– А я высоко летал, долго.

– Когда?

– А давно, – задумался Номоконов. – На изюбрей тогда хо­дил, за пантами для колхоза. Испортился самолет, в пади сел. Привязал я коня, а сам айда поближе. Хорошенько, со всех сто­рон, поглядел на машину, летчику помог, обед ему сварил. Вот и прокатил меня человек, когда наладил свою птицу. Хочешь, спро­сил, не напугаешься? А чего, говорю, бояться, давай! Привязал меня летчик, сердце послушал. Хорошо работает, сказал, можно летать. Ну и поднялся. Шибко далеко увез меня самолет, в Читу.

– Хорошо летать?

– Хорошо, лейтенант. На тайгу сверху смотрел, реки узнавал. А когда садились – суслика увидел. Привык к самолетам, на бойком месте поселился. Шмыг – и спрятался. Только не пришлось мне по городу ходить, промашку сделал.

– Что случилось?

– Коня-то к дереву привязал, пропасть мог без корма. Это как, говорю, назад добираться? Пошто не сказал, что до Читы катать станешь? Сердешный оказался летчик, выручил. Денег дал на об­ратный путь, на поезд посадил, проводил. Стало быть, с другого конца явился я к солонцу. И конь не сдох, и винтовку никто не взял, а на другой день и рогача завалил.

– А как вы плотником стали?

– А вот так, лейтенант. Года за три до войны не стало спокой­ствия в Нижнем Стане. Говорили, что появились люди, которые подрывают новую жизнь. Все присматривались друг к другу, ста­ли недоверчивыми и злыми. Председателя колхоза арестовали: ска­зали – он враг. А потом приехал из Шилки начальник, который почему-то распустил охотничью бригаду и всем приказал сдать берданки. Старик отец не умел сеять овес, ушел в тайгу и помер там. А остальные подчинились.

Навоз возил на поля Номоконов, дороги ремонтировал, делал табуретки, рамы. Работать старался, только из рук все валилось, не получалось дело. Заметили люди, что затосковал зверобой, бу­магу выписали. Дома, в сундучке, осталась она.

«Дана настоящая в том, что в связи с роспуском охотничьей бригады, а также в связи с тем, что С. Д. Номоконов, как тун-гус-хамнеган, не имеет навыка к хлебопашеству и сохранил при­верженность к бродячему образу жизни, ему разрешен выход из нижнестанского колхоза и переселение в хозяйства, занимаю­щиеся таежными промыслами».

Холодная та справка, недобрая. Не скажет о ней зверобой ма­ленькому командиру-лейтенанту, присмотрится к нему сперва. Словом, так получилось, что разрешили охотнику идти куда он хочет от родной земли, от людей. Но только трудно оказалось покинуть насиженное место, в селе решил остаться Номоконов, терпеливо ждать, когда выведут всех врагов и опять разрешат охоту – таежному колхозу не прокормиться на овсе. Тут, как на грех, фашисты напали. Прямо из столярки пришлось ехать в военкомат.

Здесь, на фронте, все торопятся. Еще никто из командиров вот так спокойно и долго, с добрым сердцем не слушал Номоконова. Делать костыли, подбирать раненых и убитых, сколачивать паро­мы, прокладывать дороги, ставить на «нейтралках» заграждения –нужное дело. А вот не лежит к этому сердце таежного человека. Тянет побродить с винтовкой, посидеть в засаде Быстрее бери, лей­тенант, к себе охотника.

В его памяти все время всплывает день, когда по лесной дороге отступал полевой госпиталь. В задней машине везли безногих лю­дей, которым Номоконов делал костыли. Врезался немецкий танк в машину с красным крестом, и надо только было видеть, что ста­ло с людьми. Когда, стреляя, ушла немецкая танковая колонна, Номоконов пополз по канаве, чтобы забрать столярный инстру­мент, который был в машине, в мешке. Эх, лейтенант… На месте живых людей была груда мяса, из которой торчали острые щепки.

