Никита Хрущев

Глава 10 Отрицательные последствия реформы по ликвидации машинно-тракторных станций и принудительной продажи сельскохозяйственной техники колхозам

Те же нетерпеливые требования «быстрейшего подъема» привели к крупным неудачам в осуществлении одной из наиболее радикальных сельскохозяйственных реформ Хрущева, начатой и практически завершенной в 1958 году, – ликвидации в стране государственных машинно-тракторных станций и передаче всей сельскохозяйственной техники колхозам. Это преобразование было в известной степени логическим «укрупнения» колхозов в 1950 году.

Небольшие колхозы, создававшиеся в стране в 1929–1930 годах, не могли покупать и эксплуатировать всю необходимую для сельскохозяйственных работ технику. Кроме того, государство вообще не хотело передавать в распоряжение колхозов технику и средства производства. Поэтому в период коллективизации возникли три формы производственных образований: колхозы, машинно-тракторные станции и совхозы. Совхозы являлись государственными предприятиями и получали в собственность всю необходимую для их работы технику. Колхозы были «добровольными» артелями – объединениями крестьян и могли покупать у государства только самую простую технику, главным образом для ручного труда и для обработки земли конной тягой. В дополнение к этому государство создавало особые машинно-тракторные станции с более сложной техникой, они обслуживали колхозы по специальным договорам и за «натуроплату» – определенную часть получаемого урожая. Каждая МТС обслуживала несколько колхозов и обеспечивала ряд сельскохозяйственных работ. В 1929–1932 годах, когда техники было еще мало, производственная роль машинно-тракторных станций была невелика, работы зависели в основном от «лошадиных сил» и ручного труда. Постепенно значение МТС станций возрастало, и в 1955–1957 годах они уже выполняли большую часть всех работ в колхозах: вспашку, посев, культивацию, внесение химических удобрений, значительную часть уборочных работ комбайнами, часть сенокоса и многое другое. Практически все операции, для которых была нужна современная техника, тракторы, комбайны, молотилки, жатки и т. п., выполняли рабочие и механизаторы МТС. Это была естественная кооперация, так как сами колхозы не имели достаточной технической базы, ремонтных мастерских и людей, умевших использовать технику. Число МТС в СССР постоянно увеличивалось. В 1928 году их было только шесть, в 1932 году – 2 446, в 1940 году – 7 069. После войны было создано еще около 2 000 новых МТС.

В большинстве случаев каждая МТС обслуживала несколько колхозов. После укрупнения колхозов в 1950 году иногда возникала ситуация, когда МТС обслуживала только один крупный колхоз. В таком случае возникало естественное желание объединить администрацию колхоза и МТС. В 1957 году в Ставропольском крае такое слияние было проведено в экспериментальном порядке для двенадцати МТС, которые обслуживали двенадцать крупных колхозов.

В Ставропольском крае крупные колхозы имеют по несколько тысяч гектаров земли. При слиянии МТС и колхоза его председатель назначался одновременно и директором МТС. Анализ результатов эксперимента показал, что использование техники колхозом явно улучшилось, качество сельскохозяйственных работ повысилось, и упростилось руководство производством. Отпала необходимость в районных сельскохозяйственных отделах для координации взаимоотношений колхозов и МТС.

Ставропольский эксперимент показал, что можно передать МТС непосредственно в распоряжение крупных колхозов, но многие аспекты проблемы были далеко не ясными, и эксперимент следовало продолжить в более сложных условиях, когда МТС обслуживали несколько крупных или средних колхозов. (Понятие «крупный колхоз» далеко не равнозначно в Казахстане, Ставропольском крае, на Украине или в Московской области, и его площадь могла варьироваться от 20 000 гектаров до 500–600 гектаров.)

Когда МТС обслуживала один крупный колхоз, вопрос стоял лишь о слиянии ее с колхозом без существенной реорганизации производственной базы МТС, ремонтных мастерских, поселков рабочих и т. д. Но таких случаев было все же немного. Выступая 26 декабря 1957 года на пленуме ЦК КП Украины, Хрущев высказал ряд соображений о возможной реорганизации МТС и передачи техники непосредственно колхозам. Это были предварительные мысли, и они требовали тщательной проверки. Но Хрущев не захотел ждать. Уже через два месяца по его инициативе в Москве прошел расширенный пленум ЦК КПСС, на котором было принято постановление о реорганизации МТС и передаче всей техники МТС колхозам. Еще через месяц, в марте 1958 года, постановление пленума ЦК обрело силу закона, принятого Сессией Верховного Совета СССР.

На пленуме ЦК и на Сессии Верховного Совета СССР Хрущев говорил о необходимости постепенной реорганизации МТС, и не везде, а лишь в тех районах, где колхозы были достаточно подготовлены для правильного использования техники и где каждая МТС обслуживала один-два или три колхоза. Реорганизацию МТС в средней полосе, где колхозы были меньше и слабее, он рекомендовал начать через два-три года или даже позднее [24] .

Но Хрущев сразу же забыл собственные предостережения и начал подгонять проведение реформы. Уже через три месяца после принятия закона большую часть МТС ликвидировали. При этом не происходило их слияния с колхозами – колхозы были обязаны покупать технику МТС. То, что государство накапливало десятки лет, им предлагалось приобрести за один только год. К концу 1958 года свыше 80 % всех колхозов отказались от услуг МТС, купив их технику, – это касалось и богатых, и бедных колхозов. Около 20 % очень бедных колхозов, имевших финансовые долги, не могли купить никакой техники вообще, но на декабрьском пленуме ЦК КПСС было принято решение продать технику и этим колхозам «в кредит», чтобы не развивать у них «иждивенческие настроения». Таким образом, в январе 1959 года практически все МТС были ликвидированы. На 1 января 1959 года из 8 000 МТС осталось только 345, а к концу 1959 года – только 34 [25] .

Столь быстрая реорганизация, нарушившая все разумные меры, предусмотренные законом Верховного Совета, нанесла очень большой экономический и организационный ущерб сельскому хозяйству. Теоретически общая балансовая стоимость всей техники МТС по государственным ценам, по которым эта техника передавалась ранее заводами в МТС, была в 6 раз меньше денежных платежей колхозам от государства за сдаваемую и продаваемую в 1958 году продукцию. Таким образом, считалось, что колхозы не будут разорены принудительной продажей им техники. Но фактически дело обстояло намного сложнее. Кроме покупки техники колхозам нужны были большие средства на строительство помещений для хранения тракторов и прочей техники, на строительство хранилищ для горючего, мастерских мелкого ремонта (капитальный ремонт предполагалось вести в мастерских, остававшихся от ликвидируемых МТС). Колхозы также должны были оплачивать теперь труд механизаторов, который раньше оплачивало государство.

В законодательных актах о продаже техники предусматривалась возможность выплаты ее стоимости в рассрочку в течение 3–5 лет. Но уже через несколько дней после Сессии Верховного Совета группа колхозов объявила «движение» за то, чтобы расплатиться за всю технику в один год. Хрущев поддержал эту «инициативу», и под его нажимом практически все колхозы оплатили технику МТС в течение одного года. Очень часто для этого приходилось отказываться от финансирования многих других проектов, уже начатых строительных работ, от модернизаций ферм и даже уменьшать фонды заработной платы, а иногда – потратить часть оборотных средств из производственных расходов [26] .

Но и сама продажа техники была организована крайне плохо. Колхозы, естественно, сначала приобретали новые машины. Более старые трактора, грузовики и другие машины покупать никто не хотел, тем более что цена была одинаковой за те и другие. Изношенные машины следовало бы уценить или даже отдавать бесплатно. Но государство не позволило себе такой щедрости, и для успешной ликвидации МТС колхозы обязали купить и все устаревшие машины по одной и той же цене.

Кроме того, все предварительные расчеты о так называемой «общей балансовой стоимости» техники МТС, которые приводились в первых выступлениях Хрущева в сравнении с «доходами» колхозов, были иллюзией. Конечно, государство раньше производило машины и передавало их в МТС по некоей балансовой стоимости, соответствующей, может быть, заводской себестоимости или же имевшей вообще искусственный символический характер. При продаже техники колхозам была установлена новая оптовая цена, которая в среднем была в 2 раза выше прежней государственной цены. Таким образом, колхозы заставляли покупать технику не по балансовой, а по произвольной коммерческой стоимости. Сразу выросли в 2–2,5 раза и цены на бензин, смазочные материалы и запасные части.

Непосредственная ликвидация МТС и продажа машин колхозам прошли быстро, и с этой точки зрения реформа могла считаться успешной. Однако ожидания, что эта реформа приведет к лучшему использованию техники и к улучшению качества сельскохозяйственных работ, отнюдь не оправдались. Уже в 1959–1960 годах проявились резко отрицательные последствия проведенной реорганизации, которые вдумчивый руководитель мог бы предвидеть заранее. В результате сельскому хозяйству был нанесен долговременный ущерб, последствия которого не ликвидированы во многих районах и до настоящего времени. Основные разрушительные тенденции проведенной реформы заключаются в следующем:

1. Колхозы потеряли большие суммы накопленных ранее средств, и поэтому были замедлены в 1958–1961 годах многие плановые работы, особенно по строительству новых ферм и модернизации.

2. Многие рабочие МТС, особенно квалифицированные механизаторы, не переходили, как правило, на работу в колхоз, а предпочитали переезжать в города и рабочие поселки. Из-за этого сельское хозяйство в целом по стране лишилось почти половины механизаторов. Между положением рабочего МТС (то есть государственного служащего) и положением колхозника существовала большая разница, связанная не только с получаемой зарплатой. Колхозы могли бы сохранять механизаторам зарплату, которую они получали, но были не в состоянии обеспечить им те правовые привилегии, которыми они пользовались в МТС. Рабочий имеет паспорт, трудовой стаж, право на пенсию и оплачиваемый отпуск и много других прав, которых в 1958 году еще не было у колхозников. Колхозник без паспорта не может без разрешения местных властей покинуть свою деревню и перейти на работу в другое место. Он не может переехать в город, устроиться на работу по найму. Колхозник фактически полукрепостной. Рабочий и государственный служащий более свободны и независимы и ценят это, особенно если живут в деревне и когда-то уже были членами колхоза. Поэтому очень и очень немногие рабочие МТС действительно хотели переходить на работу в колхозы. Вернее, никто не хотел, но может быть, не каждый мог быстро устроиться в городе. Наиболее квалифицированные, конечно, переходили на работу в город, часто продолжая жить в деревне или в поселках бывших МТС. Потребовались несколько лет различных полумер (установление пенсий и отпусков колхозникам, возможность найма колхозами механизаторов без их вступления в члены колхоза и другие), чтобы привлечь в колхозы действительно квалифицированный технический персонал.

3. Не имея возможности быстро построить помещения для хранения техники и лишившись большого числа механизаторов, ранее работавших в МТС, колхозы не могли в 1959–1961 годах наладить правильное хранение, ремонт и использование техники и потеряли значительную ее часть.

