Симфонии двора (сборник)

2007 год

ДЕВОЧКА МНЕ ПИСАЛА

Забуду первый срок едва ли —

Он снится мне во сне.

Когда его давали,

Семнадцать было мне.

И с этим сроком я на пару

Поехал далеко.

И что такое нары,

Усвоил я легко.

А сердце мне грусть,

Сердце мне грусть кусала.

И прыгал во сне под откос я

на всем ходу.

А девочка мне,

Девочка мне писала:

«Куда ты уехал? Зачем ты уехал?

Я жду».

Так год прошел – большой

и серый,

Без птиц и без тепла.

И самой высшей мерой

Разлука мне была.

И наперед немного знать бы:

Кто мне ее вернет?

Но знал я, что до свадьбы

Душа не заживет.

Как тень на голом полустанке,

Я маялся во сне.

И не было цыганки,

Чтоб нагадала мне.

Чтоб хоть на картах в этом мире

Мне выпал точный срок,

Когда в ее квартире

Раздастся мой звонок.

2002 год

ДРУГ МОЙ КОЛЬКА

Друг мой Колька – зуб железный,

С виду легкая рука.

Для науки тип полезный,

А для общества – слегка.

Скажет слово – как отрубит,

Глаз подернет пеленой.

Кольку, ох, как девки любят,

Если спутают со мной!

Мы на снимке как два брата —

Оба в профиль плоховато —

Не попишешь образов.

А мне Колька всех дороже,

Потому что мы похожи

По системе Ломброзо.

Друг мой Колька окаянный —

От горшка все сходит с рук.

Он не курит. И не пьяный —

То ль не хочет, то ль – недуг.

Как пошутит – девки в хохот.

И завьются, как угри.

Только Колька мне про похоть

Ничего не говорит.

Мы на снимке как два брата —

Оба в профиль плоховато —

Не попишешь образов.

А мне Колька всех дороже,

Потому что мы похожи

По системе Ломброзо.

Друг мой Колька – страсть к рулетке.

Он игрок. И я игрок.

Он поставит фишки метко,

Если только я помог.

Третий день, как полоумный,

Ходит он. А я – вдвойне.

Он с ума сойдет от суммы,

Как узнает, сколько – мне.

Мы на снимке как два брата —

Оба в профиль плоховато —

Не попишешь образов.

А мне Колька всех дороже,

Потому что мы похожи

По системе Ломброзо.

Пролетает, ох, как бойко,

Жизнь вокруг. И всадник лих.

И у Кольки тоже койка,

И стол привинчен на двоих.

Нам решетку дождик мочит,

Он поет, а я бренчу.

Он в тюрьме сидеть не хочет.

И я тоже не хочу.

1996 год

КИНО, КИНО

Слабый пол – весь как зараженный

микробом —

Прямо в космы повцепляется вот-вот.

Кинопробы, кинопробы, кинопробы:

Всех попробуют, но кое-кто пройдет.

Интер-Верочка уже есть.

И смотри, какой с нее был сбор!

Людям что, им по глазам – хлесть! —

На постелях верховой спорт.

Победила та, что полом всех слабее.

Но опять же, по параметрам сильней.

Не синеет, не бледнеет, не краснеет —

В общем, все надежды связанные с ней.

И сказал режиссер так:

«Обещаю битву масс у касс.

Мы поставим половой акт.

И, может, даже не один раз».

Сценарист корпит, на пуп пускает

слюни,

Вяжет флирты, вояжи и куражи.

Акт давай! Тогда никто не переплюнет.

Акт давай! Да чтобы от души!

И поменьше разных там дряг —

Это так народ поймет, промеж строк.

Где сомненье – там давай акт.

А где собранье – там давай рок.

Дело сделано. Читаешь – нету мочи.

Можно ночью прямо даже без жены.

И снимать такое надо только в Сочи,

Чтобы были уже все поражены.

Дубль – раз, режиссер – ас:

«Совокупленных прошу млеть.

А, ну-ка, Маня, расчехлись и – фас! —

Получается, гляди-кася, комедь».

Бабки с дедками глазеют: «Неприлично!

Совращает девка внаглую юнца.

И с лица-то вроде все фотогеничны,

А только что-то их снимают не с лица».

Есть у девки, что смотреть, факт.

И у парня, что смотреть, есть.

Но: «Третье действие… Шестой акт…»,

Мать честная, нешто впрямь – шесть?!

Давка, драка, ор с симптомами психоза —

На премьеру прорывается толпа.

Вот что значит точно выбранная поза.

Вот что значат эти слюни до пупа.

Первый приз. Режиссер – маг.

Возвести его тотчас в сан!

Ведь он с искусством совершил акт.

А вот дите уже родил сам.

1986 год

КОЛЫБЕЛЬНАЯ НАЛЕТЧИКА

Спи, спи, милая.

В окна выйду я.

Стучат в пролетах сапоги.

Спи. Ночь выпита.

За мной по пятам

Невозвращенные долги.

За мной гуляет МУР —

И вот почти что выпас.

Дворняга верная меня

Ни в жизнь не выдаст —

С давнишних-давних пор

Мы с ней почти родня —

Один и тот же двор

У ней и у меня.

Спи. Я вымелся.

Пульс весь выбился.

Они у скважины дверной.

Родного родней

Верной парой мне

Шестизарядный вороной.

И коль ворвутся в дом,

Их тут же хватят корчи.

Прости, хорошая, но

Будет сон испорчен.

Я мог бы им, клянусь,

Сквозь дверь устроить бой,

Но ухожу – боюсь

Спугнуть твой сон пальбой.

Спи. Спи, дурочка.

Темень в улочках.

Звезда свинцовая – в картуз.

Горло рвет ЧК:

«Взять налетчика!»

Пришит на мне бубновый туз.

И все же в траур тиснут

Мой портрет нескоро —

Я возвернусь, клянусь вам

Честным словом вора.

Ну, а теперь – спешу.

