Симфонии двора (сборник)

ЗАПИСКИ

Она мне писала не письма —

Записки в конвертах смешных.

И осень мне поступью лисьей

Носила, как золото, их.

Семь строк без ошибки-помарки,

Кружавых, как вальс на балу.

И клеила мне вместо марки

Помадный большой поцелуй.

Ах, записки, запи-записочки

От девчонки – от кисочки.

Ах, журавлик бумажный, какой

ты смешной!

Ах, записки, запи-записочки

От девчонки – от кисочки.

Я закрою глаза – и он снова

кружит надо мной.

Линейки косые, как дождик,

В них строчки размыть не смогли.

Летает журавлик, как может,

С ладони ее до земли.

И что-то еще между строчек

Не может мне в голос прочесть,

Но хочет из неба, так хочет

Мне бросить хорошую весть.

Ах, записки, запи-записочки

От девчонки – от кисочки.

Ах, журавлик бумажный, какой

ты смешной!

Ах, записки, запи-записочки

От девчонки – от кисочки.

Я закрою глаза – и он снова

кружит надо мной.

1997 год

КАТОРЖАНСКИЕ БАЙКИ

Каторжанские байки.

Пойдут – только за душу тронь.

Как искра на фуфайке:

Подуй – превратится в огонь.

Ничего не напорчу.

Уколет, но не перевру.

Расскажу – переморщусь,

А значит, еще поживу.

Каторжанские байки.

В электричке хрипит инвалид.

Как по карточке-пайке

Та гармошка болит и болит.

Христа ради не дали,

Так хоть гляньте глазком:

На фуфайке медали —

Разве можно ползком?

Папиросный дым колкий,

Портсигар-гроб – поминки по нем.

Родословных наколки:

От души получилось – синё.

Беспризорник-культяпка

Воробьем, как на шухер – на дверь.

Это что же, твой папка?

Да, слабо распознать вас теперь.

Наваждение сучье!

Горло лопнет гармонье сейчас.

Я сыграл бы вам лучше,

Да такое играется раз.

– Чай, бредешь не в Клондайке!

Опупел, пассажиров будить!..

Каторжанские байки.

Остановка. Пора выходить.

1997 год

МЕДСЕСТРИЧКА

Медсестричка – украшенье лазарета —

Пела песенки, иголками звеня.

А моя, казалось, – всё.

А моя, казалось, – спета.

И она одна лишь верила в меня.

И не хворь меня терзала, и не рана.

Не проросшее на памяти былье.

Не тюремная тоска.

Не пропитая охрана.

А глаза большие добрые ее.

Завтра лето. Впрочем, то же, что и осень.

Моет крышу лазаретного дворца.

Мне до первого птенца

дотянуть хотелось очень,

Что, бескрылые, горланят без конца.

И не повести мне в душу, не рассказы,

И не байки про чужое и свое.

Не гитарные лады,

не приметы и не сглазы,

А глаза большие добрые ее.

Отлетает в небе пух – на синем белый.

Помету его в оконцах, как малец.

Мне на утро ни одна

никогда еще не пела.

Мне за всех отпел и вылетел птенец.

Завтра лето, завтра гулкая карета

Хлопнет дверью и меня уволочет.

Медсестричка, ангел мой,

украшенье лазарета,

Спой мне песенку свою через плечо.

1996 год

НОЧЬ НАВЫЛЕТ

Ночь навылет звездой протаранена,

И юродствует выпь.

Вот она, бела света окраина —

Топь, в какую часть света не выйдь.

Безворотки тенями сутулыми,

По цепи кашель-хрип.

То земля желваками над скулами,

То вода сапогами навсхлип.

Небо. Нет, шкура волчья, облезлая —

Ляг – раздавит свинцом.

Все мы здесь – босиком вдоль

по лезвию,

Оболочки с живым холодцом.

Это здесь след проклятия вечного

Вбит, распластан, распят.

Боль Руси, шрам искусства заплечного,

Вот он, здесь – от макушки до пят.

Охраняют столетние вороны

В землю вогнанных здесь.

Номерные кресты на две стороны,

Цифры – судьбы, забитые в жесть.

Сколько ж их, пооблепленных каркалом,

Из болот проросло,

Отхромало и кровью отхаркало

Перед тем, как на палку – числом?

Из шеренги понурых, остриженных —

Вот и я, безворотка мала.

На кострищах болотных,

повыжженных —

Недотлевшая угли-зола.

И глаза. Это все, что из облика

Мне к улыбке былой.

Остальное дымит и, как облако,

Улетает мертвецкой золой.

В этом рубище, впрямь, на преступника,

Как две капли, похож.

Мне, как всем, нет иного заступника —

Мат площадный, да кнопочный нож.

И в бараке с повадками лисьими

Сон мой – каторжник-вор —

Совершает побеги за письмами

Далеко за колючий забор.

В долгий путь, что не верстами мерится,

Как зловонная топь —

То погаснет, то снова засветится —

Через ночь, через душу – навзлобь.

Беспримерный в своей испоконности,

И охота блажить:

Нет на свете страшнее законности,

Чем законность святая – дожить!

1986 год

ОБО МНЕ И СЛОЖАТ ПЕСНЮ

Обо мне и сложат песню,

Скажем, например,

Так уж точно околесню

На блатной манер.

Два притопа, три прихлопа,

Три аккорда в ряд —

Под такие вся Европа

Пляшет, говорят.

Да припутают при этом

Девок и тюрьму —

Раз уж был блатным поэтом,

Подставляй суму.

Ярлыков-то в жизни разных

Я переносил,

Не досталось только красных.

