказались врагами народа!

…Тогда я, конечно, негодовал и клеймил всех этих изменников. Сейчас самое выгодное было бы сказать: “В глубине души я им сочувствовал”. Нет, наоборот, я и душой им не сочувствовал, а был в глубине души раздражен и негодовал на них, потому что Сталин (тогда мы были убеждены в этом) не может ошибаться! Не помню сейчас точно, как продолжились дальнейшие аресты. Они сопровождались казнями. Это нигде не объяснялось и не объявлялось, и поэтому мы многого даже не знали. Нас информировали, что такие-то люди сосланы или осуждены на такие-то сроки заключения.

Однако московская партийная организация, областная и городская, продолжала свою деятельность, усиленно работала над сплочением людей для выполнения решений по строительству в Москве и Московской области. Когда аресты велись уже в широком плане, нас информировали иной раз об аресте каких-то крупных людей, что вот такой-то оказался врагом народа. А мы информировали районные партийные организации, первичные парторганизации, комсомол и общественные организации. Все эти данные мы принимали с искренним возмущением, осуждали арестованных. Ведь если те были арестованы, значит, они были разоблачены в своей провокаторской и подрывной деятельности? Были пущены в ход все эпитеты, осуждающие и клеймящие позором таких лиц.

…Вообще же в то время я был слабо информирован о положении дел по стране в целом. Подробности до меня не доходили, хотя я был уже кандидатом в члены Политбюро» [72] .

Нам не приходилось встречать свидетелей того, что Хрущев принимал такое же активное участие в проведении террора, как, скажем, Каганович, Маленков, Молотов, Андреев или Ворошилов. Он явно не был одной из движущих фигур террора в Москве. Но у нас нет свидетельств и того, что Хрущев когда-либо при жизни Сталина выступал против террора или пытался защитить работников московских учреждений. Если ему надо было визировать материалы для ареста, полученные из НКВД, Хрущев неизменно давал свое согласие, подавляя сомнения. «Когда заканчивали следственное дело, – вспоминал Хрущев, – и Сталин считал необходимым, чтобы и другие его подписывали, то он тут же на заседании подписывался и сейчас же вкруговую давал другим, и те, не глядя, уже как известное дело, по информации, которую давал Сталин, характеризовал, так сказать, это преступление… те подписывали. И тем самым, так сказать, вроде коллективный приговор был…» [73] .

Хрущев говорит об этом с явной неохотой, но все же говорит, правда, избегая моральных оценок. Он рассказывает, что секретари обкома должны были работать в контакте с органами НКВД и даже посещать тюрьмы, где велось «следствие». В этой связи он вспоминает о Трейвасе. «Трейвас, – писал Хрущев, – очень хороший товарищ. Фамилия Трейвас в 20-е годы была широко известна как комсомольского деятеля… Это был очень хороший, дельный человек… Сейчас, когда прошло столько лет, я должен оказать, что Трейвас очень хорошо работал, преданно, активно. Это был умный человек, и я был им очень доволен… Трейвас трагично кончил свою жизнь. Он был избран секретарем Калужского горкома партии и хорошо работал там. Гремел, если можно так сказать, Калужский горком. Но когда началась эта мясорубка 1937 года, то он не избежал ее. Я встретился с Трейвасом, когда он сидел в тюрьме. Тогда Сталин выдвинул идею, что секретари обкомов должны ходить в тюрьму и проверять правильность действий чекистских органов. Поэтому я тоже ходил» [74] .