Не зажигайте свет,

Покорнейше прошу,

Пока простынет след…

1986 год

КОСОЙ

Она стригла ему волосики

И ножницами – чик-чик-чик —

Пырнула в глаз, и стал он косенький —

Хоть стой, хоть падай, хоть кричи!

Свою вину она тогда уже

Сняла, хоть, в общем, неспроста

Пырнула в глаз. И стала замужем.

Заместо Красного Креста.

А после жалила осой:

– Ты искалечил жизнь мою!

Забрали черти чтоб тебя

В машину с красной полосой!

Косой!

Проси покоя – не допросишься.

И угождай – не угодишь.

То, мол, чего все время косишься?

То что, мол, в оба не глядишь?

То камбалой косою выглянул,

То глаз закатишь – как циклоп.

Второй тебе хоть кто бы выклюнул,

Чтоб не выкатывал на лоб!

Ой, поплатилась я красой,

Сгубила молодость мою!

Забрали черти чтоб тебя

В машину с красной полосой!

Косой!

Скандал по поводу по разному —

Какой уж в доме тут – «глава».

Мужчине трудно одноглазому,

Когда у бабы целых два.

От оскорблений невменяемый,

Неполноценным быть устав, —

«Давай-ка, стерва, уравняем мы!» —

Сказал он, ножницы достав.

Я перед господом, босой,

Уж оправдаюсь как-нибудь,

А ты, косая, не забудь:

Не щеголять тебе красой,

Косой!

1990 год

КРАСИВАЯ

Шел я как-то поздней ночью,

А вокруг – хулиганье!

В общем, все, что помню точно —

Заступился за нее.

Но лишка перестарался —

Сам себя не узнаю, —

Как до перышка дорвался —

Сел на черную скамью.

А на скамье сказал: «За все —

спасибо» – я, —

«Вы мне простите мою грусть.

Ведь вы красивая. Ведь вы

красивая.

Я к вам когда-нибудь вернусь».

А потом в фуфайке черной

Гарцевал я по плацу.

Но судьбе моей никчемной

Были слезы не к лицу.

А когда пришло пол-срока

Я черкнул ей на авось,

Что, мол, было бы неплохо

Не идти по жизни врознь.

А в том письме сказал: «За

все – спасибо» – я, —

«Вы мне простите мою грусть.

Ведь вы красивая. Ведь вы

красивая.

Я к вам когда-нибудь вернусь».

За весной промчалось лето,

А за осенью зима.

И осталось без ответа

Три больших моих письма.

Продолжал я их писать бы,

Да прислал мне аноним

Ее снимочек со свадьбы

С этим фраером ночным.

2003 год

ЛАСТЫ

А как у нас по лагерю речка вдоль текла,

А на вольном береге девочка ждала.

Друг мой Колька клеил ласты – целил

на побег,

Да сдали Кольку активисты – восемь

человек.

Ласты да ласты, зря вас клеил я,

Тапки пенопластовыя.

И пошла-поехала жизнь его вразнос,

Двинул ближе к северу он под стук колес.

И в хмелю этапу хвастал: «Шел бы

я в побег,

Каб не сдали активисты – восемь человек».

Ах, сидеть уж больно долго при такой вине.

И нырял он стилем вольным с берега

во сне.

И гулял во сне не раз, как белый человек,

Каб не сдали активисты мазу про побег.

А девушка заплакала и пошла под плач,

А за ней конвойный увязался вскачь.

А она ему: «Патластый, ты не лезь в петлю,

Убери, паскуда, ласты – Кольку я люблю!»

2001 год

ЛЕТЧИК

Он был вор по кличке «Летчик»,

По соседству в доме жил

И, вот так, промежду строчек

Он со мною не дружил,

Угрожал он мне не мало

Из-за девочки одной.

Я б разбил ему хлебало,

Да он очень был блатной!

Хоть я был в годах моложе,

Легкий путь не выбирал,

Воровать умел я тоже

И на «гоп» немного брал,

А он летчик был законно,

Откликался без понтов —

Восемь раз летал с балкона

От хозяев и ментов.

Но, однажды, за стаканом

Мы смогли уразуметь,

Что негоже уркаганам

Из-за бабы спор иметь.

И пошли мы с ним на дело,

В этом пьяном кураже,

Брать одну фатеру смело

На девятом этаже.

Но прогресса достиженье

Шло за нами по пятам —

Пробежало напряженье

По сигнальным проводам,

И случилось злое чудо —

Набежали мусора,

И я понял, что отсюда

Ноги делать нам пора.

При стечении народа

Жизнь поставлена на кон! —

Нам осталось для отхода

Только небо и балкон,

А он медлил все, зараза,

А потом и вовсе встал,

И сказал, что он ни разу,

Бля, с девятых не летал.

А когда сломали двери,

Он и глазом не моргнул.

А я решил: судьбу проверю! —

И с балкона вниз порхнул —

Лишь бы цел был позвоночник,

Остальное нарастет.

Я лечу, гляжу, как «Летчик»

Вниз в браслетиках идет.

В общем, нам теперь дорога,

Что в пять годиков длиной, —

Может дали бы немного,

Да уж очень он блатной.

Ну, а та, из-за которой

Мы рубились сгоряча,

Вышла замуж не за вора.

Говорят – за скрипача.

2004 год

ЛИФТЕРША

Жила в полуподвале

Лифтерша тетя Валя,

А с нею вместе взрослый жил сынок.

Он налегал на кашу

И вымахал с папашу,

И помогал мамаше всем, чем мог.

За то, что папа маму бил вот здесь,

в полуподвале,

Сыночек папу с корешем

живьем четвертовали —

Хороший, в общем, добрый был сынок.

Во время перестроечки

Он спал в тюремной коечке —

Червончик за папашу отбывал.

Но в лифте ездил дядя,

Который мамы ради

Все это дело в урну заховал.

И вот вернулась к Ванечке

проказница-свобода,

А папа был в гробу уже тому

четыре года.

И Ваня снова – шасть! – в полуподвал.

Ах, дело молодецкое,

Ах, выпуклость недетская

Ему явилась в лифте как-то раз.