И за то – мерси.

Не кричал – глаза навыкат:

– Родина моя!.. —

А любить ее привык, вот,

Мудро, как змея.

В пустобрешной голосильне

Брезговал дерзать.

Я лечил ее посильно,

Как больную мать.

А за это «опекуны»,

Сев на сундуки,

Рвали мне лекарства-струны

И – на Соловки.

Ну, да я душой пошире,

Я прощаю их —

Помнят пусть о дебошире,

«Осквернявшем стих».

И когда из бронзы-стали

Их повалят род,

Выше всяких пьедесталей

Станет эшафот,

На котором я не в камне

Выбит-изваян,

Расплодился, нет числа мне,

Вечный, как Боян.

А вокруг, мне ниже пупа

Ихни бюсты-вши.

Мать-История не глупа,

Так и порешит.

1984 год

ОЖЕРЕЛЬЯ МАГАДАНА

Пробил час. К утру объявят глашатаи

всенародно —

С опозданием на полвека – лучше все ж,

чем никогда! —

«Арестованная память, ты свободна.

Ты свободна!»

Грусть валторновая, вздрогни и всплакни,

как в день суда.

Стой. Ни шагу в одиночку, ни по тропам,

ни по шпалам.

Нашу пуганую совесть захвати и поводи

В край, где время уминало кости

Беломорканала,

Где на картах и планшетах обрываются

пути.

В пятна белые земли,

В заколюченные страны,

Где слоняются туманы,

Словно трупы на мели.

В пятна белые земли —

Ожерелья Магадана,

В край Великого Обмана

Под созвездием Петли.

Это муторно, но должно: приговор

за приговором —

С опозданьем на полвека – приведенный

отменять.

Похороненная вера, сдунь бумажек лживых

горы —

Их на страже век бумажный продолжает

охранять.

В них – как снег полки на муштре – топчут

лист бумажный буквы,

Выбивая каблуками бирки, клейма,

ярлыки.

А кораблики надежды в них беспомощны

и утлы,

Их кружит и тащит, тащит по волнам Колым —

реки.

В пятна белые земли,

В заколюченные страны,

Где слоняются туманы,

Словно трупы на мели.

В пятна белые земли —

Ожерелья Магадана,

В край Великого Обмана

Под созвездием Петли.

1986 год

ОСВОБОДИЛСЯ

– Хватит сидеть в тюрьме, выходи! —

Проговорил мне начальник так

ласково, —

Джина и то отпустил Алладин,

А что не вернешься в бутыль – верю

на слово.

И вот он, шумит, вокзал, вот вагон,

Только окошечки не зарешечены.

Только садиться не надо бегом

И проводница годится мне в дочери.

Вот этот город. А ты кто такой?

Как вороные сюда тебя вынесли?

Можешь деревья трогать рукой —

Их не узнаешь, они уже выросли.

А за деревьями дом. А в нем она.

На пианино бренчит, и – небеса в душе.

Может, засветятся окна с темна,

Может, одна и все также не замужем.

Пару шагов во двор – вот и дружки.

Истосковались, поди, а толку ли?

Ни рылом, ни нюхом – тюремной

тоски,

А разрисованы все наколками.

Каждый второй постарел, поседел,

А остальные толстеют от лени.

И хоть никто из них не сидел,

Ботают лучше меня, да по фене.

Значит, ударим в лады – в них ведь

бьют.

И все заискрится бокалами пенными.

И спляшут они, и подпоют

С голыми, голыми, голыми стенами.

А напоследок еще вина —

Озеленить на душе проталины.

И позвонить. А трубку возьмет она.

И скажет в сердцах: «Не туда попали

вы».

Освободился, освободился —

Воля упала с неба в суму.

Словно влюбился, снова влюбился.

Только в кого, не пойму.

2002 год

ПОЛУДУРОК

Скорый поезд черной сажей

Мажет небо, возит урок.

«Ах-ха-ха!..», – им бодро машет

Привокзальный полудурок.

Он блаженный, он свободный,

Машет бодро грязной лапой —

«Ах-ха-ха-ха!…», – непригодный

Для суда и для этапа.

И меня когда-то так же

Решеченная карета

По бумажке с черной сажей

Впопыхах везла из лета.

По бумажке-приговору,

Огоньки в окне свечные.

Ах-ха-ха! Бежать бы в пору,

Да собаки не ручные.

И меня ждала в постели,

Кудри белые просыпав,

Но колеса вдоль свистели,

Одурев от недосыпа.

И, казалось, в сон сквозь сажу

Кудри белые как ватман, —

Ах-ха-ха! – войдут и скажут:

«Выходи, тебе обратно».

Но тонули в сером утре,

Где рассвет совсем не розов,

И желтели эти кудри

На нечесаных березах.

Сквозь вокзала закоптелость

Полудурка взгляд кристальный.

Ах-ха-ха! Как мне хотелось

Поменяться с ним местами

1998 год

САМОСТРЕЛ

Вчера на самострел пошел вышкарь —

Не выдержал мороза мальчик с юга.

За пулей вслед пороховая гарь

Влетела в кость ему быстрей испуга.

Ах, как бы грел его тулуп,

Постой он в зековской телажке,

Да чтоб с утра не масло и не суп,

А черпачок перловой кашки.

С беспомощностью мамина сынка

Он дернул спуск, не видевший на юге,

Как пашут, чтоб не вымерзнуть, зека.

Как на морозе трескаются люди.

Ему полгода отстоять —

И улетай щеглом из клетки.

Ему, ведь, – жить. Нам – выживать.

Ему – года. Нам – пятилетки.