Вот с тех пор не может спокойно спать Номоконов. Машину ему не водить, грамоты нет. В пехоту просился –усмехнулись, ска­зали, что ноги слабые. В саперном взводе вроде и подходящее ме­сто, однако бревна таскать не может он. Ростом не вышел, сил ма­ловато. Недавно услыхал Номоконов, что собирают в полку хоро­ших стрелков, а только призадумался. Все говорят кругом о пуш­ках, танках, самолетах… Будет ли толк от винтовок? Веру в свое оружие стал терять охотник. Может, саперное дело важнее?

А воевать надо. Так бывал, лейтенант, в забайкальских местах? Нет? Там синие горы, дремучие леса и очень много солнца. В пору цветения багульника до того хорошо в тайге, что на глазах у самых черствых людей выступают слезы удивления и радости – такая песня есть у тунгусов. Серые камни светлеют, старые кедры с бере­зами шепчутся. Если не остановить фашистов – большое горе и в тайгу придет. Добра не жди, если один народ наступит на грудь другому народу. Куда еще отступать, в какой лес? Большому народу не спрятаться в тайге.

– Будет толк и от винтовок, – твердо сказал Репин. – Скажите, Семен Данилович, вот что. Говорят, вы молитесь по вечерам, ка­кие-то наговоры от пуль знаете. Вы верующий?

– Чего? – удивился Номоконов. – Богу молюсь?

– Дело ваше, конечно, – смутился Репин. – Вроде шаманите вы, песни религиозные поете?

– Болтают, лейтенант! Не верь! Гм… Ишь куда повернули… тут особая молитва, по старинному поверью… Это я по фашистам, которых на тот свет отправил!

– И много вы убили фашистов?

– Еще двух завалю – ровно три десятка будет.

– Бывает и у саперов, конечно… – кашлянул лейтенант.

– Пошто сумлеваешься? – нахмурился Номоконов. – Так нельзя, худо, лейтенант. Я не живу без правды. Всех помню, хорошо счи­таю. На, гляди! – протянул он Репину курительную трубку. – Это я между делом, как следует еще не брался. Много лет трубке, кото­рую держит в руках маленький лейтенант. Из корня лиственницы, душистого и крепкого, выточил ее Данила Иванович Номоконов –потомственный охотник-следопыт из рода хамнеганов, подарил сыну. По древнему закону тайги сыновья удостаиваются этого в особо важных случаях: получая из рук отца оружие в день добычи первого большого зверя или в день свадьбы. Значит, на свою доро­гу выходит сын, становится сильным, большим, самостоятельным. Семен Номоконов поставил свой чум возле отцовского в восем­надцать лет. А трубку от отца получил позже – в тяжелый, очень памятный день. Но об этом потом, лейтенант…

Не украшение на отцовской трубке у солдата Номоконова. Не знают русские обычаев тайги: тунгусы отмечают добрую охоту памятными знаками на оружии. Всегда, еще в глубокой старине, так делали. Обычай требовал не забывать убитых зверей, и когда приходит тунгусу смертный час, сказать о них своему богу и попро­сить прощения: из-за нужды были убиты. Потом не стали верить, узнали, что нет богов и совсем не нужны шаманы, которые всегда велели терпеть, обещая счастье там, на небе. Поняли, что только совместным трудом можно преодолеть невзгоды и лишения – мно­го их было, лейтенант, при кочевой жизни. А обычай сохранился. Когда в колхозе охотились –тоже считали. Только теперь иначе. Това­рищей хотелось перегнать, как можно больше мяса и пушнины добыть для всех народов. Разглядывали друг у друга приклады берданок. Не только председатель – жена и дети радовались, когда видели на оружии охотников все новые и новые отметки.

Когда в семье Номоконова умер и третий ребенок, он решил позвать шамана. Далеко за ним ходил, на север. Приехал на оленях жирный человек, прыгал-плясал, деньги брал, водку пил и сказал, что не будет больше горя в семье. Еще трое детей умерли! Еще трое шаманов деньги брали и плясали. А почему Прокопий уце­лел? Русский доктор выходил его! А Мишку и в больницу не пона­добилось возить. Дали парнишке порошок, сделали укол, и про­пал жар, который уносил детей в могилу. С тех пор прочь гнал Номоконов шаманов и не слушал их речей.