4. Но самым существенным отрицательным последствием реформы стал быстрый кризис огромной отрасли производства сельскохозяйственной техники. До 1958 года все заводы (тракторные, комбайновые, общесельскохозяйственные, заводы химических удобрений и другие) производили машины и детали в соответствии с планом, и те по разнарядкам направлялись в МТС. Начиная с 1959 года МТС прекратили существование, и всю эту технику должны были покупать колхозы. Но у колхозов уже не было средств на покупку машин, не было людей для ее использования, как и опыта покупки техники прямо у заводов. Поэтому общие поставки техники сельскому хозяйству, особенно колхозам, резко сократились. Чтобы не останавливать заводы, продукцию приходилось направлять в основном в совхозы, на целину, на экспорт, но несмотря на это производство сельскохозяйственных машин начало катастрофически уменьшаться, а на заводах стали в огромном количестве скапливаться непроданные машины. В 1957 году в сельское хозяйство было отправлено 258 000 тракторов. В 1959 году – только 236 000. В 1957 году государство поставило сельскому хозяйству 134 000 комбайнов, в 1958 году – только 65 000, а в 1959 году – лишь 53 000. Даже к 1971 году поставки комбайнов сельскому хозяйству были в два раза меньше уровня 1957 года. Производство силосоуборочных комбайнов уменьшилось в 1957–1960 годах в четыре раза. В 1957 году в сельскохозяйственное производство было продано 125 000 грузовых автомобилей, в 1960 году – только 66 000. Резко уменьшились производство и поставки тракторных плугов и сеялок, культиваторов, косилок, жаток и другой сельскохозяйственной техники. Некоторые ее виды почти перестали поступать в сельское хозяйство.

В 1958 году сельскому хозяйству было продано 6 000 кукурузных комбайнов, а в 1959 году – только 200. В 1957 году сельское хозяйство получило 13 000 зерносушилок, а в 1960 году – лишь 900. Эти примеры можно было бы продолжать и дальше. Резко ухудшились все показатели использования техники и увеличился ее износ. Поэтому в 1958–1961 годах начал уменьшаться общий парк используемых в сельском хозяйстве машин – впервые в истории СССР в условиях мирного времени. В результате, по подсчетам экономистов, только в РСФСР в 1962 году для проведения всех сельскохозяйственных работ в наилучшие сроки не хватало 420 000 тракторов, 76 000 автомобилей, 136 000 комбайнов и множества другой техники. Колхозы были обеспечены отдельными видами техники только на 26–48 % [27] .

Из-за недостатка машин стало затягиваться в колхозах проведение многих сельскохозяйственных работ, а на их покупку хронически не хватало денег. Колхозы обращались за ссудами в Госбанк, но не могли их своевременно погашать. Их долги банкам с 1957 по 1961 год непрерывно росли, достигнув в 1961 году суммы более чем в 2 млрд рублей – то есть больше того, что Хрущев в 1957 году приводил как общую балансовую стоимость всей техники МТС. Таким образом, не только сельское хозяйство, но теперь и все промышленное производство сельскохозяйственной техники оказалось в критическом положении, и кризис грозил превратиться в катастрофу.

Эти отрицательные тенденции непродуманно быстрой реформы были осознаны только в 1962 году. Очередной пленум ЦК постановил снизить цены: на 40 % на бензин и запасные части, на 17 % на грузовые автомобили, на 9 % на тракторы – в среднем по всем видам сельскохозяйственной техники на 10 %. Но это было слишком незначительное снижение. В конце 1962 года цены были опять снижены на несколько процентов, но и это не помогло улучшить положение. Даже и в 1964 года техника оставалась слишком дорогой. (Чтобы купить 4 шины для маленького трактора «Беларусь», нужно было продать 13 тонн пшеницы!)

5. При принятии закона о ликвидации МТС было предусмотрено, что на базе 8 000 МТС будут созданы 4 000 РТС (ремонтно-технических станций). Однако создать такие РТС практически не удалось, и с 1961 года решили проводить ремонт техники непосредственно в колхозах – было создано около 10 000 ремонтных мастерских, но это могли позволить себе только большие колхозы. В 34 000 колхозов вовсе не было мастерских, и ремонт производился примитивными методами [28] .

Для того чтобы предотвратить быстрый выход из строя техники, в 1961 году было создано Всесоюзное объединение «Сельхозтехника», которое осуществляло ее ремонт на станциях технического обслуживания в сельских районах. Но и к 1964 году такие станции могли выполнять меньше половины необходимых ремонтных работ [29] .

В отделения «Сельхозтехники» переходили на работу многие механизаторы из городов, ранее покинувшие МТС, что было положительным явлением. Однако и в 1965 году общая численность механизаторов в колхозах и в отделениях «Сельхозтехники» была ниже, чем в колхозах и в МТС в 1957 году [30] .

Таким образом, и эта кардинальная реформа Хрущева в области сельского хозяйства привела к отрицательным последствиям, во всяком случае, в период 1958–1964 годов.

Глава 11 Продолжение и расширение кукурузной лихорадки и первые серьезные разочарования на целине

Мы уже отмечали, что многие ценные свойства кукурузы как зерновой и силосной культуры сильно способствовали развитию животноводства в США. Поэтому Хрущев был полностью прав, когда начал с сентября 1963 года рекомендовать расширение посевов кукурузы. В 1954 году площади под ней возросли на 800 000 гектаров и составили по стране 4,3 млн гектаров. Но под давлением Хрущева в 1955 году посевы кукурузы были доведены до 18 млн гектаров, что было уже слишком много, и в последующие годы нужно было бы ограничиться хотя бы и этим, обратив главное внимание на агротехнику, удобрение и многие другие стороны возделывания этой, еще сравнительно новой для многих районов советского земледелия, культуры.

Но Хрущев, выдвинув свою программу о трехкратном увеличении заготовок мяса, считал, что только кукуруза может обеспечить рост поголовья скота. Поэтому после 1957 года он с удвоенной энергией старался внедрять ее в СССР, уже не только в южных районах и в средней полосе, где иногда кукуруза дает удовлетворительные урожаи, но практически на всей территории страны. Хрущев не считался с тем, что эта культура требует много затрат труда, удобрений, которых не хватало, тепла, которое есть только на юге, хороших почв, которых не было ни в Сибири, ни в Ленинградской области. Не было еще освоено и производство необходимых машин для механизации возделывания кукурузы. Тем не менее площади под ней постоянно росли, и отнюдь не по инициативе колхозов. К 1960 году посевные площади кукурузы выросли до 28 млн гектаров, а в 1962 году – уже до 37 млн гектаров [31] .

Эти дополнительные десятки миллионов гектаров создали большие проблемы в неприспособленных для этой культуры районах (Белоруссия, Прибалтика, Центральная нечерноземная полоса, Северо-Западные области, Урал, Сибирь и Дальний Восток). Здесь кукуруза выращивалась, конечно, не на зерно, а на силос и по расчетам Хрущева должна была давать до 300–400 центнеров зеленой массы с гектара. Однако из-за отсутствия удобрений, машин и трудовых ресурсов такие урожаи становились редким исключением. По данным ЦСУ, в среднем по СССР в 1954–1958 годах среднегодовой урожай зеленой массы кукурузы на силос был 86 центнеров с гектара [32] . Что касается Белоруссии, Центральной нечерноземной полосы и других северных и восточных областей, то здесь он не превышал в среднем 50 центнеров с гектара. При таких урожаях кукуруза была совершенно неэкономичной как силосная культура и намного уступала клеверу и другим травам, возделывание которых не требовало больших затрат труда и было привычным.

В последующие годы под сильным давлением ЦК КПСС и местных органов власти агротехника кукурузы улучшилась, стали вносить больше удобрений, появились, хотя и в недостаточном количестве, машины (силосоуборочные комбайны и другие). Но все же урожаи кукурузы на зеленый корм и силос колебались и были во многих областях слишком низкими, не оправдывающими затраты труда. В 1963 году кукурузы на силос и зеленый корм в среднем по всей стране было собрано только 70 центнеров с гектара. В 1965 году, уже после смещения Хрущева, средние урожаи оставались по-прежнему крайне низкими – 88 центнеров с гектара в среднем по стране.

Экономические расчеты уже давно показали, что при урожаях зеленой массы на силос меньше 100 центнеров с гектара кукуруза не только дает меньше кормовых единиц, чем обычные кормовые и фуражные культуры, но и не оправдывает необходимых для ее выращивания затрат труда. А поскольку в условиях хронической нехватки рабочей силы «на кукурузу» посылали чаще всего рабочих и служащих из городов (с выплатой зарплаты по месту работы), то стоимость кукурузного «зеленого корма» оказывалась особенно высокой. Было подсчитано, что в тех условиях, в которых находилось сельское хозяйство в 1958–1962 годах, заготовка ста кормовых единиц за счет многолетних трав (клевер, тимофеевка, луговые травы) обходилась в 1–3 рубля, тогда как те же сто кормовых единиц за счет кукурузы стоили 5–6 рублей [33] .

Но дело даже не в этом – кукуруза просто не была стабильной культурой в центральных и восточных районах СССР. До 1962 года об этом можно было спорить, обвинять местные власти и колхозы в отсутствии необходимых затрат труда, в недостаточном использовании удобрений. Но 1962 год стал критическим, весна и начало лета были холодными и дождливыми. Для многолетних трав, которые на больших площадях уже заменили кукурузой, это было идеальное лето. Но более теплолюбивая кукуруза в Белоруссии, центральной полосе, на северо-западе страны и на Урале погибла еще в начале лета на 70–80 % всех отведенных под нее площадей [34] . В некоторых областях произошла настоящая «кукурузная катастрофа», засеяли в них больше других, и почти все погибло. (В Вологодской области засеяли кукурузой 58 000 гектаров, а убирали только с одной тысячи.) Количество кукурузного силоса, заготовленного на одну корову, колебалось по областям очень сильно. В Литве, например, в 1960 году заготовили 6 тонн силоса на одну корову, в 1961 году – 4,5 тонны, а в 1962 году – меньше одной тонны. В Эстонии, которая дольше других сопротивлялась внедрению кукурузы, 1962 год был особенно плохим – кукурузного силоса было заготовлено только по 300 килограммов на корову, в 10 раз меньше, чем в 1960 году.

Эксперименты Хрущева по превращению Сибири в зону выращивания кукурузы также окончились провалом, иногда все было хорошо, но часто посевы погибали из-за поздних заморозков в начале лета, а иногда прекрасные плантации кукурузы губили ранние заморозки в конце августа.