Без часового вышка – просто блеф.

Придет другой. Тот в рай добудет

пропуск.

Замерзнет он – в запретку кинет грев,

Покличет: – эй!.. – пальнет и съедет

в отпуск.

Обмоют лычку землячки.

– Пока я жив, учитесь жить, салаги.

………………………………………………….

Под вышкой грев. Голодные зрачки.

И кто-нибудь пойдет. На то и – лагерь.

1989 год

СЕРЫЕ ЦВЕТЫ

Нет ничего печальней воркотни

Продрогших сизарей тюремных

На крышах, на подворьях западни,

Когда встречают день в заботах бренных.

Нет ничего печальнее глядеть,

Как прыгают над хлебной коркой.

И долбят, долбят клювом эту твердь —

Сухарь казенный, черный и прогорклый.

Нет в мире сиротливее двора

И вечней серых постояльцев,

Носящих серость крыльев и пера

За крохами на грязно-красных пальцах.

Слоняясь по карнизам гулких стен

То вверх, то вниз – и так стократно —

Вам не понять, что дом ваш – это плен.

И чей он плен – вам тоже не понятно.

Летите прочь, чего ж, в конце концов,

Вы медлите, сбиваясь в пары?

И мир потом крадете у птенцов,

Свивая им, о нет, не гнезда – нары!

Как хочется рукой вам помахать.

Летите, вам не надо визы.

А я останусь время коротать,

Слоняясь, как и вы, в одежде сизой.

Нет ничего печальней суеты

Продрогших сизарей тюремных.

На белом снеге – серые цветы.

В насиженных и самых прочных стенах.

1985 год

СОН

На полустанках снег колючий,

Как проволока на ветру.

И от моей свободы ключик

Конвойный прячет в кобуру.

Горят поля и дразнят дымом

Через решетное окно,

И пролетает воля мимо,

Как в злом ускоренном кино.

Давай гудок и, с богом, трогай,

Табачной мутью застилай,

Пусть мне мечтается дорогой

Под стук, под гомон и под лай.

И ночь, как черная могила,

Стучит и ломится в окно.

Приснился сон? Или так было?

Давно, красиво и тепло.

Через плечо змеились волосы

И мне спадали прямо в горсть.

И говорила нежным голосом:

«Ты до утра желанный гость».

Окурков белые скелетики

Задохлись в собственном чаду.

Ты голая, в одном браслетике,

В каком, не помнится, году.

А конь железный бьет копытами

И все не жмет на тормоза.

И снова кажутся забытыми

Твои печальные глаза.

Вагон качается и блазнит,

Ему, как пьяному, точь-в-точь.

Давай себе устроим праздник —

Друг другу сниться в эту ночь.

На полустанках снег колючий,

Как проволока на ветру.

И от моей свободы ключик

Конвойный прячет в кобуру.

Но в этой безнадеге даже

Стучит мне в темя колесо,

Что я вернусь когда-то так же,

Как ты ко мне вернулась в сон.

2000 год

ТИК-ТАК

Посвящается А. Я. Якулову

Просидим за столом до поздна, а в конце

Мы с Великим Маэстро сыграем в концерт.

Не про то, как года утекали водой в решето,

А про то, как мы были зэка ни за что,

ни про что.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…

Как над комодом ходики,

Часы отсчитывали срок

И куковали в такт.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…

А мы считали годики.

И нам тогда их было впрок

Отпущено затак.

Он был просто зэка

И один на весь лагерь скрипач.

Его скрипка срывалась со смеха на плач.

Не с того, что ей в грудь била грусть

от смычка,

А с того, что и скрипка считалась – зэка.

Я был тоже зэка.

И пила – был мой лучший смычок.

А гитара трещала и вешалась мне на плечо.

Не с того, что ей грустно в тюрьме было

день ото дня,

А с того, что сидел он за тридцать годков

до меня.

Просидим за столом до поздна, а в конце

Мы с Великим Маэстро сыграем концерт.

Не про то, как мы встретились и обрелись,

А про то, что такая короткая долгая —

Жизнь.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…

Как над комодом ходики,

Часы отсчитывали срок

И куковали в такт.

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так…

А мы считали годики.

И нам тогда их было впрок

Отпущено затак.

2002 год

ЭТО НЕ ЛЕТО

Время свое потихоньку берет

Ловкой рукой.

Птицам назавтра опять перелет —

Небо черкнув серой строкой.

Взмоют. Покружат. И вдруг на душе

Как отлегло —

Это мой срок на исходе уже,

И в честь него с неба – тепло.

Но это не лето.

Это тепло, что вчера не убила зима.

Вместо огня, по глотку, пусть достанется

всем.

Это не лето.

И потому лист кружит и кружит без ума,

И не спешит с небом расстаться уже

насовсем.

Письма-заморыши издалека —

Клочья тепла.

Их на костер не отправит рука —

Всё в них и так – в угли дотла.

Их перечесть и вернуться назад —

Мне не суметь.

В каждом из них вместо точки слеза

Колет и жжет, и пытается греть.

Но это не лето.

Это тепло, что вчера не убила зима.

Вместо огня, по глотку, пусть достанется

всем.

Это не лето.

И потому лист кружит и кружит без ума,

И не спешит с небом расстаться уже

насовсем.

1995 год

Я ВЫХЛОПОТАЛ БОЛЬ

Я выхлопотал боль и соль себе на раны —

Железо и бетон – неважная постель,

А кованую дверь не вышибить тараном,

И много ли пройдешь пешком отсель досель.

Натянуты давно в душе как струны нервы,

И шарят пальцы гриф, но корчатся в кулак.