Чем окончилась эта встреча? О чем говорили Хрущев и Трейвас? Об этом Хрущев не пишет. Конечно, он посещал московские тюрьмы не один. С ним всегда был начальник Управления НКВД Москвы С. Реденс, свояк Сталина. Ясно, что рядом был и начальник тюрьмы, а где-то близко и следователь. Мог ли в такой обстановке Трейвас довериться Хрущеву? Инициатива должна была исходить только от Хрущева. Но он не вмешался в дело Трейваса, и тот погиб. Строго официально Хрущев должен был держаться и с Н. К. Крупской и М. И. Ульяновой. В своих воспоминаниях он говорил: «В дни Октября я был молодым коммунистом. В Ленине я всегда видел нашего великого вождя – и питал большое уважение к Надежде Константиновне Крупской, неразлучной спутнице Ильича. Ее я помню уже как старую, надломленную женщину, появлявшуюся на партконференциях Бауманского района Москвы. Все мы там выступали против Надежды Константиновны. Люди сторонились ее, будто она чумная. По приказу Сталина за ней была установлена слежка, потому что считалось, что она сбилась с партийной линии. Когда я теперь вспоминаю то время, то думаю, что Надежда Константиновна была права, занимала правильную позицию, – да что из того, что я так теперь думаю, задним умом крепок… Потом, когда я уже работал в Московском горкоме партии, Надежда Константиновна заведовала бюро жалоб при Московском городском Совете. В работе Моссовета было много недостатков, и многие рабочие наталкивались на глухую стену бюрократии. В таком случае граждане могли обратиться с жалобой. Но чем могла помочь Надежда Константиновна? У нее не было достаточно влияния даже для того, чтобы саму себя оградить от несправедливости. Нередко она пересылала жалобы мне в горком партии… Я всегда сообщал ей, что можно было делать по той или иной жалобе, а что – нельзя. Иногда мы с ней встречались, Она знала, что я – в шеренге, шагающей по “генеральной линии”, что я продукт сталинского времени, и, зная это, держала себя соответственно по отношению ко мне» {6} .

Мы видим, что Хрущев признает, что он «продукт сталинского времени». И все же впечатления страшного 1937 года глубоко запали ему в память и душу. Можно не сомневаться, что не вполне спокойная совесть была одной из причин его выступления на XX съезде. В 30-е годы Хрущев видел, как падают головы людей более известных и могущественных, чем он. Он не хотел и боялся вмешаться. Но он не стал молчать, когда обрел власть и силу.

Во второй половине 1937 года газета «Рабочая Москва» больше всего внимания уделяла двум темам: разоблачению «врагов народа» и подготовке к выборам в Верховный Совет. Показательные судебные процессы проходили в это время почти во всех районах области: Красногорском, Рузском, Малинском, Подольском и других, и почти везде во главе «вражеских» групп стояло партийно-советское руководство этих районов. И для всех приговор был один – расстрел. Эта террористическая кампания пошла на убыль только к концу года, когда началось выдвижение кандидатов в депутаты Верховного Совета. Хрущев выдвигался на многих предприятиях, но дал согласие баллотироваться в Краснопресненском избирательном округе. Разумеется, как и все кандидаты, Он был избран депутатом Верховного Совета СССР. Первая сессия этого Совета происходила с 12 по 16 января 1938 года. Хрущев был избран членом Президиума Верховного Совета СССР. В дни сессии состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором П. Постышев был освобожден от поста кандидата в члены Политбюро. Новым кандидатом в члены Политбюро был избран Н. С. Хрущев. Таким образом, он вошел в число десяти наиболее влиятельных деятелей ВКП(б) и СССР.

Н. С. Хрущев на Украине (1938–1941)

Еще в 1937 году по всей Украине прокатилась волна страшного террора. Один за другим в камерах украинских и московских тюрем исчезали секретари обкомов и райкомов, народные комиссары, председатели горсоветов и райсоветов, директора крупных предприятий, ученые и писатели. Погибли почти все члены Политбюро ЦК КП(б)У – С. А. Кудрявцев, П. П. Любченко, В. П. Затонский, М. М. Хатаевич, Н. Н. Попов. Из украинских руководителей не были еще арестованы С. Косиор, на короткое время назначенный заместителем Председателя СНК СССР, П. Постышев, также на короткое время назначенный первым секретарем Куйбышевского обкома, и Г. Петровский, получивший в Москве пост заместителя директора Музея революции. Только членов партии на Украине в 1937 году было арестовано около 150 тысяч человек. Из прежних же руководящих работников республики, заседавших недавно на XIII съезде КП(б)У, почти никого не осталось на свободе. Сталин решил сформировать на Украине совершенно новое руководство. Его выбор пал на Н. С. Хрущева. 29 января 1938 года. Хрущев был назначен исполняющим обязанности Первого секретаря ЦК КП(б)У. Исполняющим обязанности второго секретаря ЦК КП(б)У был назначен М. А. Бурмистренко, малоизвестный партработник из аппарата ЦК ВКП(б). Председателем СНК Украины стал Д. С. Коротченко, который еще недавно находился на партийной работе в Московском горкоме. Председателем Президиума Верховного Совета УССР стал Л. Р. Корниец, который в 30-е годы занимал не слишком высокие посты в партийном аппарате республики, а затем несколько месяцев был вторым секретарем обкома в Днепропетровске {7} .