Увлечение кукурузой и использование для работы на кукурузных плантациях почти всех резервов рабочей силы нанесло сельскому хозяйству и большой косвенный ущерб. Чтобы колхозники не отвлекались на привычное им луговодство, был остановлен выпуск техники, необходимой для улучшения и обработки естественных лугов. Прекратились работы по семеноводству трав. Сенокосы и пастбища стали покрываться кустарниками и кочками, заболачиваться. Одна треть лугов вышла из употребления почти полностью. С 1953 по 1965 год только в РСФСР превратились в болота, заросли, и были списаны с сельскохозяйственного оборота около 6 млн гектаров сенокосных площадей [35] . В РСФСР, в Белоруссии, в Прибалтике больше одной трети луговых трав не выкашивались из-за отсутствия техники, а весной, когда не хватало кормов для скота, начинался «импорт» соломы из южных районов [36] . Заготовки сена в среднем по стране сократились с 64 млн тонн в 1953 году до 47 млн тонн в 1965 году [37] .

Хрущев надеялся решить при помощи кукурузы кормовую проблему в средних и восточных районах СССР. Но после 10 лет этой непрерывной кампании большинство колхозов и совхозов подсчитывали не прибыли, а возрастающие убытки.

В южных районах страны (Кубань и Северный Кавказ, Крым, юг Украины) расширение посевов кукурузы могло дать некоторый положительный результат, особенно при выращивании ее на зерно. Сбор зерна увеличился с 4 млн тонн в 1953 году до 14 млн тонн в 1964 году, но не за счет очень высоких урожаев кукурузы, как это было в Америке. Среднегодовой ее урожай на зерно был в 1954–1958 годах 14 центнеров с гектара, тогда как озимая пшеница, при значительно меньших затратах труда, дала в этих районах в среднем 13 центнеров с гектара. В 1962 году урожайность пшеницы в южных районах была даже выше, чем урожайность кукурузы (16,8 и 16,6 центнеров с гектара соответственно) [38] . Поэтому и на юге внедрение кукурузы нельзя считать большим достижением. По подсчетам экономистов, гектар кукурузы приносил в среднем 20 рублей убытков, гектар пшеницы – 20 рублей прибыли [39] . Затраты труда на получение одного центнера кукурузы были в 3 раза выше, чем на получение одного центнера пшеницы. А между тем, расширение посевов кукурузы на юге производилось главным образом за счет сокращения площадей именно озимой пшеницы. Хрущев хотел превратить Северный Кавказ в «кукурузный штат», а пшеницу в основном выращивать в восточных целинных районах. Эту же идею он предлагал для юга Украины, Донских областей и Нижнего Поволжья. Может быть, при постепенном внедрении кукурузы, правильной обработке, механизации всех работ, орошении, при использовании межлинейных гибридов на семена и достаточном количестве удобрений, в СССР действительно удалось бы создать «кукурузный пояс», сравнимый с «кукурузным поясом» Америки. И были бы и в СССР урожаи кукурузы по 50–70 центнеров зерна с гектара и по 500—1 000 центнеров зеленой массы на силос. Но без всего этого «кукурузная революция» окончилась по существу крахом и нанесла сельскому хозяйству страны большой ущерб.

Хрущев еще и до своей отставки признал некоторые ошибки «кукурузной кампании». Весной 1964 года он в нескольких выступлениях вынужден был сказать, что далеко не во всех районах кукуруза является экономически выгодной культурой. Административное давление на колхозы ослабло, и посевы кукурузы сразу сократились (на силос и зеленый корм было посеяно на 20 % меньше, чем в 1962 году, на зерно – на 15 % меньше). После смещения Хрущева «кукурузный бум» в стране прекратился. Столь нежеланной стала эта культура за время правления Хрущева, что в 1965 году посевы кукурузы на зерно стали ниже уровня 1940 года. Отказывались от нее и те хозяйства, где эта культура была вполне успешной. Посевы кукурузы на силос снизились более чем в 2 раза. Теперь, когда техника для ее возделывания уже была, такое резкое сокращение посевов также не являлось производственно целесообразным, и сейчас в печати снова звучат призывы о расширении посевов кукурузы в южных районах страны. Закрылся в Москве и специальный магазин «Кукуруза» – он превратился в обычный продовольственный магазин.

«Целинная эпопея» также развивалась иначе, чем рассчитывал Хрущев. После успешного 1956 года следующий год выдался неурожайным. Валовой сбор зерна в районах освоения целины был ниже, чем в 1956 году, на 25 млн тонн [40] . Большинство колхозов и совхозов на целине понесли большие убытки. Уменьшилось в 1957 году и общее производство зерна в стране.

В 1958 году целинные земли вновь дали хороший урожай и общий сбор зерна в стране составил 140 млн тонн – это был новый рекорд. Такие скачки вниз и вверх были естественными, так как по многолетним наблюдениям климатические условия восточных районов подходили для пшеницы только каждые два года из пяти. К тому же целина – понятие относительное, вновь распаханный целинный пласт может быть целиной только четыре-пять лет, обеспечивая урожаи за счет ранее накопленных в земле питательных веществ, запасы которых быстро истощаются. При примитивном земледелии распаханные ранее площади обычно оставляют «в залежь», не возделывают много лет. Когда Хрущев начинал свою кампанию, то именно это временное использование целины имелось в виду.

Он предполагал, что за четыре-пять лет целинный хлеб поможет ликвидировать хронический дефицит продовольствия, а за это время страна поднимет земледелие в основных сельскохозяйственных районах, наладит производство минеральных удобрений, машин и другой техники, и урожайность резко возрастет. Таким образом, значение целинных земель для сельского хозяйства страны уменьшится, и от монокультуры пшеницы в восточных районах можно будет переходить к правильным севооборотам. Здесь появятся нормальные, некрупные колхозы и совхозы, независимые от ежегодных мобилизаций более миллиона рабочих, студентов, служащих и механизаторов южных колхозов вместе с комбайнами и тракторами (а иногда и армейских частей), которых посылали за тысячи километров от родных мест на уборку целинных урожаев.

Но действительно поднять сельское хозяйство в основных районах не удалось, и уже после 1959 года стало ясно, что целина слишком долго будет целиной. Каждый год в восточных районах распахивали все новые территории, и на восток в конце лета тянулись эшелоны с сотнями тысяч мобилизованных временных рабочих. Комбайны с юга сразу после окончания уборочных работ грузили вместе с бригадами механизаторов на товарные поезда; грузовики с шоферами и часть городского автобусного транспорта отправляли на восток из всех западных областей и даже из Москвы. Но несмотря на увеличение площадей целинные районы больше не давали такого урожая, как в 1956 году. В течение всей «семилетки» (1958–1965) только в один год из семи на целине был выполнен государственный план заготовок зерна. Средняя урожайность пшеницы с гектара за пять лет (1959–1964) была ниже, чем за предыдущие пять (1954–1958), и это привело к увеличению себестоимости целинного зерна. В среднем в 1959–1965 годах себестоимость производства пшеницы на целине была в 2–3 раза выше, чем на Северном Кавказе, на Дону и Украине.

Забыв о своих намерениях выиграть время и ресурсы для постепенного развития сельского хозяйства, Хрущев использовал первые успехи на целине, чтобы по существу сократить финансовую и техническую помощь основным районам страны, и даже извлекал отсюда дополнительные средства путем продажи техники МТС и другими способами. Поэтому никакого параллельного развития основных районов земледелия не происходило, и в 1956–1964 годах среднегодовой сбор зерна в них оставался на уровне 1955 года, а площади под посевами пшеницы в ряде областей были снижены. В связи с индустриализацией и ростом городов увеличивались потребности страны в продовольствии, но надеяться на получение почти всего необходимого зерна за счет целинных районов было достаточно рискованно, ибо климатические условия на востоке крайне неустойчивы. Если бы у государства имелись большие резервы зерна, то риск был бы минимальным, но таких запасов не было. А к 1961 году почти половина товарного зерна заготовлялась на целине. В европейской части СССР производство зерна на одного человека в 1961–1964 годах было ниже уровня 1913 года! И при этом все заготовленное зерно потреблялось в том же году, и у государства не оставалось никаких излишков для создания резервов. В результате экономическое положение страны оказалось в слишком рискованной зависимости от неустойчивых погодных условий. Неизбежная катастрофа произошла в 1963 году, когда на целине случилась очередная засуха. Дефицит зерна был столь существенным, что предотвратить голод во многих районах страны и введение карточной системы в городах удалось только первыми в истории СССР огромными закупками зерна за границей на многие сотни миллионов из валютных резервов и золотого запаса. Зерно импортировалось из Канады, из Австралии, из Аргентины и даже из европейских стран, из ФРГ и Франции. В Финляндии была закуплена партия ржи. Одновременно стал расширяться импорт другого продовольствия, мяса из Австралии и из Южной Америки, масла из Новой Зеландии и из Скандинавских стран, птицы и разных консервов. Даже в Китае покупались мясные консервы. Советский Союз, самая большая сельскохозяйственная страна в мире, попал в продовольственную зависимость от капиталистических стран. От нее не удалось избавиться и до настоящего времени.

Освоение целины, превращенное из временного мероприятия в постоянный источник почти половины товарного зерна, могло быть менее рискованным, если бы в новых районах развивалось более продуманное хозяйство, создавались условия для жизни рабочих и крестьян, вводились правильные севообороты, нормально функционировало животноводство и многие другие отрасли не только сельского хозяйства, но и промышленности. Но при периодических мобилизациях рабочей силы и техники, посылаемых сюда на месяц-два в период уборочных работ, все это нормальное земледелие было невозможно. Из года в год монокультура пшеницы засевалась на огромных площадях, а повышение интенсивности земледелия заменялось распашкой все новых и новых земель. К началу 60-х годов под целиной было уже 42 млн гектаров. Монокультура пшеницы привела к сильнейшему загрязнению посевов сорняками, что уничтожило всякую возможность повышения урожаев и применения удобрений.

Стремительно развивавшаяся в этих районах эрозия почвы приобрела в начале 60-х годов характер экологической катастрофы. Научные экспедиции предвидели ее еще в 1957–1959 годах и давали необходимые рекомендации. Власти были предупреждены о возможном развитии эрозийных процессов, вызванных распашкой многих миллионов степных просторов, не защищенных лесными массивами. Но спешка с освоением целины не позволяла изучить местные почвы, рельеф, применять противоэрозийные профилактические меры. Распахивались не только плодородные земли, но и засоленные участки и большие массивы легких супесчаных суглинков, легко поддающихся выветриванию. Никто этих почв перед вспашкой не изучал, почвоведов послали сюда только в 1965 году. Агротехника вспашки (с оборотом пласта) была рискованной для таких почв, особенно при монокультуре. Но других типов плугов еще не было. Неудивительно, что эрозия, как и сорняки, стала губить целину с первых лет ее освоения. В 1955–1960 годах несколько сотен тысяч гектаров земли погибло от ветровой эрозии, но на это не обратили внимания. В засушливый 1962 год ветровая эрозия охватила уже несколько миллионов гектаров. Только в Павлодарской области из-за нее было списано в 1962 году 1,5 млн гектаров земли [41] . Но в мае 1963 года произошла настоящая экологическая катастрофа. Сильные ветровые бури (скорость ветра достигала 35–40 метров в секунду) подняли и унесли за сотни километров к подножью Саянского и других горных хребтов миллионы тонн плодородных целинных земель. Тучи пыли на несколько дней закрыли солнце, засыпали оросительные каналы, вдоль немногих лесных насаждений образовались барханы земли высотой более двух метров. Были засыпаны землей многие поселки и деревни в этих районах, а с сотен тысяч гектаров пахотный слой был снесен ветрами настолько, что обнажились материнские породы. Для его восстановления в таких местах требуется не меньше 100–200 лет.