Прошлась, вихляя бедрами,

И страсть руками бодрыми

Схватила Ваню крепко в тот же час.

И с этой страстью Ванечка

в обнимку ночевали

В холодном, неприветливом

и злом полуподвале,

И понапрасну мучили матрас.

Но жизнь-то – «фифти-фифти»,

И как-то в этом лифте

С ней Ванечка до полночи застрял,

Он делал к ней движенья,

Он делал предложенья,

И этим, безусловно, покорял.

И он признался ей в любви

легко и неформально:

Всего два раза спереди

и один раз нормально —

На чем внимание особо заострял.

И надо здесь сказать бы,

Что дело вышло – к свадьбе,

Пять лет тому, как папа был в гробу.

Ведь мама меж стропила

Тот лифт остановила

И тем решила Ванину судьбу.

И ездит теперь Ванечка

на «Мерсе» да на «Порше» —

Ах, вот что значит вовремя

неспящая лифтерша,

Пусть даже с тремя пядями во лбу.

А папа им завидует в гробу.

2000 год

МНЕ В ДЕТСТВЕ ТАК ХОТЕЛОСЬ ПАПИРОС

Мне в детстве так хотелось папирос,

Но за прилавком злая тетя Зина

Упорно говорила: «Не дорос!» —

И прочь гоняла нас из магазина.

Нам было западло поднять бычок,

А своровать – недоставало духа.

Нас выручал один фронтовичок,

Подслеповатый и тугой на ухо.

Он нам давал, бывало, не одну,

И так волшебно звякали медали,

Что нам хотелось завтра на войну,

Хоть мы в глаза войны-то не видали.

А поиграть в нее, задрав портки,

Не позволяла школьная опека.

И мы клевали у него с руки

За гильзой гильзу горького «Казбека».

Так время шло, сжигая каждый час,

Семнадцать лет настало под гитары.

Он почему-то помнил только нас,

Хоть мы свои носили портсигары.

Он закурить нам больше не давал

И потемну в гитарном горлохвате

Ни поперек, ни в тон не подпевал —

Сидел курил, как будто на подхвате.

Скумекать было нам не по уму,

Спросить бы раз – не надо дважды

в реку —

Чего ж так горько курится ему,

Что поделиться хочется «Казбеком»?

В руках его наколочная синь

Нас ни теперь, ни в детстве не пугала.

Нам ничего не стоило спросить.

Но он молчал. А время убегало.

И как-то раз растяпа почтальон

Случайно синий ящик перепутал,

И все, что должен получить был он,

Попало в руки запросто кому-то.

Потом еще кому-то. И еще.

Казенный бланк и текст без кривотолка,

Что он не враг, что он уже прощен.

К тому печать синее, чем наколка.

Потом попало наконец к нему —

Клочком, как этикетка от товара.

Он кашлял в упоительном дыму,

Скрутив в нее табак из портсигара.

Похрустывали пальцы на руке

Вдали от нашей ветреной ватаги.

Есть прелесть, несомненно, в табаке.

Но больше, видно, все-таки в бумаге.

1997 год

НА ШАРНИРАХ

А на шарнирах я пройду

С папиросочкой во рту,

И пусть узнает меня каждая верста.

Вспомню, как за «будь здоров»

Я за пару фраеров

Отбомбил две пятилетки, как с куста.

А нынче выпал день такой —

Я тюрьме махнул рукой,

А еще куда глаза глядят махнул.

Но глядят они туда,

Где в далекие года

Опекал я синеглазую одну.

И было, и было

Мне сладко с ней одной.

Но смыло, но смыло

Время мутною волной.

А нынче выпал день такой —

Жизнь течет опять рекой, —

Надоело мне сидеть по берегам.

Но синеглазая, как сон,

Уплыла за горизонт,

И пойди найди по водяным кругам.

Но было, но было

Мне сладко с ней одной.

Но смыло, но смыло

Время мутною волной.

Я домой вернусь к утру

И на гитаре подберу,

И под это заунывное старье

Пусть почудится рукам,

И гитаре, и колкам,

Как целую ошалевшую ее.

2004 год

НЕ ПРИЗНАЮСЬ

Не признаюсь я ни маме, ни кентам,

Что я маюсь,

Что тюрьма за мной гуляет по пятам,

Не признаюсь.

Затоскую вдруг, возьму да и напьюсь

До упаду —

Понимаю, одного сейчас боюсь —

Что я сяду.

Но если год и два опять —

Это поправимо.

Если три, четыре, пять —

Жизнь покатит мимо.

Шесть, семь, восемь, девять дать —

Будет трудно справиться.

Ну, а если два по пять —

То прощай, красавица!

Обрывал я на гитаре по струне,

Чтоб не ныла.

И шептал мне будто на ухо во сне

Голос милой:

«Не болтайся ты, как фраер, не крутись

В балагане,

А не то, гляди, покатит твоя жизнь

Кверх ногами».

2004 год

НОЖИК

А как наступит год Свиньи,

Прямо я дрожу —

То посадят, а то ли

Снова выхожу.

А в год Козла и Петуха

Если срок дадут,

Значит, точно, до звонка

Пробавляться тут.

Ах, ты ножик, ты мой ножик

Ты не знаешь одного,

Как наш путь судьба положит —

Не изменишь ничего.

В Обезьяний глупый год,

Прямо смех и грех,

Добавляют от щедрот

Срок мне за побег.

А в год, опутанный Змеей —

Хоть руби башку! —

Знаю, сяду за нее,

За зазнобушку.

Ах, ты ножик, ты мой ножик

Ты не знаешь одного —

Красивее дамских ножек

Не бывает ничего.

А в год Собаки вслед собак

Лает просто тьма.

И в другие годы так —

Что ни год – тюрьма.

Что Дракон мне, а что – Тигр,

Если, бля, не врут,

Завтра, Господи, прости,

Новый срок дадут!

2000 год

О ЖЕНСКОМ АТЛЕТИЗМЕ

Не тронь гантели, Клара,

Тебе еще рожать!

Не надо этим марам

В журналах подражать.