Все члены Политбюро ЦК КП(б)У имели перед своими титулами буквы «И. О.», то есть «исполняющий обязанности». Во главе всех обкомов и наркоматов Украины стояли также «исполняющие обязанности». После краткой поездки по Украине, во время которой Никита Сергеевич впервые за 10 лет посетил родной Донбасс, в республике стали проводиться районные, городские и областные партийные конференции, так как нужно было убрать у новых руководителей эпитет «исполняющий обязанности». В июне 1938 года с этой же целью в Киеве состоялся новый, XIV съезд КП(б)У. В июле здесь же прошла первая сессия недавно избранного Верховного Совета УССР, которая утвердила новый состав Совета министров УССР.

В западных публикациях нередко писали о Хрущеве как об одном из виднейших организаторов террора как в Москве, так и на Украине. Мы далеки от того, чтобы утверждать, что Хрущев не имел никакого отношения к репрессиям. Он не был организатором и инициатором террора в Москве, хотя и принимал в нем участие. Когда Хрущев прибыл на Украину, уже закончилась страшная «мясорубка» 1937 года. Несомненно, что часть репрессий проводилась и в 1938 году, хотя бы в связи с арестами за пределами республики П. Постышева и С. Косиора, а также в связи с «устранением» Н. Ежова. Во многих случаях санкции на эти аресты давал уже сам Хрущев.

Советские исследователи И. Кожукало, Ю. Шаповал в своей статье отмечали, что после приезда Хрущева на Украину изменилась практика судейских органов: теперь почти всех арестованных по политическим обвинениям приговаривали к расстрелу. Только из числа руководящих работников НКВД Украины было расстреляно в 1938 году 1 199 человек [75] .

В январе-феврале 1939 г. в связи с предстоящим XVIII съездом ВКП(б) на Украине вновь прошли партийные конференции. Выбирали делегатов на съезд и укрепляли руководство обкомов партии. 9 февраля 1939 года в газете «Советская Украина» появилась небольшая заметка о пленуме Днепропетровского обкома партии. В ней сообщалось, что пленум утвердил секретарем обкома по пропаганде «т. Брежнева». Л. И. Брежнев в это время работал заведующим отделом обкома. Своим новым назначением он был обязан не Хрущеву, который определял лишь кадры первых секретарей обкомов, а своим друзьям – К. С. Грушевому и П. Н. Алферову, которые уже входили в руководство обкома, а также первому секретарю Днепропетровского обкома С. Б. Задионченко.

В речи на XVIII съезде партии Хрущев уделил главное внимание успехам Украины и лишь мимоходом коснулся событий 1937 года. Он сказал: «Украинский народ с ненавистью относится к буржуазным националистам, ко всем этим подлым шпионам – любченкам, хвылям, затонским и прочей нечисти. Эти изверги, отбросы человечества прокляты трудящимися Советской Украины. С помощью этих врагов украинского народа фашисты хотели закабалить Советскую Украину. Не вышло и не выйдет навеки. Успешным и победоносным разгромом фашистских агентов – всех этих презренных троцкистов, бухаринцев и буржуазных националистов, мы, прежде всего, обязаны лично нашему вождю, нашему великому Сталину» [76] .

Будучи старательным проводником сталинской политики, Хрущев, однако, не стремился расширить круг людей, обреченных на расправу. Показательна в этом отношении судьба известного украинского поэта Максима Рыльского. Приведем свидетельства сына Н. С. Хрущева Сергея: «Отец вспоминал, что, когда в 1938 году он стал Первым секретарем ЦК КП(б) Украины, то к нему поступило дело на известного поэта Максима Рыльского, которого обвиняли в национализме. Он много и безуспешно спорил с наркомом внутренних дел республики Успенским, требовавшим немедленного ареста поэта. Хрущев нашел выход, вероятно, единственный в сложившейся ситуации. Он сам позвонил Сталину, рассказал об этом деле, о том, что лично он не считает Рыльского националистом, и в нужный момент использовал главный аргумент: “Товарищ Сталин, как можно арестовывать поэта, написавшего “Песню о Сталине”, которую поет вся Украина?” Сталин задумался и через некоторое время произнес: “Передайте этому дураку Успенскому, чтобы он не влезал не в свое дело”. Максим Рыльский был спасен» [77] .