Точные данные о поврежденных площадях до сих пор не опубликованы, но это миллионы гектаров. В 1965 году ветровые эрозии вновь охватили сотни тысяч гектаров в Северном Казахстане, в Красноярском крае и в Тувинской области. Только после этих природных бедствий государство стало серьезно заботиться о более правильном возделывании почв в восточных районах.

Немногие знают, что целина, которую осваивали по принципу экстенсивного земледелия и с помощью периодических мобилизаций на уборочные работы сотен тысяч рабочих и механизаторов, задержала и давно назревшие решения некоторых важных национально-правовых проблем.

Во время войны Сталин незаконно выселил на восток (в основном в Казахстан, южную часть Сибири, Алтайский край и Северный Узбекистан) несколько народностей, несправедливо обвиненных в сотрудничестве с немцами. Были выселены с родных земель калмыки, чеченцы, кабардинцы, балкарцы, ингуши, немцы Поволжья и крымские татары. После 1956 года и разоблачений преступлений Сталина стало очевидно, что все эти народы следует реабилитировать и возвратить в их родные места. Это вскоре и было сделано, но только для калмыков, чеченцев, ингушей, кабардинцев и балкарцев – им вернули их аулы на Северном Кавказе, а калмыкам – поселки в Южном Поволжье. Но реабилитация немцев Поволжья и крымских татар откладывалась, и возможности переселиться в родные места у них не было (нет и сейчас, после запоздалой реабилитации в 1964 году). Такое отношение к двум народностям не имело никакой правовой основы, а было чисто прагматическим. Горные чеченцы, ингуши, калмыки не хотели работать в новых районах, вели полудикий образ жизни, создавали много проблем для местного населения, которое было недовольно и требовало быстрейшего возвращения переселенцев в родные горы и степи. Но крымские татары и немцы отличались трудолюбием, они и в ссылке вскоре основали крепкие сельскохозяйственные поселки, правильно обрабатывали землю и вели спокойный образ жизни. С началом «целинной кампании» именно немцы Поволжья (более миллиона человек) составили основную постоянную рабочую силу в районах освоения целины, особенно в качестве механизаторов в ремонтных мастерских и на других квалифицированных работах. Без них многие целинные районы не смогли бы поддерживать нужный цикл годичных работ и создавать преемственность. Именно поэтому возвращение крымских татар в Крым было признано нецелесообразным, а немцев Поволжья – в их Волжскую республику, купленную когда-то их предками у Екатерины II по цене выше той, что заплатили России за Аляску более богатые американцы.

Глава 12 Влияние Америки и других западных стран на реформаторство Хрущева

Американское сельское хозяйство и промышленность всегда были предметом большого внимания и определенной зависти Хрущева, и очень многое, что Хрущев узнал, а впоследствии и лично увидел в Америке, он старался в той или иной форме использовать в СССР. Именно промышленные и сельскохозяйственные достижения США в значительной степени определяли желание Хрущева улучшить отношения между СССР и США и окончить холодную войну. Политика «мирного соревнования», выдвинутая Хрущевым, была его главным внешнеполитическим достижением, а демократические преобразования – прежде всего реабилитация жертв сталинского террора, – создавали в США и в других странах атмосферу доверия и заставляли поверить в искренность Хрущева и его попыток наладить отношения. Достигнутый в этом направлении прогресс, несмотря на многие периодические обострения, является главной заслугой Хрущева перед всем человечеством, заслугой, которая перевешивает многие его просчеты и недостатки.

Начав интенсивную международную политику, он понимал, что экономика и сельское хозяйство СССР отстают не только от уровня США (что можно было объяснить историческими факторами) или Великобритании (что можно было приписать эксплуатации колоний и бывших колоний), но и от экономики Германии, Франции и даже Японии, быстро восстановившихся после разрушений войны. Копировать капиталистическую систему было, конечно, нельзя, но призыв Хрущева – изучать достижения других стран, сменивший прежний сталинско-ждановский период борьбы с «космополитизмом» и всем иностранным, имел очень большое значение для развития науки и техники в СССР и для большего внимания органов власти к развитию потребления. Хрущев не мог по-настоящему глубоко вникать в суть дела, но он, например, лично просматривал все покупаемые за границей научно-популярные и технические кинофильмов. Особенно он любил научно-популярные фильмы о сельском хозяйстве, как и Сталин в прошлые времена, только тогда это были советские фильмы о «счастливой жизни» колхозников. Типичный пример – фильм «Кубанские казаки», который Сталин смотрел не менее десяти раз. (Нравившиеся ему киноленты Сталин иногда пересматривал много раз – это была одна из его странностей.) В Кремле работали специальные кинослужбы, которые при Хрущеве организовывали закрытый показ высшему советскому руководству технических и сельскохозяйственных достижений в других странах. Специальные комментаторы (иногда по сельскохозяйственным фильмам это был Лысенко) после просмотра фильма (с синхронным переводом) давали разъяснения Хрущеву по тем или иным непонятным вопросам. Для Кремля покупались датские, голландские, шведские и другие образовательные фильмы о сельском хозяйстве или фильмы, пропагандировавшие тот или иной агрономический прием. Потом эти фильмы демонстрировались иногда в клубах сельскохозяйственных институтов и в других учреждениях.

Западное влияние стало ощущаться с 1953–1954 годов во многих отраслях экономики, строительства, сельского хозяйства и промышленности. В СССР периодически открывались иностранные промышленные, сельскохозяйственные и общие выставки (наиболее знаменитой была Американская выставка в 1959 году), почти все экспонаты с них закупались потом как образцы для последующего изучения и использования в модернизации советских продуктов, машин или приборов того же типа.

В целом такого рода влияние было положительным и энергичные попытки Хрущева внедрить в СССР все, что можно, для развития народного хозяйства были неиссякаемы.

Трудно перечислить множество нововведений, которые были сделаны по прямой инициативе Хрущева и под влиянием того, что он узнал или лично увидел в Америке, Великобритании, Скандинавии и в других странах, на международных выставках или даже в кинофильмах. Многие из этих нововведений имели весьма положительное значение и используются и развиваются до настоящего времени. По примеру Запада началось, например, так называемое «крупноблочное» строительство домов, позволившее индустриализировать и ускорить жилищное строительство. Повсюду появились американского типа столовые и кафе самообслуживания и торговые автоматы (такое питание американцев через быстрое самообслуживание в 1935 году высмеивали И. Ильф и Е. Петров в книге «Одноэтажная Америка»). Была «реабилитирована» кибернетика, объявленная при Сталине «буржуазной лженаукой», и начала, хотя и с большим опозданием, развиваться компьютерная техника и использование компьютеров в индустрии, науке и экономике. В сельскохозяйственной области постепенно переходили от устаревшей системы «прицепных» сельскохозяйственных орудий к так называемым «навесным» орудиям, что позволяло трактористу проводить множество разных работ без помощи «прицепщиков». Большие средства шли на дорожное строительство, и появились дороги, сравнимые с западными автострадами (Московская кольцевая, Москва – Крым и некоторые другие).

В какой-то степени именно под влиянием Запада Хрущев произвел децентрализацию экономики и создание совнархозов. Но эта реформа не имела успеха, так как децентрализация руководства промышленностью без независимости предприятий и фирм, характерной для Запада, создала впоследствии еще больший двойной бюрократизм – местный через совнархозы и центральный через быстро возникшие государственные комитеты, которые фактически взяли на себя функции бывших министерств.

Сравнительно небольшие последствия «американизации» и «европеизации» в быту, промышленности и в сельском хозяйстве почти все были успешными и сохранились до настоящего времени. Но некоторые кардинальные реформы, с помощью которых Хрущев пытался приспособить советскую централизованную экономику к американским и европейским принципам «свободной конкуренции» и «самостоятельности» без отмены государственной монополии и партийной диктатуры привели к отрицательным результатам общесоюзного масштаба, из-за них страна оказалась в тупике. Сделать советский тип социалистической экономики «свободным» в смысле свободы хозяйственной инициативы Хрущеву не удалось, и его бесконечные лихорадочные реорганизации лишь затормозили после 1958 года развитие народного хозяйства СССР. Уместно рассказать о судьбе некоторых наиболее известных попыток Хрущева создать советско-американский хозяйственно-экономический «гибрид».

Получая информацию об американском сельском хозяйстве, слушая советы своих новых американских друзей-фермеров (наиболее известным был фермер из Айовы – Росуэлл Гарст (Roswell Garst), часто приезжавший в СССР), а также наблюдая сельское хозяйство во время поездки в США осенью 1959 года, Хрущев стал придерживаться мнения, что независимость фермера в решении вопросов, касающихся его собственной фермы, – это большой плюс. Хрущев понял, что в США Департамент сельского хозяйства не дает приказов фермеру, а влияет на сельское хозяйство косвенно через экспериментальные станции, агрономическую и прочую помощь, путем примеров, моделей, рекомендаций, советов, а не директив. Таким образом, окончательное решение принимает сам фермер, который лучше знает, что и как ему делать и какой метод лучше подойдет для его хозяйства. Поскольку Хрущев считал, что колхоз мог быть сравним с большой фермой в США, то он попытался перенести в СССР американскую систему руководства сельским хозяйством, реорганизовав для этого всю государственную надстройку – сельскохозяйственные министерства, сельскохозяйственные высшие и средние учебные заведения и систему опытных станций. Был полностью изменен и порядок планирования производства в сельском хозяйстве. Некоторые из составляющих этих реформ могли бы быть весьма полезными, но при той поспешности, с которой Хрущев пытался решать все проблемы, реорганизация в целом могла бы впоследствии обернуться катастрофой, да и фактически сильно способствовала сельскохозяйственному упадку 1958–1963 годов.

При Сталине колхозы и совхозы получали почти весь план производства, в котором прописывались такие показатели, как производство каждой культуры, объем государственных поставок, объем натуроплаты за работу МТС и другие показатели. Это было так называемое планирование «сверху-вниз», часто без учета местных условий и возможностей. Но при том положении, когда колхоз сдавал свою продукцию государству почти бесплатно, а колхозник не получал практически никаких доходов от работы в колхозе, только планирование «сверху» было возможно, потому что снизу всегда были заинтересованы в минимальных заданиях.

После некоторых реформ 1953–1954 годов, когда развитие производства стало выгодным для колхозов, по инициативе Хрущева в марте 1955 года ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли постановление «Об изменении практики планирования сельского хозяйства». Согласно этому постановлению государство сохраняло за собой право определять объем отдельных видов продукции, который колхоз должен был продать государству за год, но размеры производства в целом, размеры посевных площадей и стада сельскохозяйственных животных, применение того или иного вида агротехники и многое другое колхоз мог планировать сам, независимо от государства. При такой системе колхоз был материально заинтересован в увеличении производства тех или иных культур, так как излишки сверх государственных поставок он мог продать по более высоким ценам и распределить по трудодням между крестьянами.