Ты, видимо, забыла,

Что «торс» – не значит – «бюст»,

И что избыток силы

Не есть избыток чувств.

Не надо, Клар, железа

И в три обхвата грудь —

К тебе и так не лезут,

Ты это не забудь,

Что в Древнем Риме бабы,

Хоть с гирей не дружны,

Хоть телом были слабы,

Зато в любви нужны.

А ты забыла это

И превращаешь дом

В отвалы вторчермета,

В сплошной металлолом,

Пуляешь эти ядра,

Метаешь молота —

Ах, Клара, нам не надо

Такая красота.

Соседских-то лелеют

И холят мужики,

И все меня жалеют —

Мне это не с руки.

И сравнивают хмуро,

Чуть только подопьют,

Мою с твоей фигурой —

Того гляди, побьют!

А взять твои подруги —

Таким не крикнешь: «Цыц!»

Надень на них подпруги —

Ну, чисто – жеребцы!

Они-то не за мужем,

Им, по всему видать,

Мужик не больно нужен —

Им с гирей благодать.

Меня же балерины,

Неровен час, прельстят —

Хожу, как на смотрины,

Один в Большой театр.

Там насмотрюсь – убиться!

А как приду домой,

Пощупаю твой бицепс —

И весь как неживой!

Ну, что ты за подруга?

Ну, что за красота?

Тебе быстрей кольчуга

Подходит, чем фата.

Чугунная булава

И прочий инструмент.

Ах, Клара, моя Клава,

Прости за комплимент.

Во сне и то нет сладу,

Кидает в дрожь и пот:

Ко мне, как к спортснаряду,

Любимая идет.

В одиннадцать подходов

Берет меня на грудь…

Не дайте стать уродом,

Спасите, кто-нибудь!

1986 год

ПАРИКМАХЕР

Парикмахер модный очень —

С ним вся звездная Москва.

Клюв у ножниц так заточен —

Чирк! – и спрыгнет голова.

Он закрутит, он забреет,

Он закрасит завитки.

Бабы в кресле розовеют,

Голубеют мужики.

Парикмахер – он полдела,

Вслед за ним идет портной.

Он перед мужского тела

Тонко чувствует спиной.

Он пришьет к штанинам рюшки

Да и вежливо – взашей,

Ведь он – Елдашкин, он —

Вафлюшкин

(не без Зайцевых ушей).

Вслед за этой чудной парой

Выступает режиссер —

Он чувак закалки старой,

Он читал про трех сестер.

И про вешалку в театре,

И про маму-Колыму,

Где «дон Педро» «дона Падре»

Не уступит никому.

А в конце всего такого

Голубой экран ТиВи

Вам покажет голубого

Прямо в розовой крови.

Заикаясь и робея,

Пресса вденет в эполет.

Я один не голубею.

Потому в экране нет.

1995 год

ПЕРСОНА ВНЕ ЗАКОНА Депутатская застольная

Мне десять лет вчера чуть было не впаяли.

Но в этот раз бессилен был закон.

А ну, сисястая, станцуй нам на рояле!

А ну, губастая, подуй нам в саксофон!

И ты, пархатенький, на скрипке

постарайся —

Здесь не Америка, здесь могут

не простить —

Сыграй про Мурку нам, да чтобы в темпе

вальса,

Да со стаканом к нам не вздумай

зачастить.

Ведь я персона вне закона —

Моей стране за то большая честь.

Я как звезда без небосклона:

Закона нет. А я-то есть.

Столица спит. А по столице мчится

Автомобиль с огромным синяком.

Я депутат. Со мной такого не случится,

Чтоб я на нем поехал прямиком.

Пускай другим сирены горлохватят,

И пусть другие прячутся ползком.

А ну, сисястая, присядь к нам на шпагате!

А ну, глазастая, моргни одним глазком!

Ведь я персона вне закона —

Моей стране за то большая честь.

Я как звезда без небосклона:

Закона нет. А я-то есть.

Я депутатом стал за три вагона водки —

Электорат бегом бежал голосовать.

А ну, сисястая, возьми, вот, на колготки!

А ну, губастая, кончайте баловать!

И ты, менток, и эти, в штатском рожи,

Что мне в стакан подходите глядеть,

Я вас узнал! И вы танцуйте тоже,

Когда я вам с эстрады буду петь.

Ведь я персона вне закона —

Моей стране за то большая честь.

Я как звезда без небосклона:

Закона нет. А я-то есть.

1996 год

ПЕСНЬ О ЧЕСТНОМ МЕНТЕ

От этой чудной танцовщицы,

Что стоит денег целый куш,

Мог без ума всю ночь тащиться

Видавший виды «Мулен Руж».

Видавший все на свете Брайтон,

Не шибко падкий до чудес,

Салютовал бы ей «ол-райтом»

И многодолларовым «йес»!

Но это дело было в Сочи,

Что далеко не зарубеж,

Где в ресторане каждый хочет

К ее ногам и даже меж,

Где в кипарисовых аллеях

Макушки щупают луну,

И сатана с вечерним клеем

Наклеит чью-нибудь жену.

И надо ж было так случиться,

Что очутилась она там

Непревзойденной танцовщицей

И в телесах не по годам.

Был стан и нрав ее раскован —

Сравнить бессилен комплимент —

Такой, что даже участковый

Зашелся страстью, хоть и мент.

Ее он в серебро и злато

Мечтал всю доверху одеть,

Но на ментовскую зарплату

Позволить мог одну лишь медь.

Он не имел для встреч квартиры

С медвежьей шкурой на стене

И ненавидел рэкетиров

За это тихо и вдвойне.

Что в этом случае, известно,

Мужчина должен предпринять.

Но он был мент, к тому же честный,

И на мундир не смел пенять.

Он рисовал в себе картины:

Что вдруг маньяк ее «пасет»,

Что вдруг пристанут к ней кретины,

А он увидит – и спасет!

А вдруг она согласна будет

Сейчас же двинуть под венец?

Она ж – кабацкая! В ОРУДе

Узнают только и – конец!

Прощай, участок и карьера,

Зарплата, пенсия и власть.