После съезда Хрущев стал полноправным членом Политбюро ЦК ВКП(б).

Главное внимание в первой половине 1939 года. Хрущев уделял развитию экономики. Он побывал почти во всех крупных городах Украины. После террора 1937–1938 годов в нашей стране прошла своеобразная кампания массовых награждений, были введены новые ордена и медали. Свой второй орден – Трудового Красного Знамени – получил и Хрущев.

Вторую половину августа он провел в Москве, знакомился с павильоном Украины на Всесоюзной сельхозвыставке. Хрущев не участвовал в переговорах с Риббентропом, но знал о секретных пунктах заключенного договора. Сразу после его ратификации Хрущев вернулся в Киев и как член Военного Совета Киевского особого военного округа принял участие в обширных приготовлениях. Десятки дивизий были придвинуты к польской границе, и 17 сентября они перешли границу, чтобы занять территорию Западной Украины и Западной Белоруссии. Военных действий почти не было. Разбитые немцами и отступающие на восток части польской армии сдавались в плен без сопротивления. Хрущев находился все эти дни на Западной Украине.

Сентябрьские события 1939 года положили начало Второй мировой войне, но в СССР это не чувствовалось. В октябре образованное на Западной Украине Народное собрание приняло декларацию о вхождении Западной Украины в состав Украинской ССР. В ложе для почетных гостей этого Собрания находились Н. С. Хрущев и командующий Украинским фронтом С. Тимошенко.

1940 год прошел для Украины сравнительно спокойно. В магазинах были продукты, на колхозных рынках можно было недорого купить мясо, молоко, муку. Увеличились промышленное производство, добыча угля в Донбассе. Иным было положение на Западной Украине, а также в Западной Буковине и Бессарабии. Украинское население преобладало в сельской местности, а во многих городах преобладало польско-еврейское население. Здесь были также беженцы из западных районов Польши, многие из которых решили вернуться на оккупированные немцами территории. Польская интеллигенция находилась в состоянии шока, коммунистов было мало; компартии Польши, Западной Украины и Западной Белоруссии распустил Коминтерн на основании ложных обвинений. Приходилось срочно создавать новые партийные организации, а также поспешно проводить различные социальные реформы – национализацию промышленности и банков, ликвидацию помещичьих хозяйств, создание колхозов. Местная буржуазия была деморализована и сознавала безнадежность сопротивления. Тем не менее немало «социально чуждых» граждан из числа главным образом поляков, но также евреев, украинцев (а в Западной Белоруссии – белорусов) было депортировано в восточные и северные районы СССР. Существуют разные данные об общем числе депортированных. Однако при всех подсчетах цифры колеблются в пределах от одного до полутора миллионов человек. Некоторые из депортированных оказывались вскоре в «исправительно-трудовых лагерях». Не исключено, что многие люди из западных районов Украины и Белоруссии похоронены в тех десятках братских могил, которые обнаружены совсем недавно в лесных массивах близ Минска и Киева. Однако большая часть депортированных оказалась в так называемых «спецпоселениях», и они должны были работать на самых разных предприятиях. Только на строительстве железной дороги в Архангельской области работало в 1940 году около 100 тысяч поляков. Среди депортированных в то время поляков был и молодой гимназист Войцех Ярузельский, который через два или три года стал офицером сформированной в Советском Союзе польской военной части, из которой позднее образовалась и новая польская армия. Конечно, Н. С. Хрущев не мог не знать и не содействовать каким-то образом этому «очищению» Западной Украины.