Эта новая система планирования, скопированная в известной степени с практики «свободного предпринимательства», дала положительный результат. Хотя она слишком часто нарушалась и игнорировалась и местными органами, и центральной властью, и самим Хрущевым, все же многие успехи в развитии сельского хозяйства в 1955–1958 годах были связаны с изменениями в порядке планирования, которые, пусть и не полностью, но все же проводились в жизнь. Но с 1959 года, когда началось «выполнение» нереального семилетнего плана развития народного хозяйства, предусматривавшего слишком высокие темпы производства в сельском хозяйстве, новая система планирования фактически перестала существовать, и колхозам и совхозам стали навязывать «сверху» не только планы обязательных госпоставок и продажи государству, но и размеры посевных площадей, поголовья скота, даже структуры посевов и выбор сортов растений и пород животных. Опять шли приказы о сроках уборки и сева, запреты на свободную продажу сверхплановой продукции, насильственные обязательства о закупках машин и удобрений. После рязанской авантюры, повторенной во многих других областях в уменьшенном варианте, был издан приказ, вообще запрещавший колхозам самостоятельно решать вопрос о «выбраковке» скота на убой, и за отправку на мясокомбинат непродуктивных коров без разрешения государства председателя колхоза могли отдать под суд.

Так, путем давления «сверху», Хрущев пытался обеспечить быстрые темпы развития, но фактически этот метод приводил лишь к негативным последствиям. Колхозы, например, вынуждены были содержать на фермах коров, которые не давали молока, а только потребляли корм. За 3–4 года в некоторых хозяйствах было уже 30–40 % непродуктивных или малопродуктивных коров. План по развитию поголовья скота выполнялся, но с экономической точки зрения это «выполнение» было, конечно, бессмысленным.

В США Хрущев обратил внимание на то, что многие американские сельскохозяйственные колледжи при университетах расположены не в больших городах, а в центрах земледелия и имеют отдельные благоустроенные исследовательские центры и студенческие кампусы. Понравилось Хрущеву и то, что Департамент сельского хозяйства в США не издает приказов, а лишь дает рекомендации и советы через убедительную систему экспериментальных станций. Агрономическая служба была, таким образом, вроде системы сервиса, которая могла дать фермеру рекомендации о характере удобрений, провести анализ почв и т. д. Все эти сложившееся в США за десятилетия отношения между фермером, государством, частными фирмами, производящими удобрения и корма, и системой сельскохозяйственного образования, послужили и в СССР основой для множества крупных реорганизаций, из которых только одна – создание в областях объединенных опытных станций, а в климатических зонах – более крупных «зональных» сельскохозяйственных научных институтов, сохранилась и до настоящего времени. В областях несколько разных маленьких научных центров (селекционные станции, сортоучастки, агрохимические лаборатории при МТС и др.) были объединены в более крупные научно-прикладные центры. Другие реформы «американизации» оказались неэффективными, и после отставки Хрущева их реализацию прекратили.

Хрущев считал, что министерства сельского хозяйства должны давать только рекомендации колхозам путем экспериментов и примеров. Поэтому он неожиданно решил, что Министерство сельского хозяйства СССР, уцелевшее после создания совнархозов, должно переехать из Москвы в сельскую местность и организовать там большое образцовое хозяйство, своего рода сельскохозяйственную выставку всесоюзного масштаба. У министерства конфисковали большое административное здание и приказали разместить все свои управления и отделы в совхозе «Михайловское» в ста километрах от Москвы. Соответственно Министерство сельского хозяйства РСФСР было переведено из Москвы в совхоз «Яхрома» в ста двадцати километрах от Москвы. Та же участь постигла и министерства сельского хозяйства союзных и автономных республик. Им было приказано не только руководить сельскохозяйственным производством в стране, но и создать на базе полученного совхоза «образцовые» хозяйства, с которых приезжающие в министерства по делам работники на местах могли бы копировать все новейшие достижения агротехники и производства.

Перевод министерств в совхозы был выполнен настолько быстро, что ни о каком строительстве там нужных зданий и жилых домов для сотрудников не могло быть и речи. Министерство сельского хозяйства СССР расположилось в здании санатория «Михайловское», а его сотрудники каждый день на специальных автобусах ехали туда по довольно плохим дорогам. Обычно путь в один конец занимал от двух до трех часов. Посетители министерства, приехавшие из других городов, или люди, вызванные на разные совещания и проживавшие в московских гостиницах, тоже должны были совершать эти путешествия каждый день. Кроме того, всем сотрудникам, от начальников управлений и трестов и кончая работниками столовых, нужно было часть времени проводить на полях, участвовать в сельскохозяйственных работах, в испытании новых видов техники, в прополке урожаев и уборке картофеля. Для бюрократического аппарата министерства это оказалось невыносимым испытанием. За один год из 2 200 сотрудников Министерства сельского хозяйства СССР более 1 700 подали в отставку, и в 1960 году там работало уже только около 400 человек, причем важнейшие посты занимали неопытные, неквалифицированные сотрудники. Связь министерства с разными районами страны резко ухудшилась – за несколько лет не удалось даже подключить его к центральной московской телефонной сети. Чтобы позвонить из Министерства сельского хозяйства СССР из совхоза «Михайловское» например, в Министерство сельского хозяйства Украины, расположенное в каком-то совхозе под Киевом, требовалось несколько часов вести переговоры с различными телефонными станциями, и часто ничего нельзя было услышать в телефон. Раздраженный тем, что министерствам не удалось превратить совхозы, куда они были направлены, в передовые образцовые хозяйства (совхоз «Михайловское» и другие «министерские» совхозы стали предметом насмешек), Хрущев назначил министром сельского хозяйства СССР И. П. Воловченко, директора передового совхоза «Петровский» Липецкой области. Одновременно были смещены с должностей и министры сельского хозяйства почти всех союзных республик, а вместо них были назначены директора передовых совхозов. По мнению Хрущева, выдвижение «практиков» на ключевые посты должно было повысить уровень руководства. К сожалению, этого не произошло, так как управление колхозом или «министерским» совхозом и управление отраслью производства в масштабах страны или союзной республики – это совсем разные вещи.

Была неудачной и попытка Хрущева перевести сельскохозяйственные институты и техникумы из городов в сельские местности на базу совхозов или учебных хозяйств («учхозов»). В нескольких выступлениях и заявлениях после возвращения из США в 1959 году он связывал недостатки сельскохозяйственного образования в СССР с тем, что оно сосредоточено в столицах и в крупных городах, а не в сельскохозяйственных районах. При этом Хрущев всегда приводил в качестве примера Америку и некоторые другие страны.

Упреки Хрущева были во многом справедливы. Когда советская власть делала первые шаги в области высшего и среднего образования, сельскохозяйственное образование получило очень большую государственную поддержку. Только с 1928 по 1940 год число специалистов, ежегодно оканчивавших высшие и средние сельскохозяйственные учебные заведения (с дипломами агрономов, зоотехников, ветеринаров, сельскохозяйственных инженеров и т. д.), увеличилось с 11 000 до 40 000. После 1947 года их количество выросло до 50 000 в год, и теоретически в 1953 году не менее миллиона граждан СССР имели диплом в той или иной отрасли сельского хозяйства. Непосредственно в колхозах, совхозах, МТС и в подсобных предприятиях работало лишь 96 000 специалистов с высшим и средним образованием [42] . Но после сентябрьского пленума ЦК КПСС положение было улучшено, и в 1957 году в сельскохозяйственном производстве работало 280 000 специалистов. После ликвидации МТС ситуация опять ухудшилась, так как именно МТС были основными центрами, в которые направлялись молодые специалисты. Хотя за 1958 и 1959 годы в СССР 90 высших сельскохозяйственных учебных заведений и более чем 600 техникумов подготовили 210 000 специалистов, общее число специалистов, занятых непосредственно в производстве, уменьшилось в 1959 году по сравнению с 1957 годом на 14 000 человек [43] . Это нежелание значительной части выпускников работать в колхозе или совхозе было связано со многими факторами: низкой зарплатой (зарплата агронома в колхозе, а также зарплата зоотехника или ветеринарного врача была на уровне 70–80 рублей в месяц, то есть меньше зарплаты малоквалифицированного рабочего в городе), нежеланием вступать в члены колхоза, плохими условиями жизни в деревне и т. д. Конечно, если тот или иной институт находился в крупном городе, его выпускникам было легче избежать распределения на работу в колхоз или в сов хоз. (Для девушек, которые составляли не меньше 70 % от общего числа студентов сельскохозяйственных институтов и техникумов, самым простым способом избежать направления в деревню было замужество.)

Поэтому проект постепенного, медленного, рассчитанного на много лет перевода сельскохозяйственных институтов и техникумов из столиц и крупных городов в сельские районы был вполне разумным. Для этого следовало строить современные учебные и научно-исследовательские корпуса, студенческие общежития и т. д., создавать типовые проекты таких американизированных кампусов. Но Хрущев и в этом случае не мог долго ждать и оценить реальные финансовые затраты на подобное строительство. Он сначала форсировал принятие решения Совета министров СССР о переводе всех сельскохозяйственных учебных заведений в сельские районы в течение двух-трех лет, а потом стал настойчиво требовать, чтобы это постановление выполнялось. Однако ни Госплан СССР, ни Министерство финансов СССР не могли выделить необходимых средств для столь обширной программы строительства. Кроме того, не было еще и самих проектов. В некоторых случаях, например для Московской сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева, Хрущев, чтобы обеспечить ее эффективный перевод в совхоз недалеко от Курской области, просто запретил с 1961 года прием студентов на все 7 факультетов академии (в 1961 году там училось около 7 000 студентов). Срочно начали проектировать Академгородок сельского хозяйства в ста пятидесяти километрах от Москвы. На это ушло около года. Был составлен блестящий проект современного типично американского Сельскохозяйственного университета. Старый подмосковный центр Тимирязевской академии с ее прекрасными корпусами, лабораториями и общежитиями предполагалось передать вновь созданному Хрущевым Университету имени П. Лумумбы для обучения молодежи из развивающихся стран Азии, Африки и Латинской Америки.

Однако ни одно из заинтересованных министерств не могло финансировать проект создания образцового агрономического Академгородка, так как по смете это строительство требовало около 2 миллиардов рублей. А на всю программу по переводу сельскохозяйственных учебных заведений «с асфальта на землю» нужно было выделить не менее 50 миллиардов рублей – больше, чем все расходы государства на развитие сельского хозяйства за несколько лет. Поэтому в итоге программа так и осталась проектом, а те учебные институты, вроде Академии имени К. А. Тимирязева, в которые запретили принимать студентов, медленно умирали, закрывая одну кафедру за другой. В 1961 году в академии исчез первый курс студентов, в 1962 году – второй, в 1963 году не стало в третьего курса и число профессоров и преподавателей сравнялось с числом студентов. В сентябре 1964 года опять не было приема, и в этом году должен был исчезнуть предпоследний четвертый курс. В 1965 году академия перестала бы существовать, если бы ей не удалось дожить до отставки Хрущева. Уже в октябре 1964 года, через три дня после его отставки, прием студентов в академию был восстановлен.