Все утешенье в том, что я уже не первый,

И мачта никогда не вскинет белый флаг.

Всех помню, кто поет и кто угомонились.

И сам еще, хрипя, пытаюсь петь не в тон.

Но карта не идет, хоть козыри сменились,

А жизнь моя и всё – поставлено на кон.

А где-то из двора сирень мне тянет ветку,

И ловит голос мой с магнитофонных лент,

И небу на груди прутом рисует клетку,

А в каждой клетке день из непрожитых лет.

Ах, белая сирень, я все еще мальчишка,

Хотя твой цвет уже крадется по вискам,

Я не вернусь весной, и белая манишка

Твоя пойдет в расход опять по волоскам.

Минуты и часы, и долгие недели

Я вспомню все, как есть, и будет мне не лень,

Я сыну расскажу, за что ж я в самом деле,

А дочке пропою про белую сирень.

А если дотянуть мне сил не хватит лямку,

И духу добежать не хватит до замков,

Прошу тебя, сынок, портрет не ставьте

в рамку —

Я презираю запах туи и венков.

1984 год

Я ВЫШЕЛ ИЗ ЛАГЕРЯ

Я вышел из лагеря голым и босым,

Когда на ветру лист последний дрожал,

И толстый начальник большим

кровососом

Меня со слезой на глазу провожал.

Чтоб я не вернулся сюда никогда —

Он слезы ронял, как из лейки.

Мы с ним провели молодые года —

Он в форме, а я в телогрейке.

Гудело в душе, как в трубе водосточной:

За что отсидел, до сих пор не пойму.

Друзья заплатили, и вот я досрочно

Впервые снаружи смотрю на тюрьму.

И шагу ступить от нее не могу —

Все, кажется, крикнут: «Эй, стой!»

Как будто пред ней до сих пор я в долгу,

Как путник в долгу за постой.

А молодость сроду за деньги не купишь,

Она отгремит, как короткий дуплет.

И толстый начальник, похожий

на кукиш,

Вручал мне на поезд плацкартный билет.

Чтоб я не вернулся, держа на уме

Напомнить ему зло и горько,

Что он до сих пор пребывает в тюрьме

И выйдет он к пенсии только.

1995 год

Я ИМЕЮ ПРАВО

Я имею право драть об этом глотку —

Я таскал свинцовые с гвоздями кирзачи.

На бетоне кутался с башкою в безворотку.

А бывало, что и без нее. И было – хоть

кричи.

Я имею право. Столько лет одной питался

верой.

Подыхал я поминутно от бессилья и обиды.

Присудил себя я к самым высшим мерам:

Подыхая, подыхать, не показывая вида.

И глядело дуло в лоб мне прямо,

И конвойный пьяной тварью смелой

Шмокодявил: «Новик, застрелю тебя —

известным стану».

– Не посмеешь, – говорю. И не посмел он.

И катал остервенело я карандашики —

баланы,

Гитаренку свою квелую в поленьях прятал,

А во сне еще он долго с харей пьяной

Нажимал на спуск который раз кряду.

Сволокли меня. Гитарьи струны вслед мне

выли.

Так по-бабьи, безутешно, как над телом.

Эй, вы, люди, что с гитарами! Где ж вы

были?

Сквозанули, видел я, только следом

засвистело.

Ни строки, ни письмеца, ни махорки пачки

мне.

Да я не ждал. Мне б только знать, что

помните.

О поганого да грешного меня

не запачкайтесь —

С вшами в камере – оно не то, что

в комнате.

Я читал, слыхал и в радио, и в теле

Про лужайки ваши, да костры,

да дифирамбы.

Так случись, что не было б того апреля —

Дули б в прежнюю дуду и были рады.

А теперь Иосифа грызете, Леньку топчете,

Тряпки красные – пинком! – хворь

кумачную.

Молодцы, ребята – вы как я не кончите.

Потому что так, как я, вы не начали.

Слава Богу, не знавали корки черствой

В душегубке на троих поделенной.

Где хрипи: «Попить!», – а в кружке льда

горстка.

Крикнешь: «Дайте кипятку!», – а в ответ:

«Не велено».

И с этапа на этап с заломленными

клешнями —

От стальных браслетов цыпки

на запястьях, —

В том краю, где на болотах – с лешими.

Где от века все поделено на масти.

Я имею право. И деру сегодня связки

Тем, кто строит свои струны в унисон моим.

На болотине, хотя, все подернулося ряской

Над утопшим, перестраданным моим.

Ярлыки, что на помои мне поналяпаны,

Мне не в стыд. Да и не первому носить.

Я имею право. Я плевался кляпами.

Сколько с кровью их по матушке-Руси.

1989 год

Я НЕ БЫВАЛ В МОНАКО

105-я СТАТЬЯ

Кончилась вчера седьмая ходка —

Буду ждать восьмую, как всегда.

А что-то мне совсем не пьется водка,

И табак – какая-то бурда.

И на сердце тоже не спокойно —

Может, мне в натуре завязать?

Может, гражданином стать достойным,

Уголовный кодекс лобызать.

Облобызаю я 105-ю статью

За то, что я не шел по ней ни дня,

А воровскую вечную мою

Оставьте в кодексе на память для меня.

Жизнь моя – она не речка-Волга —

То кандальный звон, то звон монет.

А фраерское счастие – недолго.

А воровского счастья вовсе нет.

И хоть не все срока мои с нолями,

И в реке бурлит еще вода,

Улетают годы журавлями,

Чтобы не вернуться никогда.

2004 год

А ДЕВОЧКЕ ТАК НРАВИТСЯ

Я вырос тут, и все вокруг знакомо мне.