С самого начала своей работы на Украине Хрущев много ездил по республике, выступая с различными речами и докладами. Украина считалась житницей СССР, и ему приходилось много внимания уделять сельскому хозяйству. В этот период Хрущев познакомился с Т. Д. Лысенко, которому покровительствовал Сталин. В мае 1940 года в Киеве состоялся XV съезд компартии воссоединенной Украины. Состав руководства республики почти не изменился. Можно отметить лишь, что в Политбюро Украины вошел И. А. Серов, новый нарком внутренних дел республики. Между ним и Хрущевым установились тесные отношения. Хрущев близко познакомился и с Г. К. Жуковым, который стал командующим Киевским военным округом.

В 1940 году Румыния была вынуждена «мирно» передать Советскому Союзу Северную Буковину, населенную по преимуществу украинцами, а также Бессарабию. Сразу после вступления Красной Армии в Бессарабию Хрущев выехал в Кишинев, где выступил на большом митинге жителей этого города.

Не предвещало скорой войны и начало 1941 года. Пропаганда настраивала советских людей на мысль, что война проходит мимо них. Виды на урожай были хорошие… В одном из своих многочисленных выступлений Хрущев указал на кукурузу как на прекрасную кормовую культуру, у которой большое будущее. Он требовал значительно увеличить на Украине посевы кукурузы. Имя Хрущева обретало популярность в республике, где было уже немало колхозов «имени Хрущева». Имя Хрущева было присвоено и Донецкому индустриальному институту.

При всем доверии к Сталину Хрущев сомневался в его заверениях о том, что Германия еще два года не будет начинать войны на Востоке. Хрущева беспокоили тревожные сообщения с советско-германской границы. Вместе с новым командующим Киевским военным округом генералом М. П. Кирпоносом Хрущев не раз выезжал в приграничные районы, следил за строительством оборонительных сооружений. В распоряжение округа перебрасывались крупные военные соединения из других районов. Но вся эта работа шла медленно, войска комплектовались по штатам мирного времени, имели мало боеприпасов. Хрущев с возмущением узнал однажды, что из-за недостатка боеприпасов танковые части на границе не могут проводить учебные стрельбы. Некоторые из подобных недостатков удалось, однако, устранить, используя возможности самой Украины. В апреле 1941 года Хрущев и Кирпонос обратились к Сталину с просьбой ускорить строительство оборонительных сооружений и комплектование оружием и боеприпасами частей в приграничных районах. Но эти просьбы остались без внимания [78] .

В середине июня Хрущев находился в Москве. 20 июня он попросил Сталина отпустить его в Киев, прямо сказав, что боится, как бы война не застала его в пути. В Киеве в это время заканчивалось строительство крупного стадиона, которому было присвоено имя Хрущева. Стадион предполагалось открыть 22 июня, проведя на нем большой митинг и соревнования. Но открытие стадиона не состоялось.

В ночь на 22 июня в расположение пограничных частей перебежал фельдфебель 74-й дивизии. Он сообщил, что утром начнется немецкое наступление. М. Кирпонос немедленно передал сообщение Хрущеву и новому начальнику Генерального штаба Г. Жукову. Уже через полчаса обо всем доложили Сталину. Но Сталин не придал этому сообщению особого значения и отправился к себе на дачу отдыхать. Жуков в Москве, а Хрущев в Киеве не ложились спать. Исполнялись их наихудшие опасения. Рано утром 22 июня германские войска перешли границу СССР. Многие города западных районов страны подверглись бомбардировке. Началась война.

Н. С. Хрущев в годы Великой Отечественной войны

Н. Хрущев был членом Военного Совета Киевского военного округа. Это значило больше, чем просто заместитель командующего округом по политической части. Без ведома и согласия члена Военного Совета округа или фронта не принимались важные решения. Дополнительную власть Хрущеву давало то обстоятельство, что он был Первым секретарем ЦК КП(б) Украины и членом Политбюро ЦК ВКП(б). Он мог контролировать промышленность и транспорт республики, формирование народного ополчения, мобилизацию населения на строительство оборонительных сооружений и др. На решение военных вопросов Хрущев переключил теперь все внимание.