Однако в целом по стране ряд сельскохозяйственных техникумов удалось перевести «на землю». Кроме того, когда вставал вопрос о строительстве нового техникума или института, то оно сразу планировалось в сельских районах.

Попытка Хрущева ввести в СССР вместо свободной конкуренции децентрализацию и совнархозы была еще менее успешной. Между мелкими областными совнархозами возникли не конкурентные, а сложнейшие бюрократические отношения, потому что по областям и районам были разбросаны и подчинены разным ведомствам звенья общих индустриальный комплексов. Какой-нибудь тракторный завод Волгоградского совнархоза зависел в организации производства от предприятий бывшего Министерства тракторного машиностроения, разбросанных по десяткам областей. Раньше директор завода мог координировать всю деятельность через «свое» министерство, теперь же ему нужно было иметь дело с предприятиями, подчиненными десяткам разных совнархозов, которые иногда вмешивались в их производственные планы и срывали, таким образом, выпуск деталей, нужных для Волгоградского тракторного завода, обеспечивая выпуск продукции, необходимой для заводов местного значения. Постепенно наступила анархия в промышленности, мешавшая специализации предприятий. Многие заводы стали сами производить детали, которые раньше они могли легко получить в нужном количестве из других областей.

Система совнархозов улучшила работу мелких местных заводов и фабрик, но тормозила развитие крупной и специализированной индустрии. Это стало очевидно уже в 1958 году, через год после реформы. В 1959 году было решено «укрупнить» совнархозы, то есть создавать один большой межобластной совнархоз вместо нескольких областных. Например, Московский совнархоз ассимилировал мелкие совнархозы соседних Калужской, Тульской и Калининской областей, Новосибирский – присоединил к себе совнархозы всей Западной Сибири, Омской, Томской, Кемеровской и других областей. Над этими укрупненными совнархозами создавались центральные совнархозы, например Совнархоз Украины или Совнархоз РСФСР. Затем был создан Высший Совет народного хозяйства СССР. И все же это не решало проблемы. Нужно было восстанавливать общесоюзное регулирование по отраслям. В связи с этим стали возникать Государственные комитеты в Москве по отдельным отраслям промышленности, фактически взявшие на себя функцию бывших министерств. Председатели комитетов вошли в Совет министров СССР. В итоге к 1963 году бюрократический аппарат руководства промышленностью вовсе не уменьшился, как предполагал Хрущев, задумывая децентрализацию, а увеличился почти в три раза, а вместо американской конкуренции возник параллелизм в работе множества звеньев и разделение реальной ответственности. Снизились темпы технических реконструкций и модернизаций, все время рос список дефицитных товаров, тогда как склады были переполнены товарами устаревших образцов и моделей, которые население не хотело покупать. Руководство промышленностью превратилось в сложный лабиринт взаимоотношений с десятками управлений и ведомств, и чтобы получить ответ на тот или иной запрос по производственным проблемам, часто приходилось ждать месяцами. Таким образом, новая система руководства промышленностью завела страну в тупик, из которого не видно было выхода.

Несколько более успешной была начатая по инициативе Хрущева децентрализация науки. До 1953–1954 годов почти все новые научные учреждения появлялись в трех городах: Москве, Ленинграде и Киеве. В Москве создавались даже такие институты как горный, нефтяной, рыбный, институт леса, океанографии и т. д., хотя было очевидно, что их связь с разрабатываемыми областями науки будет в столице лишь косвенной. Хрущев переместил многие из таких институтов в места наибольшей концентрации предприятий той или иной промышленности, и это, несомненно, имело положительное значение. Во времена Хрущева и по его прямой инициативе недалеко от Москвы и в более отдаленных районах стали создаваться небольшие научные города (самые известные – это Новосибирский академгородок и Дубна в Московской области, но фактически таких городков было создано около десяти: Пущино, Обнинск, Черноголовка и другие.) Это также было в известной степени влияние Запада, где небольшие научные и университетские городки (Кембридж, Оксфорд, Гейдельберг, Сюр-жив-Ивет, Стэнфорд, Беркли и т. д.) существуют уже в течение ряда столетий. Хрущев несколько упрощенно считал, что ученые на Западе работают более успешно, потому, что они находятся далеко от шумов и соблазнов большого города, имеют хорошие бытовые условия и могут сосредоточить все внимание на науке. В условиях СССР создание таких научных городков-«спутников» в 40—100 км от больших промышленных центров было действительно хорошей идеей, позволившей улучшить условия жизни и работы молодых ученых (старые и заслуженные ученые не очень охотно покидали Москву и Ленинград). Но впоследствии такие городки, насыщенные творческой интеллигенцией, стали центрами и политического свободомыслия. Поэтому примерно с 1968 года ограничения на создание научных учреждений в Москве, Ленинграде и больших городах были сняты, а тихие научные городки постепенно превратились в более крупные города, в которых существовали промышленные предприятия, а рабочий класс составлял значительную часть населения.

Глава 13 Хрущев и Лысенко

Мы уже упоминали о том, что в послевоенный период, когда Хрущев был лидером на Украине, его отношения с Т. Д. Лысенко, Президентом сельскохозяйственной академии и ближайшим советником Сталина по сельскому хозяйству, были не слишком хорошими. Хрущев сумел отменить на Украине ряд рекомендаций, которые поддерживал Лысенко. В 1954 году отношения между ними еще больше обострились, после того как Хрущев узнал, что ставленник Маленкова В. С. Дмитриев, в 1953 году смещенный Хрущевым с поста начальника сельскохозяйственного отдела Госплана, стал ближайшим помощником Лысенко и занимался под его руководством псевдонаучными изысканиями о скачкообразном превращении одних видов в другие. Хрущев высмеял его исследования, назвав их вздорными, чтобы дискредитировать Дмитриева, но это послужило поводом для открытой критики в печати не только его, но и Лысенко. После публикаций такого характера в «Правде» и «Коммунисте» [44] , Министерство высшего образования СССР лишило Дмитриева недавно присужденной ученой степени доктора биологических наук. Это решение, также опубликованное в печати, стало началом еще более широкой, чем раньше, критики Лысенко в научной прессе. Его открыто обвиняли не только в теоретических ошибках, но и во многих неверных рекомендациях в области сельского хозяйства, в торможении исследований по гибридизации кукурузы, в неудачах по выращиванию озимой пшеницы в Сибири и во многом другом. В результате в 1956 году Лысенко потерял свой пост Президента сельскохозяйственной академии, и его влияние сильно сократилось.

Однако у него было много друзей в аппарате ЦК КПСС и в Совете министров СССР. Кроме того, в этот период в окружении Хрущева выдвинулись два деятеля – А. И. Кириченко и Н. В. Подгорный, оба друзья Лысенко (Подгорный был его односельчанином и гордился этим. Лысенко был «великим» ученым, когда Подгорного еще никто не знал). Лысенко сумел также добиться расположения ближайшего помощника Хрущева по сельскому хозяйству А. С. Шевченко, сделав его академиком Всесоюзной сельскохозяйственной академии. Используя эти и многие другие связи, Лысенко стал активно добиваться улучшения отношений с Хрущевым и пропагандировать в печати все его предложения. Особенно понравилось Хрущеву то, что Лысенко быстро взялся за выполнение его программы развития животноводства и пообещал в короткий срок повысить жирность молока у коров по всему Советскому Союзу. Понравилось ему и утверждение Лысенко, что можно получать высокие урожаи, используя небольшое количество удобрений, если особым образом смешивать их с навозным перегноем. Лысенко сумел в 1957 году войти в узкий круг личных советников Хрущева и сопровождал его во многих поездках по СССР. Не имея сельскохозяйственного образования и будучи не в состоянии разобраться в теоретических идеях Лысенко в области наследственности, Хрущев быстро попал под его сильное влияние и с 1957 года в различных выступлениях и докладах всегда поддерживал Лысенко в дискуссиях с его научными противниками. В 1961 году Лысенко был восстановлен на посту Президента сельскохозяйственной академии. М. А. Ольшанский, его ближайший сотрудник и друг, получил пост министра сельского хозяйства СССР (за десять лет Хрущев сменил министров сельского хозяйства пять раз).

В 1961–1962 годах теоретические воззрения и практические рекомендации Лысенко были уже дискредитированы в среде ученых и во многих сельскохозяйственных учреждениях, и поэтому вмешательство Хрущева в дискуссионные вопросы биологии наносило ущерб лишь его собственному престижу. Помощники Хрущева по сельскому хозяйству, готовившие тексты его докладов, почти всегда включали в них восхваления Лысенко и его мероприятий, а также критику его научных противников. Иногда она носила очень грубый характер. Но поскольку многие другие руководители ЦК КПСС, Академии наук и Министерства высшего образования СССР уже не разделяли примитивные идеи Лысенко, то даже резкие нападки Хрущева на ученых не приводили к их увольнению или смещению. В 1959 году он, однако, лично распорядился снять Н. П. Дубинина с поста директора института генетики в Сибирском отделении Академии наук и понизить его до члена-корреспондента Академии наук СССР. Дубинин был старым противником Лысенко, и некоторое облегчение положения генетики после 1953 года позволило ему создать институт генетики в Новосибирском академгородке, причем с самого начала новый институт добился заметных успехов в применении генетических методов для селекции ценных сортов (создание триплоидной сахарной свеклы с повышенным процентом сахара, использование радиационных мутантов и другие работы). Поэтому Лысенко всячески стремился как-то скомпрометировать Дубинина и удалить его от руководства институтом в Сибири.

Осенью 1959 году Хрущев посетил Америку с продолжительным визитом, а сразу после этого полетел в Китай на празднование десятой годовщины со дня основания Китайской Народной Республики. Мао Цзэдун был против поездки Хрущева в Америку, так как именно в этот период отношения Китая с США были напряженными, шла продолжительная «война артиллерий» между КНР и армией Чан Кай-Ши, контролировавшей прибрежные островки. Китайская пресса игнорировала поездку Хрущева по Америке, и ему готовили в Пекине холодный прием. По традиции лидеры социалистических и коммунистических партий при встрече обнимают и целуют друг друга, но Мао Цзэдун в аэропорту даже не протянул Хрущеву руки. Переговоры с китайскими лидерами также были напряженными, и Хрущев прервал свой визит раньше намеченного срока. Он вылетел из Пекина еще до окончания многодневных торжеств и возвращался домой в крайне плохом расположении духа. В Новосибирске, чтобы поднять себе настроение, он решил посетить строившийся по его же идее Академгородок. Узнав, однако, что директором Института генетики в этом научном центре является Дубинин – «морганист-менделист» и противник Лысенко, – Хрущев распорядился немедленно снять его с должности.