– Еще один секрет слушай, лейтенант. На оружии у тунгусов из рода хамнеганов ведется и такой счет: на прикладе маленькими точ­ками, в кружок, отмечают они убитых волков. Закон тайги так ве­лит: даже если один патрон остался и сохатый на мушке, а увидел волка– стреляй. Это самый вредный зверь, сильный и хищный, веч­но голодный и жестокий. Изюбрей и коз выгоняет на лед, молодняк травит, птенцов жрет. А людям как вредит! Хоть русским, хоть эвен­кам али бурятам. К домам и юртам подбегает, оленей давит, овец. Не сожрет, не унесет, кровью захлебывается, а все одно режет. Совсем бешеные есть – слюну по улицам разбрасывают, в дома к ребятиш­кам лезут. В колхозе было так: тот выходил в почетные люди, кто пушнины много сдал и больше всех хрящиков положил на стол.

– Каких хрящиков?

– По-особому травили вредного зверя, лейтенант. Убьет охотник волка, отрежет кончик хвоста и в тряпочку завернет. Не обдирали шкур, брезговали. Для показа в правление приносили… Точки на оружии и хрящики с шерстью от хвоста – вот и верили.

– Понимаю, – сказал Репин. – И волков вы много перебили?

– Много, – сказал Номоконов. – Которые уцелели – на север подались. Мало кто ушел, самые умные разве.

Человек из тайги давно решил при каждом удобном случае не упускать фашистов – все равно что волков. Когда солдат вернется в село, то люди, которые провожали его на фронт, спросят, поди: «А что делал на войне охотник, которому еще в далекие годы детства дали прозвище Глаз Коршуна». Шибко острый глаз у этих птиц, которые живут в ущельях близ Нижнего Стана. Седые люди, ос­тавшиеся в селе, не хотят, чтобы погасла заря новой жизни. Они хотят, чтобы мир был кругом, согласие, дружная работа, радость и песни. Однако придется рассказать о своей охоте весной, на празд­нике урожая – так всегда бывает.

– Что за урожай весной?

– Обыкновенный, – сказал Номоконов. – У нас урожай перед зеленью считают. Охоте конец, пушнину сдал – веселись! Вот тог­да пляшут люди, целый день хороводы водят. Мужчины в цель стре­ляют, старикам об охоте рассказывают, советы слушают, о новом сезоне говорят. Издавна этот праздник был и при царе. Только шибко пили тогда, а потом молились и снова уходили в тайгу. Хоть ястреба глаз, хоть соболя, а все одно нищими были. Меня, стало быть, и крестили на таком празднике: до пятнадцати лет Хореука-ном, Маленьким Коршуном, называли. Русский поп приехал на праздник, медный крест дал, бумагу. Однако двух седых соболей за это взял. Вот и стал Семеном. Свой бог остался – бурхан, да еще православного подвезли. Молись! В колхозе осмотрелись таежные люди, лейтенант, при Советской власти.

На казенной винтовке нельзя отметки ставить – скажут, портишь. Да и отобрать ее могут, заменить. Вот почему Номоконов вчера опять разжег костерик, раскалил проволочку и, потихоньку напевая старую родовую песню доброй охоты, поставил на своей трубке еще несколько точек. Не понимает саперный командир, сержант Коробов, подозри­тельно смотрит, ругается. Опять, говорит, шаманишь? Каждая точка-это фашист, который уже не сделает ни одного шага по нашей земле! Вот это – первый, гляди. По лесу он бродил, наших птиц стрелял, наши деревья хотел воровать. Вот – второй, с пня завалился. Этих всех подряд в бою уложил. Остальных – по пути к своим, когда отсту­пал. Ну и в саперном взводе бил, в обороне. Стало быть, особая здесь молитва, сибирская – понимай.

– Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, – считал Ре­пин. – Да, двадцать восемь точек.

– Еще, поди, не все, – спрятал солдат трубку. – Которых не видел, что дух выпустили, не делал заметку. Может, ранил, может, не угадал. Случалось, некогда глядеть было. Ну, а эти на глазах упали, намертво. Только так давай, лейтенант. Ты один видел-считал, ты один слышал мой разговор.