Подумать, так на какого хера

Такая свадебка сдалась.

А вдруг она на самом деле

Согласна будет – за любовь?

Ой, донесут в политотделе,

Моментом высосут всю кровь!

Там только ждут. Там только рады.

Там только ищут, кто – кого.

А ножки все-таки что надо.

И остальное – ничего.

И в час, когда цикады пеньем

Чаруют мир, как скрипачи,

Порвался трос его терпенья,

И он настиг ее в ночи.

И он сказал: «Прошу придурком

Меня не счесть. Вот документ.

Хотите стать второю Муркой,

Ловить преступный элемент?»

Она сказала: «Ради бога,

Мой государственный амур!

Я с вас возьму не так уж много —

Со скидкой, в общем-то, на МУР…»

И здесь, на самом интересном,

Я чуть вам, братцы, не соврал:

Ведь он был – мент. К тому же

честный.

И он ее арестовал.

1988 год

ПЕСНЯ О ПРОФЕССИИ ДРЕВНЕЙ

А намедни приехал ко мне своячок —

Деревенский, простой, от сохи мужичок.

Прикупить, пригубить, приобуться —

одеться,

Да на баб на живых, городских

наглядеться.

Я в делах позарез, по кадык был,

И от дел своих сбежать не мог никак.

Он в затылке почесал: мол, куды мне?

Я по горлу постучал: мол, в кабак.

И пошел он. Душою и помыслом чист.

Улыбнулся ему на всю сдачу таксист.

За пятерку вошел, за червонец разделся,

А за два фиолетовых так разговелся!

Что оркестр взыграл за десятку

Рок-н-ролл с переходом на гопак.

И ударил Василий вприсядку —

Он был пьяный немножко дурак.

Загудело в нутре у него. От и до.

И почуял Василий в себе Бельмондо.

Замахнул и пошел, как в селе

на смотрины,

Ухватить, чтоб была, эх, не хуже Сабрины!

Но сказали экзотические телки:

– «Катерину», дядя Вася, приготовь.

(Что таить: на селе секс-потемки,

Засвети – просветим за любовь!)

Уронил потолок штукатурку в фонтан.

Заорали ему: «Ты вприсядку – вон там!»

Зазывали его две грудасто-плечистых.

«Рус, давай!», – ободрял пьяный хор

интуристов.

Две девчоночки сквозь фирменные

шмутки

Засветили ему прелести в дыму,

И спросил он их: «Вы, правда,

проститутки?»

И тогда они ответили ему:…!

…………………………………………..

А когда всю посуду собрали в мешок,

Сквозанул из Василия нервный смешок.

Выводили его как угонщика судна.

И вздохнула одна: «Деревенскому

трудно…»

И помчал автоспецмед по столице,

Где маникюром не скальпированный чуть,

Он спросил еще: «Дадите похмелиться?»

И заплакал в протокол: «Домой хочу-у-у…».

Вот вам песня о профессии древней

И о сращивании города с деревнй.

1988 год

ПОЙМАЛИ ВОРА!

Права консьержка. Дробью из бердани

Меня бы гнать задолго до того,

Как я пришел на ваше на свиданье

И долго бил влюбленного его.

Твой кавалер с того балдел —

На фартук новый твой глядел.

А я – с груди и ножек.

Твой кавалер тебе носил

Конфеты или апельсин.

А я – табак и ножик.

Права соседка. Дворник полоротый —

Во всем злодей не меньше моего —

Не углядел, как я через ворота

Взашей погнал влюбленного его.

Твой кавалер пропеть был рад

Тебе в ночи сто серенад —

На скрипке – шит не лыком.

А я восьмеркой на семи —

Враг школы, дома и семьи —

А-ля гоп-стоп со смыком.

Прав дворник был. К шпане и хулиганам

Имеет страсть пай-девочек душа.

И хоть я рос смышленым мальчуганом,

Я в тех делах не смыслил ни шиша.

Твой кавалер из темноты

Кидал в окно твое цветы.

И точно – докидался!

И как-то раз, когда темно,

Я сам себя швырнул в окно

И как-то там остался.

Ах, этой женской логики причуды —

От них одни волненья и беда.

Она меня спросила: «Ты откуда?»,

Хотя спросить бы надо: «Ты куда?»

А кавалер твой выл: «Люблю-ю…»,

Он обещал залезть в петлю —

Так грустно ему было.

А я в ответ ему на вой

Швырнул веревки бельевой.

А ты швырнула мыло.

И света нет. И дворник пьян.

И я, безгрешен, окаян,

Влетел в окно, как ворон.

Судьба играет в поддавки,

И нежных, нежных две руки

Поймали вора!

1989 год

ПОТЕРПЕВШАЯ

Гулял я ночами по Выборгу

И ножичком лихо играл,

И грабил не всех, а по выбору,

И даже не все забирал.

В слезливой балтийской туманности

Я плавал как рыба в воде.

Я был сердобольный до странности.

И это учли на суде.

Сидел я на лавке занозной

И годы считал наперед,

А злой прокуроришка слезно

Просил: меня – только в расход.

Кричал, мне эпитеты вешая,

За все несусветно кляня,

И только одна потерпевшая

Глядела с тоской на меня.

Я вспомнил ее и очкарика,

Который годился в отцы.

Я встретил их возле фонарика

И сразу же взял под уздцы.

Она улыбнулась загадочно,

А этот давай голосить,

И я ей сказал, что припадочным

Нельзя дорогое носить.

Без крови, без травм и без выстрела

Оставил он лишнее мне,

Его пожилого, но быстрого

Я слышал вдали в тишине.

Она ж, удивленная фортелем,

Смутившись в какой-то момент,

Сказала: «Вы все мне испортили.

Хороший сорвался клиент!..»

Курила, от холода охая,

Шубейки крыла запахнув,

Красивая и одинокая —

Такую как бросишь одну?

А дома малец и не топлено,

И угол дрянного дрянней,

И все, что по жизни накоплено,

Одето сегодня на ней.

Платок весь слезами просолится,

Окурок умрет на ветру.