И стало просто дорогим.

И лишь она одна – не по моей вине —

По вечерам слоняется с другим.

Люблю ходить, в карманы руки,

не спеша,

В слепые окна посвистеть.

А ту, которая с другим – но хороша! —

Глазами, и не только, догола раздеть.

А девочке так нравится,

Когда ей вслед уставится

Хороший – не такой, как я!

Хорошим стать не выпало,

Но имя ее выколол —

И девочка осталась – как моя.

Гремел трамвай на рельсах, изводя себя.

В одном вагоне – я, она – в другом.

А с нею он. И я, опять душой скрипя,

Дурные мысли уводил бегом.

Люблю ходить, в карманы руки, не спеша,

По тротуарам тенью плыть.

А ту, которая с другим – но хороша! —

Прижать к себе или скорей забыть.

А девочке так нравится,

Когда ей вслед уставится

Хороший – не такой, как я!

Хорошим стать не выпало,

Но имя ее выколол —

И девочка осталась – как моя.

1995 год

А НА НАРАХ

Печальная мелодия

Со струн катилась, как слеза.

Который год, как в непогоде я —

То снегопады, то гроза.

От случая до случая —

Надежда – писаный портрет —

То исчезает, сердце мучая,

То появляется на свет.

А на нарах, а на нарах,

На гитарах, на гитарах

Нам сыграют про свободу

и любовь.

А на воле, а на воле

Тот мотив, как ветер в поле.

И тюрьма по той гитаре плачет

вновь.

Звенят, как струны голые,

Мне колокольчики-года.

Срываются, как голуби,

И улетают навсегда.

А что еще не выпало,

То ветер, видно, не донес,

Где неба купол выколот

Наколками из звезд.

А на нарах, а на нарах,

На гитарах, на гитарах

Нам сыграют про свободу

и любовь.

А на воле, а на воле

Тот мотив, как ветер в поле.

И тюрьма по той гитаре плачет

вновь.

1997 год

АЙ, МАМА-ДЖАН

На рынке лучше баклажан

Я торговал бы до сих пор.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Зачем сюда я сел, как вор.

Я сел сюда не за кинжал,

Не взял чужого ни рубля.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Будь проклят этот конопля!

Будь проклят этот анаша —

Какой, в натуре, разговор.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Сам не курю я до сих пор.

Вчера Ахмед с тюрьма бежал,

Все у него теперь ништяк.

Ай, мама-мама-мама-джан —

Стоит на вышке наш земляк.

Мне мент-начальник угрожал,

Сказал, меня посадят в БУР.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Там держат в клетках всех, как кур.

Я в лазарет три дня лежал,

Три пайки прятал на побег.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Поймали суки – выпал снег.

И вот я снова – каторжан,

Мне год добавят или два.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Болит, в натуре, голова.

И режет мне сильней ножа,

И давит мне больней петля.

Ай, мама-мама-мама-джан,

Будь проклят этот конопля!

2002 год

БАБУШКА С КОСОЙ

Непутев я с детства был —

Колот был и резан,

Комсомольских активистов

ножичком пугал.

Ах, как девочек любил,

Коль бывал нетрезвым.

Вобщем, очень видным был,

как в глазу фингал.

Дальше было так невмочь —

Сел я очень быстро,

А когда вернусь назад —

знал один лишь бог.

И от радости всю ночь

Пели активисты,

А еще желали мне,

чтоб скорее сдох.

Ах, жизнь моя – тесьма

С черной полосой.

Лучше пусть – тюрьма,

Чем бабушка с косой.

Плакала тюрьма,

А то – смеялася.

А бабушка с косой

За мной гонялася.

Будто высучили мне

На недоброй прялке

Путь, где бродят две старухи —

страшного страшней.

И играл я, как во сне,

С ними в догонялки,

И метался, как чумной,

между двух огней.

На казенные дома

Путались названья —

Год, другой, и вот опять

в новом месте я.

Получилось, что тюрьма —

Вроде, как призванье.

Ну, а бегать от нее —

профессия моя.

2003 год

БЕЗАЛКОГОЛЬНАЯ СВАДЬБА

На безалкогольной чайной свадьбе,

Помню, выдавали мы его.

Помню даже, как сказала сватья:

– Надо бы для горечи… того…

Очень предложением довольный —

Сразу видно, в этом деле хват —

Засветился антиалкогольный

Самый, самый трезвый в мире сват.

– Хватит полчаса для этикету!

Ничего, что пустим по одной!

Комсомольцев меж гостями нету,

Наливай, поехали, за мной!

Хватит тары-бары-растабары —

Завтра, может, свадьбы запретят!

Заливай горилку в самовары —

Пусть чаи гоняют, сколь хотят!

На безалкогольной чайной свадьбе,

Только пропустили по сто грамм,

Тесть сказал: «Покрепче засосать бы», —

Самовару зыркая на кран.

А жених Петруха айкал-ойкал,

Но как только выкрали жену,

После тестя с первым криком:

«Горько!» —

Присосался к этому крану.

И пошло, поехало, поплыло.

Хмель Петруху сразу одолел.

Бабу, что украденная была,

Он два раза с левой пожалел.

А потом, когда уже Петруха

С ней в законный брак вступать пошел,

Шурин зыркнул в скважину: «Там глухо.

Петька дело знает хорошо».

– Васька, ну-к, по клавишам огрей-ка,

Теща хочет «русского» на бис!

Кто желает, может сделать «брейка»

Иль ишшо какой-то «плюрализ».

– Васька, с браги только захворай мне,

Соображай, на свадьбе на какой!