Но в этом же октябре был удален из Президиума ЦК и главный защитник Лысенко в высшем руководстве – А. И. Кириченко. Кириченко был к началу 1959 года вторым лицом в руководстве ЦК КПСС: во время заграничных поездок Хрущева практически возглавлял Президиум ЦК и исполнял обязанности лидера государства. В 1959 году на целине созревал хороший урожай, и Хрущев уезжал в США в полной уверенности, что в стране будет рекордный сбор зерна. Но начало осени выдалось очень дождливое, рано наступили холода, и уборка урожая была очень трудной. Зерносушилок не было, крытых зернохранилищ не хватало, как и элеваторов. Мокрую пшеницу трудно было убирать, она нагревалась и прорастала в открытых хранилищах. Урожай пропадал. Эту катастрофу Хрущев застал, вернувшись из Китая. Кириченко объявили виновником неподготовленности к быстрой уборке урожая на целине и немедленно сместили с должности. Его отправили куда-то в провинцию не то директором совхоза, не то секретарем райкома партии.

В апреле 1963 года Хрущев лично вмешался в решение Комитета по Ленинским премиям, заставив отменить негативное решение, отвергавшее кандидатуры двух сотрудников Лысенко В. Н. Ремесло и А. С. Мусийко. В результате Комитет по Ленинским премиям голосовал вторично, и этим двум лысенковцам была присуждена премия.

Особенно долго Хрущев расхваливал Лысенко на февральском пленуме ЦК КПСС по сельскому хозяйству в 1964 году, настойчиво рекомендуя к внедрению те приемы, которые в этот период разрабатывал Лысенко. В июне 1964 года Хрущев был почти готов реорганизовать Академию наук СССР, после того как в нее не выбрали (в основном из-за выступлений академиков В. А. Энгельгардта и А. Д. Сахарова) ближайшего сотрудника Лысенко Н. И. Нуждина, хотя именно Хрущев распорядился выделить несколько дополнительных вакансий для рекомендованных Лысенко ученых.

В конце лета 1964 года в ЦК КПСС стали готовить ряд мероприятий, которые грозили советской биологии и генетике повторением печальных событий 1948 года, когда Лысенко и его сторонникам удалось устроить полный разгром классических направлений биологии. В условиях 1964 года это представляло не меньшую опасность для развития науки, чем в 1948 году. Хотя положение в агрономической науке и в биологии улучшилось, но все же последствия 1948 года отнюдь не были ликвидированы и еще чувствовались во всей системе научных и агрономических учреждений. Преподавание генетики в университетах и в сельскохозяйственных учебных заведениях до сих пор не изменилось, и студентов учили «мичуринской» биологии. Арсенал методов селекции был очень небольшим, и советские селекционеры не знали многих приемов, давно использовавшихся за границей. Не развивались статистические математические методы оценки результатов агрономических опытов, что облегчало обман и фальсификации.

Сейчас трудно предвидеть, к чему все это могло бы привести, если бы в октябре 1964 года не наступили резкие перемены в руководстве страной.

Глава 14 Новые реформы Хрущева, которые привели страну к экономическому и политическому кризису

После удаления Булганина с политической арены в 1958 году Хрущев, как это сделал и Сталин в 1940 году, принял на себя и обязанности Председателя Совета министров СССР. Фактически он стал диктатором, имевшим всю полноту власти, но не благодаря мощному аппарату террора под собственным контролем, а путем назначения на ключевые посты в партийном аппарате, в Совете министров и в армии тех людей, которым он лично доверял и которых знал либо с довоенного времени по Московскому обкому или Украине, либо в период войны и послевоенных лет. Генеральный прокурор, Председатель КГБ, министр обороны, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, большинство секретарей ЦК КПСС и множество секретарей обкомов – все это были выдвинутые когда-то Хрущевым люди. Это была его личная «партия» в руководстве страной, и он мог быть абсолютно уверен в их поддержке и лояльности. В этих условиях Хрущев проводил множество новых, часто неожиданных реформ, не встречая никакого серьезного сопротивления.

Сталин совершал много ошибок, просчетов и преступлений, нисколько не опасаясь утратить власть, ведь созданный им «культ личности» делал практически невозможными какие-либо заговоры, которых он, тем не менее, боялся. Вокруг Хрущева к 1959–1960 годам также возник небольшой «культ личности» и он мог позволить себе ошибки, просчеты и даже преступления, не опасаясь за собственную власть. Именно в этот период Хрущев неожиданно отозвал всех советских специалистов и экспертов из Китая, где они работали по договорам о техническом сотрудничестве. Это решение вызвало нарушения в экономике Китая и сделало необратимой ссору с китайскими лидерами. Оно привело к потрясениям и в экономике других стран, например, Чехословакии, так как Китаю сразу пришлось был отменить ряд больших заказов в чехословацкой промышленности. Но эта ссора, которой вполне можно было избежать при более сдержанной политике, ставилась в заслугу Хрущеву. Он стучал ботинком по столу в Организации Объединенных наций, но и это описывали в газете «Известия» почти как подвиг. Он несправедливо обвинил Генерального Секретаря ООН Дага Хаммершельда (Dag Hammarskjöld) в поддержке заговора против Патриса Лумумбы – просоветского лидера Конго. Когда Лумумба погиб, Хрущев объявил, что СССР отказывается признавать Хаммершельда Генеральным Секретарем ООН и вести с ним какие-либо дела. Этот шаг был нарушением Устава ООН, да и СССР поддержал кандидатуру Хаммершельда на выборах. Только его неожиданная трагическая гибель в авиационной катастрофе в Конго предотвратила возникший в связи с заявлением Хрущева кризис в руководстве ООН. Но и это решение в СССР считалось правильным.

Хрущев провел новый резкий поворот в сторону дальнейшей десталинизации на XXII Съезде КПСС в 1961 году, обнародовав множество потрясающих документов о преступлениях Сталина и его ближайших соратников, включая Молотова, Кагановича, Маленкова и Ворошилова, которых он пощадил на ХХ Съезде в 1956 году. После этого забальзамированное тело Сталина вынесли из Мавзолея, были сняты все изображения, разрушены все памятники Сталину – десятки тысяч больших и малых монументов. И эту инициативу поддержала и страна, и партия. Дважды Хрущев провоцировал Берлинский кризис, во второй раз закончившийся строительством Берлинской стены, – но и это не подорвало его престижа. Он смог получить полное одобрение даже за «Карибский кризис», быстро капитулировав перед требованием Дж. Кеннеди о вывозе ракет с Кубы.

Не только в международных делах, но и внутри страны Хрущев имел практически полную свободу и для разумных и для ошибочных и нелепых мероприятий. Ему помогало то, что люди по инерции все еще боялись, и это придавало распоряжениям Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР ореол непогрешимости. Кроме того, постоянные перемещения ответственных работников мешали им сформировать какие-либо оппозиционные течения, а быстрота, с которой Хрущев проводил реорганизации, не давала возможности продумать все до конца и решить, будет ли это плохо или хорошо, или может быть поведет к катастрофе. К тому же, почти любому проекту, который выдвигал лидер партии, была обеспечена на «всенародном обсуждении» широкая поддержка. Даже периодические пленумы ЦК, принимавшие важные решения, Хрущев превратил в огромные собрания в Кремлевском Дворце съездов. На пленум приглашались тысячи людей, и это не облегчало, а затрудняло деловую дискуссию, не давало возможности кому-либо выступить с обоснованной критикой того или иного проекта реорганизаций. Постепенно все поступки Хрущева как внутри страны, так и за границей получили необычайную рекламу, публиковались миллионными тиражами собрания его речей и выступлений, отчеты о его зарубежных поездках, тома с его выступлениями по внешнеполитическим вопросам, по проблемам образования, строительства и т. д.

После смещения Хрущева в октябре 1964 года в закрытом порядке ему вменялись в вину десятки ошибочных общегосударственных реформ и мероприятий и множество просчетов внешнеполитического характера, однако открытого обсуждения и осуждения этих ошибок не было, так как весь состав ЦК КПСС голосовал за реформы. При Хрущеве не существовало коллективного руководства, зато существовала коллективная ответственность. И не эти хорошо известные экономические и хозяйственные ошибки привели к падению Хрущева в результате постепенно окрепшей решимости его же недавних друзей и сместить своего лидера, а две партийные реформы, сначала поддержанные ЦК КПСС, но потом, при реализации, оказавшиеся несовместимыми с главными принципами однопартийной системы. Они-то и лишили Хрущева поддержки большинства не только в Президиуме ЦК КПСС, но и в общем составе пленума ЦК КПСС, состоявшего в основном из секретарей обкомов.

Используя устрашающую картину произвола властей в период «культа личности», объясняя это (и вполне правильно) нарушением принципов реальной демократии внутри партии, Хрущев сумел изменить Устав партии, а не только партийную программу на XXII Съезде КПСС. По новому уставу при выборах руководящих органов партии, райкомов, обкомов и даже ЦК КПСС полагалось обязательно менять одну треть членов на новых работников. Это же относилось, по существу, и к Президиуму ЦК КПСС, хотя не распространялось на Первого секретаря и некоторых «опытных и заслуженных» работников. Данный параграф устава вносил элементы демократизации в партийную структуру, лишая партийные должности профессионального, часто пожизненного статуса. Для секретарей обкомов (первых, вторых, третьих), для секретарей и членов ЦК КПСС и ЦК КП других республик новый, поспешно принятый на съезде устав означал нестабильность их партийных должностей, периодическую оценку того, как они работают, не пора ли их заменять новыми сотрудниками. Партийный лидер по самой природе и духу любой партии, является ли он лидером страны, области, города, района или большого завода, хочет оставаться лидером постоянно и уж если двигаться по служебной лестнице, то только вверх. В любой организации, в которой больше 500 членов, могут быть так называемые «освобожденные», то есть получающие партийный оклад секретарь или парторг. Благодаря этому только партийный секретарь, например, научного института, мог считать эту работу общественной нагрузкой, не приносившей ему дохода, но отнимавшей много времени в ущерб основной работе, например в должности заведующего лабораторией или старшего научного сотрудника. Секретари партийных организаций такого масштаба обычно и не стремятся к постоянству, а иногда даже рады уступить свое место другому на следующий срок. Но уже секретарь райкома – это высокооплачиваемая самостоятельная должность, и перспектива оставить ее через один или два выборных срока (то есть через два или четыре года) секретарю райкома не может понравиться. Тем более вряд ли это придется по душе секретарям обкомов или постоянным членам ЦК. Всем им, конечно, могли найти работу в соответствующих органах советской власти или даже в министерствах, но на новых должностях нужны были специальные профессиональные знания, которые многие уже давно утратили. Новый устав лишал партийных лидеров, составлявших большинство ЦК КПСС, необходимого им чувства прочности и устойчивости их положения на занимаемых ими высоких постах. Хрущеву он помогал тасовать партийные кадры, смещать тех, кто ему не нравился и держать других в полном подчинении. Поэтому неизбежно между ним и служившим ему ранее опорой пленумом ЦК, особенно секретарями обкомов, возникли скрытые противоречия и напряжение. Их требовалось как-то разрешить в период между XXII и XXIII Съездами, то есть между 1961 и 1965 годом, прежде чем на XXIII Съезде встанет вопрос о смене 1/3 состава ЦК КПСС.