И стало мне горько и совестно,

Как будто чужое беру.

Как будто совсем не кричали здесь,

И я, на другое клоня,

Сказал: «Вы напрасно печалитесь —

Считайте клиентом меня».

Порушил мне воспоминания

В тот миг горлохват – прокурор,

И я пред высоким собранием

Вставаньем почтил приговор.

В браслетах, но носа не вешая,

Стоял – я сидеть не спешу.

Сидела одна потерпевшая,

Шептала: «Я вам напишу…»

1995 год

ПРИСКАЗКА

В темных переулках, где

рассказывали сказки,

И в них очень верила

окрестная шпана,

Жизнь моя помчалася,

как с горочки салазки —

Вовремя не спрыгнул —

и случилась мне хана.

И приснилось мне в дыму

тюремного кошмара,

Будто я вернулся в эту

молодость мою.

А еще приснилась мне

моя гитара,

И с ней, по старой памяти,

я присказку пою.

«А как на улице одной

Жил да был один блатной:

Срок мотать и все – мотать —

Ах, век свободы не видать!

А как на улице одной

Жил да был один блатной.

Он – в тюрьму, и все —

в тюрьму,

А кто блатнее не пойму».

Зря тогда красавица

состроила мне глазки —

Я им не поверил,

как не должен верить вор.

И она осталась навсегда

в далекой сказке,

Там, куда не пустит

заколюченый забор.

Там, где тополя

весной роняют перья,

Где я за ней бегом,

на вдохе их ловлю…

А потом проснусь и

кованою дверью

Наотмашь захлопну

эту молодость мою.

«А как на улице одной

Жил да был один блатной —

Воровал – не воровал,

А потихоньку блатовал.

А как по улице одной

Шел за девушкой блатной,

Он – за ней, и я – за ней, —

А в этом деле я блатней».

А может так случится,

что и эту дверь откроют

И выведут в рубахе

цвета белого белей.

И опять по памяти

прогонят перед строем

Ряженых в парадное

белых тополей.

А дни замрут на стенах,

перечеркнуты крестами,

А в конце – квадратик из

непрожитого дня.

Значит со свободой

поменялись мы местами,

Значит эта присказка будет

про меня.

2004 год

РОЖИ

Я работал музыкантом

В самом шумном кабаке.

И какой-то фраер с бантом,

С толстой денежкой в руке,

Нам сказал, что мы не гожи,

Не оркестр мы, а сброд.

Я ему ударил в рожу,

И мне дали сроку год.

Я сидел, как демон в клетке,

Молодой и полный сил.

И дни, как капли из пипетки,

Я давил, давил, давил.

И мечтал, когда опять я

Заявлюсь к себе в кабак

В виде крестного распятья.

Только вышло все не так.

Все же лагерь, он есть – лагерь.

Объяснять мне не с руки,

Что не все в нем – бедолаги,

Что не все в нем – мужики.

Активисты есть в нем тоже.

И был один такой сексот.

Я ему ударил в рожу,

И мне еще впаяли год.

Был еще менток-начальник —

Нет ни слуха, ни ума.

Он сказал: «Что год не чалить?

Год – курорт, а не тюрьма!»

Он сказал, что чем-то схожий

Я для общества с прыщом.

А я ему ударил в рожу,

И мне добавили еще.

И вот сижу, как демон в клетке,

Табаком себя травлю,

И дни, как капли из пипетки,

Все давлю, давлю, давлю…

И мечтаю, что я в раже

В кабаке глотну фужер.

Ну, когда, когда, когда же

Рожи кончатся уже?

2002 год

РОЗА

Он Розочке пальтишко подавал,

Мотивчик негритянский напевал.

И Роза, гордость нашего квартала,

Ему, кажися, тоже подпевала.

А мы ее спросили: «Ты куда же?»

Она на нас не оглянулась даже.

А этот нас улыбкой ослепил:

Мол, дескать, эту Розу я купил!

Кого купил ты, сука?! Ты знаешь ли о том,

Что бляди – это тоже часть народа?

Ты плавай там, где сухо, крути быстрей

винтом,

Пока тебя не сделали уродом!

Он кое-что кумекал в матерках.

Он Розочке подал не тот рукав.

А Розочка с него за сто зеленых

Не отводила глазонек влюбленных.

А мы ему сказали: «Эта леди

С тобой за сто зеленых не поедет.

За сто зеленых – это просто смех!»

А он сказал: «Я покупаю всех!»

Кого купил ты, сука?! Ты знаешь ли о том —

Жиганская душа не продается!

Нам если надо будет, мы все и так возьмем —

У нас экспроприацией зовется!

Он нервно так резиночку жевал,

Кошмарно это все переживал,

Но стрелочка на часиках вертелась,

И очень-очень Розочку хотелось.

И дрожь его на этом прошибала.

А тут еще вмешался вышибала.

Он слово ему на ухо сказал

И Розе ниже пупа показал:

Кого купил ты, сука?! Ты знаешь ли о том —

У нас и так в стране проблема СПИДа!

А-ну, давай отсюда! А-ну, крути винтом!

А ну-ка, делай быстро ноги, пидор!

1989 год

С КРАСАВИЦЕЙ В ОБНИМКУ

Одевался модно, броско,

Когда был я молодой.

Я носил штаны в полоску,

А полоски были вдоль.

И когда я очень просто

Угодил на долгий срок,

Дали мне штаны в полоску,

А полоска поперек.

Ах, спасибо фотоснимку —

Я на нем во всей красе.

Я с красавицей в обнимку

На песчаной полосе.

Не вернуть – разбейся в доску —

Это время хоть на час,

Где мне светлая полоска

Выпадала через раз.

Где мне белые ботинки

После черненьких штиблет?

Где брюнетки? Где блондинки?

Через раз их больше нет.

Ах, спасибо фотоснимку —

Я на нем во всей красе.

Я с красавицей в обнимку

На песчаной полосе.

1995 год

СВАТОВСТВО ЖИГАНА

Благороднейший папаша,

А я вот что вам скажу:

Нет, я не порчу дочку вашу,

Я просто близко с ней дружу.