Подымаешь, гад-то, как за здравие,

А лакаешь, как за упокой!

– Ну-ка, свекор, с выходом «цыганку»,

Вроде как и свадьбе ты не рад?

Вроде мы подсунули поганку

За твово беспутного Петра.

Ты упал бы лучше в ноги к свату:

Сколь огреб приданого – спроси!

Вишь, не вылезает из салату —

Радуется: выпил – закуси.

Самовар уже осилил свекор —

Из-за печки «с выходом» не смог.

– Это мой-то сын беспутный Петр!

Ну-ка, живо слазь с яё, сынок!

Выводи сюда ее, Петруха,

Я сейчас вас мигом разведу,

И чтоб в нашей хате ихним духом

Не запахло в нонешнем году!

Да я сейчас про все ее изъяны

Перечислю прямо по пальцам.

А ну-ка, марш отселе, обезьяны,

Походите, змеи, без кольца!

Забирайте с вашей малохольной

Из петровой спальни все, как есть!

Нам не надо – «антиалкогольной»!

Мы свою сыграем, честь по честь!

1989 год

БЕЛОКУРАЯ

Я влюбился в эту девочку не сразу,

Потому, что был игрив не по годам.

А как понял, оторвать не в силах глаза,

Понял, не отдам,

Понял, не отдам.

Никому ее я не отдам.

Но время мечет и тасует злые карты,

И одна из них – «казенный дом – моя.

Мы сидели с ней вдвоем за школьной

партой,

А теперь – скамья.

А теперь – скамья.

Подо мной казенная скамья.

Ах, девочка, прости,

Все б в жизни отдал я

За локон твой в горсти,

Белокурая.

И холодным долгим северным сиянием

Мне светило через ночь ее окно,

Чтобы я на дальнем расстоянье

Понял, все равно,

Понял, все равно,

Я вернусь когда-то все равно.

2004 год

БЕЛЫЙ ПАРОХОДИК

Мы с ней так ждали белый пароходик,

Что режет море вдоль и поперек,

И он уже был к пирсу на подходе,

Когда подали черный «воронок».

Он дал гудок загадочный и зычный,

Поспешностью мне душу беленя,

И капитан с кокардой неприличной

Повез на север с ветерком меня.

А океану-морю

Легко и все равно:

Я паруса отспорю

Или пойду на дно.

А дальше под гитару и голяшку

Сбивал я годовщины-каблуки.

Мне выдали по статусу «тельняшку» —

Да больно уж полоски широки.

Положено по описи. Все точно.

Носи, мол, на здоровье – все твое.

И только вот не выдали на почте

Письмишко просоленое ее.

А океану-морю

Легко и все равно:

Я паруса отспорю

Или пойду на дно.

Хрустел я от досады кулаками.

Заламывалась шапка набекрень.

Друг друга называли земляками —

Из разных городов и деревень.

Внушал себе до тошноты, до слез я,

Что матом поминать судьбу грешно.

И ждал письма. Но почтальон не нес

мне.

А я все ждал и думал – не дошло.

А океану-морю

Легко и все равно:

Я паруса отспорю

Или пойду на дно.

Вгонял в себя узоры черной тушью,

Закалывая все, чем дорожил.

И лишь сильней любил одну и ту ж я,

И, видимо, поэтому дожил.

И в час, когда терпенье на исходе,

Когда толпа бессонниц валит с ног,

Пришло письмишко – белый

пароходик,

Что завтра в аккурат закончен срок.

1986 год

ВАЛЬС ПОД ФАНФАРЫ

Хожу я нервный и смурной —

Куда ни плюнешь – там блатной,

И каждый метит научить

и преподать.

Побольше денег нагрести.

Пошире пальцы развести.

А если что – так век свободы

не видать!

Хожу-брожу – глаза блудят.

Куда ни сунься – там хотят.

И на углу опять хватают за рукав.

А то ли мент, а то ли блядь —

Мне в темноте не разобрать.

Но денег – дать. А то – и кобра,

и удав.

И Зимний взят. И Белый взят.

А в ящик красными грозят.

И сериал. И снова нигеры поют.

Там-там, бум-бум… Бум-бум, там —

там…

Как будто я на пальме там,

И мне тоска по ядовитому копью.

Плевать на «Мерс» и на «Картье»,

Не надо шофера с портье.

Начальник Родины пусть пьет еще

сильней.

Вчера гимнаста снял с креста

И собираюсь на этап,

Чтоб в школу жизни поступить.

До лучших дней.

1996 год

ВАНО, ПРОЧТИ…

Вано, прочти. Ты грамотный? Не знаю.

Сходи к соседу, пусть тебе прочтет.

Скажи, сижу, на зоне срок мотаю.

Увидимся не раньше – через год.

Тюрьма – козел. Я это точно знаю.

У нас в ауле, помнишь, был ишак?

Вот здесь такой начальником канает —

Позорная ментовская душа.

Вчера ходил к дантисту дергать зубы —

Бывает все, я тоже не святой.

Мне так болел, а он, скотина грубый,

Мне вырвал почему-то золотой.

Тебе пишу – жене не выдай только.

Она, наверно, без меня устал?

Я здесь имел одну красивый телка,

Мне этот телка с потрохами сдал.

Когда прочтешь, сходи, проведай Гоги,

Чтоб думал, между прочим, головой.

А то еще ему завинтят роги

И сделают тогда нам «групповой».

Не шли сюда гашиш и даже чачу.

У мне на это аппетит прошел.

Ты замастырь мне лучше передачу —

Побольше сала – будет хорошо.