Военные действия складывались неблагоприятно. Правда, на Южном фронте, которым командовал И. В. Тюленев, немецко-румынские части не смогли сразу форсировать Прут. Только 16 июля противник ворвался в Кишинев, но советские войска отходили за Днестр, рассчитывая создать здесь новую линию обороны. Сложнее была обстановка в полосе Юго-Западного фронта. Немецкие войска один за другим захватывали города Западной Украины. Созданные на прежней государственной границе укрепленные районы были законсервированы и лишены вооружений. Они не могли задержать противника. 30 июня немцы заняли Львов, а уже 7 июля один из моторизованных корпусов, пройдя за неделю более 200 километров, ворвался в Бердичев. Танковая группа генерала Клейста прорвалась 11 июля к переднему краю Киевского укрепленного района, стремясь захватить с ходу столицу Украины. Положение было критическое, и многие военные растерялись. Хрущев позднее вспоминал: «…В начале войны события развивались не в нашу пользу, советские войска попали в тяжелое положение. И вот на пятый или шестой день войны мы с командующим фронтом послали члена Военного Совета генерала Ващугина в один из танковых корпусов, чтобы передать приказ о том, как наилучшим способом использовать силы этого корпуса. По возвращении из корпуса Ващугин зашел ко мне. Был он в очень тяжелом, растерянном состоянии: “Все погибло, все идет как во Франции, конец всему. Я застрелюсь”. – “Что вы, безумец, опомнитесь”. Но не успел я ничего сделать, как он выхватил пистолет и застрелился тут же на моих глазах» [79] .

Хрущев и Кирпонос возглавили оборону Киева. На Украине налаживалось производство оружия и боеприпасов. Созданный еще при И. Якире Киевский укрепленный район был «расконсервирован», его доты снабжались оружием. Жители города окружили дальние подступы к Киеву глубоким противотанковым рвом. Создавалось народное ополчение. В результате принятых мер немецкие войска не смогли с ходу захватить город, и под Киевом развернулось крупное сражение, сковавшее значительные силы врага. Ни в июле, ни в августе вермахт не смог занять город. Однако севернее и южнее Киева немецкие войска продвинулись далеко на восток. В линии фронта образовался значительный «киевский выступ». Это было опасно, так как враг держал инициативу. Окружение Киева могло повести к крупному поражению на всем Южном направлении. Было еще не поздно оставить Киев и создать новую линию обороны на путях к Харькову и Донбассу. Это понимали Буденный, Хрущев, Жуков, Кирпонос. Но Сталин запретил оставлять Киев.

Настроение Сталина в первые месяцы войны было крайне неустойчивым. Однажды в разгар летних сражений Сталин вызвал Хрущева в Москву.

«Когда я вошел на командный пункт, – вспоминал Хрущев, – а он находился тогда на улице Кирова, по-старому Мясницкой улице, в станции метрополитена, то я увидел Сталина, он был совершенно деморализован. Сидел серый на кушетке, и, когда я подошел, он вяло… ответил на мое приветствие, пожал мне руку, спросил, какое положение. Я ему сказал, что положение тяжелое, потому что мы отступаем. Он мне опять пробурчал: “Вот говорили, что есть русская смекалка, где же эта смекалка?” Ну меня это просто возмутило: как может Сталин говорить о русской смекалке, то есть посылать упрек за неудачу… Как он мог бросить такой упрек, когда в этом поражении, которое терпели наши войска, виноват был Сталин; он был виноват в том, что уничтожил кадры и не использовал всех материальных возможностей, которые были созданы трудом и потом советских людей…» [80] .

Хрущев, конечно, приписывает здесь себе такие мысли, которые появились у него значительно позднее.

К осени, когда общее продвижение немецкой армии задержалось, Сталин оправился от первоначальной растерянности. Но он все еще не отдавал себе отчета в сложившейся стратегической ситуации и не проявлял должной гибкости. Вот как описывает ситуацию на Юго-Западе Г. К. Жуков:

«…Я продолжал:

– Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр…

– А как же Киев? – спросил Сталин.

– Киев придется оставить, – ответил я. – На Западном направлении нужно немедля организовать контрудар с целью ликвидации ельнинского выступа. Этот плацдарм противник может использовать для удара на Москву.

– Какие там еще контрудары, что за чепуха? – вспылил Сталин. – Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?

Я не мог удержаться и ответил:

– Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен только чепуху молоть, тогда ему здесь делать нечего. Я прошу освободить меня от обязанностей начальника Генерального штаба и послать на фронт…

– Вы не горячитесь, – сказал Сталин. – А впрочем, если вы так ставите вопрос, мы без вас можем обойтись» [81] .