И напрасно черной сажей

Вы рисуете беду —

Пускай она сама мне скажет:

«Вам уходить». И я уйду.

Три дня в неделю я хочу, не реже,

Встречаться с ней и щупать ваш уют.

Пока я с ней, вас не зарежут,

Не рэкетируют!

Зря кричите вы, мадамы,

Не гофрируйте лицо —

Я к вам хожу не за приданым,

А чтоб примерить ей кольцо.

Зря сучите вы ногами,

Я здесь не для куражу.

Я к вам хожу не за долгами,

А за взаимностью хожу.

А ваш прием меня безбожно ранит,

Здесь про меня вам на ухо поют.

Но я уйду – и вас ограбят,

И всех снасилуют!

Зря вы прячете за шторой

Ваше милое дитя —

Я не хочу в окно к ней – вором,

Хоть это делаю шутя.

Ну, ответь же, моя прелесть,

Что шептала мне в усы —

А то они здесь мелют ересь

И не туда суют носы.

А ваш прием меня безбожно ранит,

Здесь про меня вам на ухо поют.

Но я уйду – и вас ограбят.

И в подоле вам принесут.

1991 год

СИНИЕ ГЛАЗА

Вы мне повстречались знойным летом,

Задержались миг и – с глаз долой.

Двинул в челюсть мне Амур кастетом

И пырнул под сердце мне стрелой.

Голова висит в стакане,

Не видать вокруг ни зги.

И душа – как на аркане —

Нарезает к вам круги.

Синие глаза, волосы соломой,

Я вам расскажу радостную весть:

Я купил цветы, я стою у дома

И надеюсь, вас я повстречаю здесь.

Лето отгремело жаркой битвой,

Осень зашептала в камыше.

Полоснул Амур по сердцу бритвой

И зажег пожары на душе.

Голова с потухшим взглядом,

В мыслях звон и свистопляс.

Неужели снова сяду,

Так и не увидев вас?

2005 год

СКАЗКА О КОЗЛИКЕ

Жил у бабушки козлик неброский,

Был облезлый, хромал и болел.

Не взгляни на него Кашпировский —

Безусловно, давно б околел.

Но взглянул на него он из теле —

Лишь глаза к переносице свел,

Как почувствовал жжение в теле

И подернулся шерстью козел.

Поглядел дядя Толя суровей,

Меж зрачками сверкнула дуга,

И сейчас же с приливом здоровья

Укрепились козлячьи рога.

Затвердели козлячьи копыта,

Залоснились от жира бока,

И проблеял козлище сердито:

«А подать мне сюда Чумака!»

И сейчас же, как будто с привязи

Посрывались, не чуя удил,

Полетели флюиды на мази,

И поток их козла зарядил.

И без крика, скандала и шума

Улыбнулся светло козелок,

И сказал: «Не мешало бы Джуну.

Собирает пускай узелок».

Эх, чего же тогда не взбесил их

Беспардонный козлиный нахрап?

Залечили его с полной силой

Безо всяких примочек и трав.

И расставшись с телесною мукой

С их гуманной и легкой руки,

Прогнусавил он следом: «А ну-ка,

Подавай человечьи мозги!»

Святый долг – Гиппократова клятва.

По святой простоте, не со зла,

Под мозги человечьи ребята

Зарядили мякину козла.

И запрыгал козел, заторчался,

Поумневший, проблеял: «Ура!»,

Снес ворота и в люди умчался

Навсегда из родного двора.

С той поры он живет – то, что надо!

Мир почуяв мозгой наконец,

Он теперь человечее стадо

Заряжает мозгами овец.

Обучает их разным коленцам

При посредстве заряженных слов.

Обращаюсь ко всем экстрасенсам:

«Никогда не врачуйте козлов!»

1989 год

СЛАВА БОГУ, ЗА ЗАБОРОМ

Слава Богу, за забором

Был не долго я —

Шесть годков промчалось скоро,

Вслед не охая.

Я иду, дымлю сигарой

И плюю в дорогу.

Я откинулся не старый.

Слава богу!

Письма в руки мне носили

Кумы-клоуны.

В них листки в дожди косые

Разлинованы.

Перемараны цензурой —

Зря клялась девчонка та.

В них любовь цензурой-дурой

Перечеркнута.

Лучший лагерный художник

В краски броские

Рисовал портреты-рожи

Все ментовские.

Если б карточка была,

Я б портрет изладил

Той, которая ждала,

В Север глядя.

Ты мне, дядя-вертухай —

Грива сивая —

На прощанье помахай

Справкой-ксивою.

Я пойду, тряхну гитарой —

Баб на свете много.

Я откинулся не старый.

Слава богу!

1997 год

ТАНЦУЙТЕ, ДЕВОЧКИ

А ну-ка, девочки – на то вы и кордебалет —

Станцуйте нам местами выпуклыми хором.

Танцуйте, девочки. Я не был здесь так много

лет —

Ушел на миг всего, а возвратился так нескоро.

Под ваши каблучки и под вагонный перестук

Летела жизнь и набирала обороты.

Танцуйте, девочки. В любой из вас я вижу ту,

Что без моих цветов в чужих цветах искала

что-то.

Не мешайте.

Я хочу запастись наперед.

Не лишайте.

Жизнь и так у нас их отберет.

А ну-ка, девочки – на то вы и кордебалет —

Станцуйте так, чтоб на свече металось

пламя!

Танцуйте, девочки. Пусть вечер будет как

куплет —

Сегодня мы споем, а завтра – то же, но не

с нами.

Как на душе сверчки, скребут смычки мотив

простой.

И я пою. И как хочу, и как умею.

Танцуйте, девочки. Но пусть останется у той

Гитара пыльная с печальным бантиком

на шее.

Не мешайте.

Я хочу запастись наперед.

Не лишайте.

Жизнь и так у нас их отберет.

1994 год

ТРАКТАТ О ДУРАКАХ

Ручку мну до боли в кулаках,

Хочется писать о дураках.