Я все пишу не ради пропаганда —

Шашлык-машлык здесь много

не найдешь.

Когда вернусь, сварю тебе баланда.

Один-два раз поешь и все поймешь.

А я сижу, не подаваю виду.

И в праздник веселюся от души.

Ты слышишь, брат, я никого не выдал.

Приедь, Вано. А лучше напиши.

Как виноград? Скажи, дорос докуда?

Сейчас, я слышал, рубят на ботву?

Вано, клянусь, в натуре, блядем буду,

Откинусь только, я им пасть порву!

Когда вернусь, поставлю вам статую.

За это будем много выпивать.

Вано, я здесь почти что не блатую.

На волю выйду – буду блатовать!

1996 год

ВАНЯ

В деревне «Наш Ильич»,

Где пьют, только покличь,

Жил Ваня-тракторист —

И строен, и плечист.

На женский пол не слаб,

Да и боялся баб,

И все деньки в году

Сгорал, бля, на труду.

Ваня, Ваня,

ну чего к тебе все бабы пристают?

Ваня, Ваня,

покажи им, пусть попляшут, попоют.

И было у него

Два хоббия всего:

Одно было – гармонь.

Второе, бля – не тронь.

И с этих хоббий двух

Ходил в деревне слух,

Что был у Вани член

Ишшо ниже колен.

Ваня, Ваня,

ну чего к тебе все бабы пристают?

Ваня, Ваня,

покажи им, пусть попляшут, попоют.

Но вот пришла пора —

Армейская муштра.

Пришла пора, как пить —

В солдатики иттить.

Но медосмотр когда

Взглянул ему туда:

– С такою штукой, брат,

Какой с тебя солдат!

Ваня, Ваня,

ну чего к тебе все бабы пристают?

Ваня, Ваня,

покажи им, пусть попляшут, попоют.

И только медсестра,

Красива, не стара,

К поломанной судьбе

Взяла его к себе.

И было, всем в пример,

У них размер в размер.

У них теперь семья.

Такое дело, бля.

2001 год

ВЕНЯ-КОРЕШОК

Играла музыка в саду,

Купались лебеди в пруду,

Улыбки таяли в духах ночной прохлады,

И авто-мото-ямщики

Щипали таксой кошельки,

Пиратов НЭПа доставляя до парадных.

В тот вечер Веня-корешок

Ростовщикам раздал должок

И с умным видом на рулетке делал

ставки —

Он полусонному крупье

В казенном аглицком тряпье

Кричал: «Добавьте по полсотни

для затравки!»

Роняли люстры тусклый свет,

Последний банковский билет

Растаял в Вениных руках пустой

ледышкой,

Как вдруг вошел какой-то тип,

И Веню дернул нервный тик,

И контингент в момент замаялся

отдышкой.

Тот тип был – Лева Михельсон,

Он грел под мышкой «Смит-Вессон»

И мог пулять свинцом слонового

колибра,

Он по природе был артист,

Но играл ни в рамс, ни в вист,

И не лежал душой вообще к азартным

играм.

Он бодро молвил: «Господа!

Прошу вас, слушайте сюда,

Кто будет прятать деньги в туфли

и кальсоны —

Я это с детства не люблю,

Всем оставляю по рублю», —

И почесал за ухом дулом «Смит-Вессона».

Предупредительный крупье

Согнулся в миг: «Прошу, месье.

Прошу учесть, что даже рупь мне будет

лишку —

Я от души готов помочь,

И очень жаль, что время – ночь,

А то бы снял для вас еще свою

сберкнижку».

Тут все почувствовали вдруг,

Что деньги – это злой недуг,

И только Веня рухнул шумно, как

с лабаза,

А заодно смахнул под стол

Десятка два купюр по сто

И напихал за обе щеки до отказа.

За пять минут – каков нахал! —

Всем Лева ручкой помахал

И дверь открыл одним рывком филейной

части.

Как сон растаял нервный стресс,

И нездоровый интерес

Все стали шумно проявлять к набитой

пасти.

У Вени свет в глазах поблек.

– Разинь пошире кошелек! —

Три пары рук сошлись, и вправду стало

шире.

Сорвался крик на тонкий микс,

Как ветром сдуло пару фикс,

И «портмонет» до самых гланд

опустошили.

Поднялся крик, пошел дележ,

Сверкнул над Веней чей-то нож,

И он почувствовал: не время делать

ставки —

Какое дело до грошей,

Когда улыбка – до ушей.

И Веня понял: хорошо, не спрятал

в плавки!

1985 год

ВЕРСТАЧНАЯ ЛИРИКА

С утра вскочу, скривлюсь в зевке

И – марш бегом в столярную!

Успеть сточить на верстаке

Одну строку коварную.

Никак не взять ее пером —

Вечор пришлось помучаться.

Но нынче – дудки! – топором

Хвачу, авось – получится.

А там – в тисы и под резец

По-новому заточенный,

Поскольку – длинный образец,

А нужен – укороченный.

Один резец, потом другой —

Какая стружка пышная!

Гвоздей в нее, загнуть дугой.

Ну, как? Есть что-то лишнее?

Давай стамеску, долото —

Долбить её, сучкастую.

Зачем – перо? Перо – не то!

Оно лишь мажет пастою.

А тут, гляди: запил, овал,

Резьба, заточка с фаскою…

«Гаврила хлебы продавал…» —

Пойду жене похвастаю.

Принес, а баба мне в ответ,

Проклятая изменница:

– И так топить поленьев нет,

Неси, дурак, в поленницу.

1988 год

ВОРОВАТЬ – НЕ НАЖИВАТЬ

Ну когда же все от жизни заберу я —

Все ворую, да ворую, да ворую.