Вторая партийная реформа, сыгравшая, пожалуй, наиболее важную роль в смещении Хрущева, заключалась в разделении всех областных партийных организаций на промышленные и сельскохозяйственные. Эту реформу приняли на расширенном пленуме ЦК в ноябре 1962 года по инициативе Хрущева, хотя, по существу, только съезд партии был полномочен проводить столь кардинальную реорганизацию партийного аппарата. Это была, в известной степени, попытка Хрущева вывести страну из тупика, в который ее завели система совнархозов и децентрализация руководства, а также практически полная деградация превращенных в большие совхозы министерств сельского хозяйства СССР, РСФСР и других союзных и автономных республик. Анархизация и упадок как сельскохозяйственного, так и промышленного производства заставили Хрущева искать выход не в разумном отступлении к более или менее проверенной централизованной системе, а в перестройке всей партийной системы. По его плану, партийные организации в областях должны были не заниматься «общим» руководством, а управлять отраслями производства. Раньше обком (вместе с исполкомом) был хозяином области, а первый секретарь обкома – практически диктатором в ней. Вторые секретари обкомов отвечали за сельское хозяйство.

Но теперь, осенью 1962 года, по инициативе Хрущева все обкомы партии в срочном порядке были разделены на независимые друг от друга промышленные и сельскохозяйственные обкомы, а облисполкомы, соответственно, на промышленные и сельскохозяйственные облисполкомы. Вместо территориального был введен производственный принцип руководства. Как изменилось руководство промышленностью, сказать трудно, но руководство сельским хозяйством после этого только ухудшилось, так как сельскохозяйственные обкомы и облисполкомы обладали меньшими финансовыми и организационными возможностями, и резко сократилась необходимая помощь города деревне. Стало, например, очень трудно привлекать рабочих и служащих города на сезонные сельскохозяйственные работы. Промышленный обком и облисполком уже не были заинтересованы в отправке сотен тысяч рабочих и служащих на сенокосы, уборку урожая, картофеля и других овощей, а без этой ставшей уже традицией помощи сельскохозяйственные работы затягивались на большие сроки, и большая часть урожая, выросшего на полях, просто пропадала. В газетах публиковались статьи о необходимости повышения производительности труда колхозников, о том, что в деревне достаточно рабочей силы (по сравнению с США и Европой в сельских районах СССР действительно живет намного большая часть населения страны), но это не меняло положения – уменьшившаяся помощь города деревне не могла быть компенсирована «повышением производительности труда колхозников». Для этого был резко усилен нажим на колхозников, посыпались многочисленные запреты и ограничения, особенно на использование приусадебных участков и личного скота. Но и это не помогало.

Одновременно с разделением обкомов на промышленные и сельскохозяйственные было полностью изменено и складывавшееся десятилетиями районное звено управления сельским хозяйством. Районы, как части области, были укрупнены, прежние районы партии и райисполкомы – ликвидированы. Для руководства сельским хозяйством создавались территориальные колхозно-совхозные производственные управления, партийные комитеты которых взяли на себя функции прежних сельских райкомов партии. В укрупненных районах были созданы и районные советы, но их исполкомы имели ограниченные функции и не отвечали за производство.

О характере укрупнения можно судить по следующим цифрам. До этого в РСФСР на каждый район в среднем приходилось 37 000 человек населения и 12 колхозов. После 1963 года – по 68 000 человек населения и 24 колхоза. На Украине в среднем на новый район приходилось 100 000 жителей, вместо 49 000 в старых районах [45] . При плохой дорожной сети и слаборазвитых средствах связи создание сразу по всей стране новых районных центров нарушило все коммуникации между новыми районными центрами и колхозами. Часто до нового районного центра не могли добраться и рядовые жители (например, за справкой), и руководители колхозов и совхозов.

В связи с этой реформой в центральном аппарате республик и СССР тоже произошло разделение функций. Были созданы Бюро ЦК по промышленности и Бюро ЦК по сельскому хозяйству. Хотя оба на уровне ЦК КПСС возглавлял Хрущев, практически вся партия была разделена на две самостоятельные фракции. Возникла как бы двухпартийная система, пока в единстве и с общей программой, но в перспективе со всеми проблемами подобной системы.

Первые секретари обкомов, ранее имевшие полноту власти в области, теперь ее утратили. Во многих случаях стало неясно, кто же главный в области – промышленный или сельскохозяйственный секретарь, ведь они были независимы и отчитывались непосредственно перед ЦК, один перед Бюро по промышленности, другой перед Бюро по сельскому хозяйству. Возникло много противоречий, и прежде всего встал вопрос о том, кто же в области главный секретарь? Оба равны по статусу, но кто-то все же должен быть главным. Ведь в члены ЦК раньше выбирали одного Первого секретаря. Теперь этот секретарь в одних областях был промышленным, в других сельскохозяйственным, особенно если он имел, к примеру, было сельскохозяйственное образование. Этот секретарь, будучи и членом пленума ЦК КПСС, считал себя главным, но его независимый партнер мог этого не признавать. По традиции секретарь обкома избирается и депутатом в Верховный Совет СССР или РСФСР, как и председатель исполкома. Но теперь на область оставалось всего четыре возможных претендента, а по конституции в избирательном округе не больше 300 тысяч человек, далеко не все области могут избрать четырех депутатов (тем более, что нужно избрать и пятого – передового рабочего или колхозника). Между секретарями обкомов и председателями исполкомов возникало соперничество. Это еще не демократия, когда население выбирает – кто лучше, но это все же ее зародыш – соперничество, которого раньше не было. Потеря секретарями обкомов территориальной власти была равноценна утрате королем королевства. Король стал как бы управлять замками и дворцами, служащими королевских служб, но не всем королевством, а лишь частью, один король делал это по городам, другой – по деревням. Секретарь обкома перестал быть королем области – он только промышленный или сельскохозяйственный босс. А кто скажет свое мнение прокурору или судье? Кто даст распоряжение начальнику милиции? Кто будет собирать идеологическое совещание области? Кому руководить здравоохранением и просвещением? Не разделилась ли партия рабочих и крестьян на две партии – на партию рабочих и на партию крестьян? Ведь даже и областные газеты пришлось делить на городские и сельские.

Руководство и промышленностью, и сельским хозяйством не улучшилось, но секретари обкомов вскоре после этой реформы были против Хрущева, как и члены Президиума ЦК КПСС. Наличие двух Бюро ЦК – по сельскому хозяйству и по промышленности – ослабило их власть. Вся эта реформа не могла дожить до следующего съезда КПСС, то есть до 1965 года. Разделение партии нужно было обязательно ликвидировать и восстановить единую власть единых обкомов. В противном случае был возможен ее раскол и борьба между двумя фракциями за фонды, за места в Верховных Советах, за членство в ЦК КПСС, за бюджетные ассигнования, за все прочие условия существования. Начались бы взаимные обвинения, разделение милиции и КГБ.

Возможно, создание в перспективе двухпартийной системы было бы весьма полезным для страны направлением развития, но КПСС еще не была к этому готова. Возникшее в областях двоевластие можно было ликвидировать только вместе с властью Хрущева. В начале 1963 года было еще неясно, когда это произойдет: через год, два или три, но во всяком случае очередной съезд партии, который планировалось провести либо в конце 1964 года, либо в 1965 году, неизбежно должен был решить судьбу Хрущева и вернуть партию к привычным принципам территориального обкомовского и райкомовского единовластия. Короли хотели получить назад свои королевства, даже ценой потери верховного вождя. Его могли спасти лишь какие-то грандиозные успехи страны. В 1963 году Хрущев праздновал юбилей – десять лет на посту Первого секретаря и пять лет руководства Советом министров. В этом году Хрущева усиленно восхваляли повсюду: в прессе, в речах, в кинофильмах. Издавали многотомные собрания его трудов, увеличился тираж портретов Хрущева, кинохроника усиленно рекламировала его деятельность, и все говорило о том, что этот юбилей будет триумфальным. К большому сожалению для Хрущева, именно в сельском хозяйстве, которое он столь активно и неутомимо поднимал и развивал, в 1963 году произошла катастрофа.

Глава 15 Сельскохозяйственная катастрофа 1963 года

В 1963 году в некоторых областях СССР случилась засуха, но не сильная и не на большой территории. И тем не менее эта засуха обернулась катастрофой, грозившей голодом обширным районам страны. В 1953 году, который также был неурожайным, Хрущев обвинил Маленкова в том, что для ликвидации последствий неурожая он решил продавать населению стратегические запасы зерна из государственных резервов. Хрущев считал, что стратегические запасы зерна неприкосновенны. Засуха 1963 года не вызвала сначала большого беспокойства у населения. Почти восемь лет официальная пропаганда утверждала, что производство продовольствия в стране почти удвоилось по сравнению с 1953 годом. Конечно, думал каждый, могут быть неурожаи, но за восемь-девять лет государство накопило достаточные резервы, чтобы избежать серьезных проблем. Но уже в сентябре 1963 года, накануне десятой годовщины знаменитого поворотного пленума ЦК КПСС, в обширных южных районах СССР, на Украине, Северном Кавказе, в Закавказье и других местах резко ухудшилось снабжение населения хлебом. У магазинов появились длинные очереди, люди стояли часами, чтобы купить два-три килограмма хлеба. По всей стране ввели норму продажи хлеба в одни руки. Мука же полностью исчезла в прилавков. В Москве и Ленинграде положение было удовлетворительное, но в столицу из ближайших городов начали приезжать тысячи людей за продуктами. Вскоре стало очевидно, что государственных резервов зерна в СССР нет.

По всем расчетам урожай 1963 года не мог обеспечить страну продовольствием до нового урожая в 1964 году в условиях свободной продажи. Следовало опять вводить карточную систему, нормирование продовольствия, отмененное после войны в 1947 году.

Для Хрущева это стало большой личной катастрофой. Было очевидно, что голод в южных районах страны вызовет сильное недовольство и дальнейший кризис сельского хозяйства, который нельзя будет быстро преодолеть. Предотвратить это могли только грандиозные закупки зерна и продовольствия за границей, но в СССР не имелось для этого достаточных запасов твердой валюты. Хрущев принял смелое решение – использовать для покупки зерна не только имеющиеся небольшие резервы валюты, но и золотой запас страны. На лондонский золотой рынок были отправлены многочисленные слитки золота, первая партия была в 500 тонн. Торговые делегации стали скупать зерно во многих странах, в основном в Канаде, в Австралии, в Европе, немного – в США. Всего было, по-видимому, закуплено около 12–15 миллионов тонн и это, вместе с закупками другого продовольствия, помогло избежать голода, хотя снабжение населения продуктами было, конечно, хуже, чем в 1962 году.