Жил, водился, изводился как

Чистый и непуганый дурак.

Разнесчастна дуракова жизнь —

Умных опиши, хоть запишись.

Дураков – ни-ни! – попробуй тронь,

Дураки, они имеют бронь.

Помню, встарь схлестнутся дураки

И с трибуны чешут языки.

Шпарят без запиночки с листка —

Любо посмотреть на дурака.

А потом ударятся в хлопки —

Очень уважали дураки,—

Бьют в ладоши аж до синяка —

Во мозоль была у дурака!

А захочет кто не по листку —

Главному доложат Дураку.

– Выяснить немедля, кто таков! —

И напустят полудураков.

Подцепить, да чтоб не слез с крючка,

Малого запустят дурачка —

Эти были малые ловки, —

Даром, что считались – дураки.

Выяснили: этот самый фрукт

В стильный наряжается сюртук,

Без «текстильшвейторга»-ярлыка,

Чем, конечно, ранит дурака.

И тотчас большой дурацкий хор:

– «Негодяю мы дадим отпор!

Запретить заморские портки,

Раз не носят это дураки!»

И собранье, выкатив глаза,

Все – стоймя, двумя руками – за!

– Да, пора посбить им каблуки,

Всех – в ремки, и – марш на Соловки!

Да в дорогу надавать пинков —

Дольше будут помнить дураков —

И держать до самого звонка,

Чтобы стал похож на дурака!

В общем, стали численно крепки

И зажили крепко дураки.

Стали даже каждый стар и млад

На свой лад вносить научный вклад.

И пошли несметные труды

О целебных свойствах лебеды,

И корову дергать за соски

Втрое чаще стали дураки.

Но в три раза больше молока

Не текло на душу дурака.

И запил тогда в большой тоске

Алкоголь дурак на дураке.

И пошла их жизнь хромым-хрома,

И пришло к ним горе от ума,

И ученый ихний умный весь

Кликнул: «Братцы, это же болезнь!

Вроде СПИДа или трипака —

Коллективный вирус дурака!

А коли так, дела наши плохи,

Разбегайтесь, братцы-дураки!»

И пошел меж ними сброд и смут,

Притащили дурни свой талмуд,

И искали, где же та строка,

Выяснить, как лечат дурака?

Но в талмудном ихнем том труде

Про «лечить» не сказано нигде.

В нем про «Счастье на вовек веков

Для счастливых равных дураков».

А в конце приписка от руки:

«Надо верить. Если дураки».

1985 год

ЦВЕТОЧКИ

Она цветочки продавала —

Простые радости земли.

А жизнь моя была – букет из серых

дней.

Тянуло, как из поддувала

Меня на подвиги мои,

И повстречались как-то раз глазами

с ней.

В душе шипели будто кобры

Денечки прежние мои,

Я покупал ее цветы и говорил,

Что я в душе разбойник добрый

И что течет в моей крови

Огонь красивей тех цветов, что

подарил.

Ах, эта жизнь – как книга с полки,

В которой вырваны всегда

Страницы глупостей больших и темных

дел.

Их не выводят, как наколки

И не теряют, как года,

И как по-новой не пиши – слова не те.

Я говорил ей это с чувством,

Хоть по долгам не заплатил,

Что жизнь выходит напрямки, и —

хорошо.

И только дождь урчал о грустном,

Когда в него я уходил.

А утром лязгнули замки, и срок пошел.

Я ваше одиночество

Попробую убить,

Мне с вами вечер хочется побыть.

Я отступать бессилен,

Пойдемте обнявшись —

Букета нет красивее, чем жизнь.

2004 год

ЧАСЫ С РУСАЛКОЙ

Шалманом подгребли. Шалманом навалились.

И выволокли так, как волокут в расход.

И часики мои в тот миг остановились.

И время для меня остановило ход.

Постойте, дайте, дайте попрощаться,

Я на свободе не был и трех дней,

Пока колесики на часиках пылятся,

Позвольте с ней,

Позвольте с ней,

Позвольте мне, я попрощаюсь

с ней.

Чтоб злое время не тащилось катафалком,

Гоню быстрей – но стрелочкам видней.

И только хитро ухмыляется русалка,

Когда на ней,

Когда на ней,

Когда все стрелки сходятся на ней.

Ах, часики-котлы —

С русалкой циферблат, —

Им срока моего не изменить.

Две стрелочки-стрелы

Кружатся наугад

И места не найдут, когда звонить.

Русалка та не ведьма и не дура —

Тюремный гений чистой красоты, —

В ее глазах горят огнем понты Амура —

Судьбы моей,

Судьбы моей,

Судьбы моей корявые понты.

2004 год

ЧУЛОЧЕК

Вышел я из метро и пошел

по центральной дороге,

И случайно в толпе уронил

свой большой кошелек.

А как поднял глаза, увидал

эти самые ноги

И я понял, что нету на свете

красивее ног.

Чулочек расписной —

Такой не спрясть ни в жисть,

А я насквозь блатной,

Вчера откинувшись.

Я сказал ей слова, и она

улыбнулась мне мило,

Как должна улыбаться однажды

злодейка-судьба.

И внутри у меня что-то больно

и сладко заныло,

И в мозгах приключилась какая-то,

прямо, стрельба.

Чулочек был на ней —

Глаз прямо не отвесть,

А я блатных блатней,

На пантомимах весь.

И пошел я за ней и глядел, и глядел

ей тайком в полу,

И она повела меня так, как

проводят слепых.

И когда чем-то твердым в парадном

мне дали по кумполу,

Эти милые ножки изящно мне

пнули под дых.

Чулочек был цветной

И фраеров – лишка,

А я, насквозь блатной,

Взял их на перышко.

И сирены вокруг, и огни замигали,

как в цирке.

А потом, как обычно, что даже

рассказывать лень.

Но когда я шагал коридором

знакомой Бутырки,

Вспоминал почему-то лишь этот

сиреневый день.

Чулочек тот смешной,

Что по ноге – плющом.

И я такой блатной —

На 10 лет еще.

2003 год