Ах, воровать – не наживать,

Поворуешь и опять

Завтра снова, завтра снова начинать.

Ну когда сердечной раной заживу я?

Украду тогда с небес звезду живую.

Ах, воровать – не наживать,

Поворуешь и опять

Завтра снова, завтра снова начинать.

А той звезде моих карманов было мало —

У меня она еще покой украла.

Ей воровать – не наживать,

Поворует и опять

Завтра снова, завтра снова начинать.

Чем кручиниться, ходить с печальным

взором,

Порешил я жизнь прожить фартовым

вором.

Ах, воровать – не наживать,

Поворуешь и опять

Завтра снова, завтра снова начинать.

А в последний день, что в жизни даст

Господь мне,

Украду ль я свою душу в преисподне?

Ах, воровать – не наживать,

Поворуешь и опять

Завтра снова, завтра снова начинать.

2000 год

ВОРОВКА

В то лето с неба выпала

Большая благодать,

И было мне легко и так приятно.

У ней была причесочка —

«Век воли не видать»,

А юбочка – «роди меня обратно».

А я под «ноль» остриженный, пока,

Военным лазаретом.

А что у ней с наколочкой рука —

Не спрашивал об этом.

Кружили мы, как голуби,

Над крышами судьбы,

И маялись собой от сладкой лени.

Гудели наши головы

От истовой гульбы,

А души – вплоть до белого каленья.

И вот, однажды, спьяну в кабаке

Какой-то сука в ботах

Узрел у ней наколку на руке

И прошептал ей что-то.

И будто кровь отхлынула

В момент с ее лица,

И вниз глаза упали черной птицей.

Я взял его за шиворот

И вынес до крыльца,

И бил, чтоб было проще объясниться.

И вот, когда на нем иссякла спесь,

Мне стало бить неловко,

И я спросил: «Кто она есть?»,

И он сказал: «Воровка».

Тем словом, гад, нарочно он

Мне душу искромсал.

И сердце – как гадюка покусала.

Я бил его за то,

Что он всю правду рассказал,

Но не сказал про то, что – завязала.

И вот, когда вернулся я назад

С лихой и горькой миной,

Лежал один платок ее в слезах,

А в нем: «Прощай, любимый».

А этот сука в ботах

Был, конечно же, ментом,

Из тех, кто нахаляву в месте злачном.

Он срисовал, как с фото,

И нагрянули потом,

И щелкнули браслетами так смачно.

И, окликая прошлое мое,

В этапе женском каждом

Я все искал красивую ее

Среди тюремных граждан.

2004 год

ГАЛЕРКА, ША!

Ах, было время, эта жизнь была – первач,

Мануфактуры запускали под кумач,

А скрипачей уже шугали трубачи.

И Клыч имел тогда наган и хромачи.

А на довесок была слабость у Клыча:

Ходить в кабак и двигать речи сгоряча.

Он полобоймы для вниманья изводил

И агитацию народа проводил.

– Галерка, ша! Я публике скажу,

Кто в этой жизни красный, а кто

белый!

Кого господь для дальшей жизни

сделал,

А кто отжил. Я кончу – покажу.

Внимала влет на дуло глядя сотня глаз,

Что в этой жизни – «элемент», а что есть —

«класс».

Что в этой жизни – «галифе», а что есть —

«фрак».

Что есть – «ладонь», что – «пятерня»,

а что – «кулак».

– Прошу меня за комиссара не принять,

Что мог коммуну на анархию сменять.

Я вас не стану «карло-марксой» заражать,

Что новый мир вам собирается рожать!

Галерка, ша! Я публике скажу,

Что есть для вас – «труба», а что

есть – «скрипка».

А кто в струментах грамотный

не шибко,

Иди сюда, по нотам разложу!

На этом месте он всегда давил крючок.

Но вдруг с мадам одной Клычок поймал

торчок.

Сказал он: «Граждане, лежать бы вам в гробу,

Но ради дамы отменяю я пальбу».

Она сомлела и растаяла, легка.

А по утрянке в коридоре Губчека

Открылась дверь, Клыча пихнули на порог,

И дама спела: «Проходите, демагог».

– Галерка, ша! Я публике скажу,

Где бабий флирт, а где патруль-облава.

И бог не дай, мне подмигнет шалава,

Будь фраер я, на месте уложу!

1988 год

ГЕЙ-ПАРАД

Из журналов несказанного гламура

«Фотошопом» подведены до прекрас

То ли люди, то ли куклы, то ли мурла

Глянцевито зыркают на нас.

Продаются – кто за рупь, а кто —

за сто,

Популярные никто.

А потому что удивительное – рядом,

Потому, что телевизор – как окно,

Потому что шоу-бизнес с гей-парадом

И с гламуром заодно.

Перестало время сыпать оплеухи,

Поменяло поцелуи на плевки,

И кикиморно-стареющие шлюхи

Пишут книги наперегонки.

Продаются – кто за рупь, а кто —

за сто,

Популярные никто.

А потому что удивительное – рядом.

Потому что этот шлюшный книжный

ряд —

Что-то вроде кругового хит-парада —

Алфавита гей-парад.

Перед – в зад. Живот – в плечо.

Как сельди в бочках.

Сотворяют неземные чудеса —

Пришивают к макияжным оболочкам

Буратиньи голоса и словеса.

Продаются – кто за рупь, а кто —

за сто,

Популярные никто.

А потому что удивительное – рядом,

Потому что покупается оно,

Потому что телевизор, с гей-парадом

И шоу-бизнес – заодно.