На следующий день Жуков был снят с должности начальника Генерального штаба и отправлен на фронт под Ельню. Он сумел организовать здесь успешный контрудар. Но для Юго-Западного фронта военная некомпетентность Сталина обернулась трагедией. Немецкие войска замкнули кольцо окружения вокруг значительной группировки советских войск. 21 сентября эти войска оставили Киев, но вырваться из окружения смогли только отдельные группы бойцов и командиров. Погиб почти весь штаб фронта во главе с генералом Кирпоносом.

Н. С. Хрущев и командующий Юго-Западным направлением С. М. Буденный находились в эти дни вне кольца окружения. Но в их распоряжении не было достаточно войск, чтобы прикрыть образовавшиеся бреши. Немецкие армии продвигались на восток, захватывая левобережную Украину. О мужестве Хрущева в эти дни свидетельствует следующий эпизод. Его ставка была расположена в особняке в центре Харькова. Но Харьков было решено сдать без боя, отведя войска в район Воронежа и Курска. В это время конструктор И. Т. Старинов разработал мощную мину, которая могла взорваться от радиосигнала с большого расстояния. Первую такую мину заложили на глубине нескольких метров под особняк, где находился Хрущев. Несколько дней после этого Хрущев работал в своей ставке и покинул ее за 2–3 часа перед вступлением в город передовых немецких частей. У немцев в городе были свои разведчики, но они не заметили ничего подозрительного. Как и ожидалось, после обычной проверки именно в особняке, где работал Хрущев, расположился штаб немецкой дивизии. Через несколько недель уже из-под Курска радисты послали в Харьков закодированный радиосигнал, и немецкий штаб взлетел на воздух {8} .

Летом и осенью 1941 года Хрущеву было не до речей, да и трудно было объяснить народу причины поражений. Еще 8 июля руководители Украины, в том числе и он, подписали Обращение к украинскому народу с призывом к беспощадной борьбе с врагом. В январе 1942 года вместе с другими руководителями республики Хрущев подписал новое Обращение к украинскому народу, призывая население республики вести партизанскую войну, не подчиняться немецким приказам, не давать врагу хлеб и мясо. «Мы напрягаем все силы, – говорилось в обращении, – чтобы освободить вас» [82] .

Весной 1942 года Юго-Западный фронт стал планировать крупную наступательную операцию в направлении Харькова. Но Ставка выделила фронту мало войск. Советские армии прорвали оборону противника и продвинулись вперед на десятки километров, но развить успех не смогли. Более того, немецкие войска вскоре перешли в наступление и окружили советские дивизии. Хрущев тяжело переживал это поражение и много раз позднее возвращался к событиям весны 1942 года По версии Хрущева, он дважды звонил на дачу Сталину с просьбой разрешить отход советским дивизиям и санкционировать прекращение Харьковской наступательной операции. Оба раза Сталин отказывался брать трубку, разговор велся через Маленкова, и Сталин приказывал продолжать наступление. По версии Жукова, Сталин не отменил Харьковской операции только потому, что само командование Юго-Западного фронта преуменьшало опасность ситуации и считало возможным продолжать наступление. Эти телефонные разговоры не фиксировались, и сегодня трудно установить истину. Большая часть военных историков склонна возлагать главную ответственность за неудачу Харьковской операции на Ставку, т. е. на Сталина. Во всяком случае, поражение было тяжелым, и около 150 тысяч советских военных попало в плен.

К этому времени относятся частые встречи Н. С. Хрущева с находящимся на фронте известным режиссером Александром Довженко. Об одной из таких встреч Довженко написал в дневнике: «Читал сегодня “На колючей проволоке” Никите Сергеевичу. У него ангина: закутался платком и в шинели. Весь белый. Страшно напомнил мне почему-то Кутузова. Беседа была долгая и чрезвычайно приятная. Хороший и разумный человек. Много перестрадал, постарел и собирается реставрировать украинское хозяйство. Буду помогать ему сколько хватит сил» [83] .

Через несколько дней после поражения Сталин вызвал Хрущева в Москву. Впервые Хрущев испытывал страх за свою судьбу и готовился к худшему, даже к аресту. После нескольких недель напряженного ожидания Хрущева назначили членом Военного Совета Сталинградского фронта, командующим которого стал генерал А. И. Еременко.

Находясь в действующей армии, Хрущев уделял много внимания партизанскому движению, которое приобрело на Украине большой размах. В республике действовали сотни крупных и мелких партизанских отрядов, здесь имелись десятки подпольных обкомов, горкомов и райкомов и даже подпольный ЦК КП(б)У. Но на Украине образовались также националистические вооруженные формирования, которым часто покровительствовали оккупанты. Основные базы УПА (украинской повстанческой армии) и УНРА (украинской народно-революционной армии) находились на Западной Украине.

Конечно, Хрущев не решал под Сталинградом чисто военных вопросов, хотя он и участвовал в обсуждении всех главных проблем фронта. Основной задачей политорганов фронта было поддержание высокого морального и политического уровня, а следовательно, и боевого духа бойцов и командиров. Хрущев постоянно бывал в войсках, рядом с передовой, в простреливаемой зоне. Опасность всегда оставалась большой. Однажды Хрущев со своими помощниками находился в избе, по которой противник открыл артиллерийскую стрельбу. Командир части предложил всем перейти в более безопасное место. И через несколько минут после перехода в новое укрытие крупный снаряд прямым попаданием разрушил избу, в которой только что находилась большая группа командиров и комиссаров. Конечно, любой фронтовой генерал мог бы рассказать немало подобных историй. Иногда Хрущеву, который имел звание генерал-майора, приходилось решать и чисто военные вопросы. В то время, когда все внимание и все силы были прикованы к Сталинграду, на флангах фронта было не все в порядке. Хрущев проехал по степи вдоль Волги от Сталинграда до Астрахани. На многих участках не было боеспособных частей, да и Астрахань оказалась не подготовленной к отражению сколько-нибудь серьезного наступления противника. Своей властью Хрущев принял меры к укреплению южного участка Сталинградского фронта.

По свидетельству маршала А. Василевского, он был человеком энергичным, смелым, постоянно был в войсках, никогда не засиживался в штабах и на командных пунктах, стремился видеться и разговаривать с людьми, и, надо сказать, люди его любили [84] .

Хрущев участвовал в разработке планов контрнаступления Советской Армии под Сталинградом и выступил на большом митинге, посвященном окончанию Сталинградской битвы.

После расформирования Сталинградского фронта Хрущев получил назначение на Южный фронт, которым командовал А. Еременко, а позднее Р. Малиновский. Этот фронт освободил Ростов-на-Дону. Зимнее наступление 1942/43 годов привело к освобождению некоторых районов Украины. Хрущев был переведен на Юго-Западный фронт, и ему присвоили звание генерал-лейтенанта.

Уже на исходе зимнего наступления советские войска освободили Ворошиловград, а затем и Харьков. Хрущев немедленно посетил эти города.

В Ворошиловград перевели некоторые из республиканских учреждений. Под Харьковом немцы начали неожиданное контрнаступление и сумели вновь захватить город. В эти дни Хрущев был награжден своим первым боевым орденом – Суворова 2-й степени – «за умелое и мужественное руководство боевыми операциями и достигнутые в результате этих операций успехи».

В марте 1943 года его постигло большое личное горе: под Смоленском погиб его старший сын – Леонид. Он был летчиком, и его самолет был сбит над оккупированной территорией и упал в болотистые леса. Направленные в этот район партизаны не нашли самолета: пробив промерзший верхний слой, он погрузился глубоко в трясину.

С освобождением части Украины Хрущев начинает заниматься не только военными делами. Хрущев и Л. Корниец подписали, например, постановление об уборке урожая на освобожденных территориях и о восстановлении животноводческих ферм. Но Германия еще надеялась на победу и готовилась к новому наступлению. В знаменитой Курской битве с советской стороны участвовали войска пяти фронтов – Брянского, Центрального, Воронежского, Степного и Юго-Западного. Хрущев был членом Военного Совета Воронежского фронта. Победа Советской Армии на Курской дуге, освобождение Орла и Белгорода открыли путь на Украину. Был организован Первый Украинский фронт, командующим которого стал генерал армии Н. Ф. Ватутин, а членом Военного Совета – Н. С. Хрущев.