– Что так?

– Я не для показа. Тебе пришлось: шаманом признаешь, обман­щиком. А я так своему народу скажу, старикам. Нашенские еще до войны про фашистов услыхали. Да и сам глядел. Звери подошли – однако нет другого слова. Когда первого свалил, один в лесу оста­вался, никто не заставлял. Гляжу, что поднялась винтовка, значит, сердце так велело. А потом пошло – считать взялся. Только этим делом не хвалюсь, не по себе такая охота, за надобностью.

– Вот именно, из-за суровой необходимости, – сказал Репин. –Разбитые города фашисты считают, сожженные деревни, захвачен­ные леса, посевы. Давно начали счет. К двадцать второму июня с боль­шим опытом пришли. Специальные трофейные команды создали. Наших пленных выводят на площади, убитых и раненых снимают для кино, своему народу показывают, перед другими странами хвас­таются. Складывают, вычисляют, умножают. По их цифрам, конец нам подходит, амба, каюк. Смеются над нашим многонациональным го­сударством – разваливается, говорят. Просчитаются захватчики, если задымили-загорелись у нашего народа вот такие трубки! Хорошо, договорились… Я никому не скажу о ваших отметках, атолько желаю вам, Семен Данилович, хорошенько украсить отцовский подарок. Этаким народным орнаментом, узором, кружком. Чтобы много фа­шистских волков поместилось на трубке! Понимаете?

– Места хватит…

– Желаете служить в снайперском взводе?

– Как же… Иначе бы не сказывал, пиши.

– Но у нас особо опасно. За нами фашисты тоже охотятся.

– Ничего, лейтенант, поглядим, чья возьмет. Сам-то из каких будешь, откель родом?

– Из рабочих, – сказал Репин. – Родом из большого города, из Новосибирска. Учился в школе, в музыкальную бегал, на заводе работал… Потом решил военным стать, кадровым командиром нашей армии – тоже о фашистах прослышал. Опять учился. Знатная у меня воинская специальность – потом расскажу. А недавно так случилось, Семен Данилович. Вызвали меня в политотдел и сказа­ли: даем вам партийное задание особой важности – создать снай­перский взвод и приступить к уничтожению фашистских варва­ров. Говорю: есть, товарищи командиры! Это потому, что имею в запасе еще одну специальность.

Репин встал, взял винтовку, быстро работая затвором, три раза выстрелил в мишень, которую он ставил для солдата и которая была шагах в тридцати. Подошли, посмотрели.

– Ладно бросил, – похвалил солдат, рассматривая следы пуль, образовавшие над треугольником маленькую строчку. – Я юрту поставил, окно резал. Ты – дым пустил. Ловко.

– Это случайно, – не без гордости заговорил Репин. – А так… Еще в школе, в пятнадцать лет, стал ворошиловским стрелком! Знаете о таком значке?

– Как же, – сказал Номоконов.

И таежный охотник имел ворошиловскую отметку.

– Давно было дело, лейтенант. Начальник приезжал из Шилки в Нижний Стан, мелкое ружье привез, народ собрал, место отвел за ого­родом. Однако долго про войну говорил, про опасность. Шибко сер­дился на врагов, ажио на пень залез, руками замахал. Ну и взялись мы стрелять. Чирк, и есть. Чирк, и десятка. Старухи подошли, ребятиш­ки. Моей матери, стало быть, теперь под сто лет подвалило. А тогда она еще в силе была, тоже пуля в пулю ударила. Сперва радовался начальник, а потом нахмурился. Весь нижнестанский народ поголов­но все нормы сдал. Не хватило у начальника красных значков, закон­фузился, уехал. Чего там… Полсотни шагов… Спрятали ворошиловс­кие отметки, не гордились. Так поняли, что одно баловство.

– Я иначе сдавал, – строже сказал Репин. – Призы получал на соревнованиях, грамоты. А вообще-то верно. Мало пота пролили в походах и на стрельбищах, здесь приходится доучиваться.

В тот же день перенес Номоконов свои солдатские пожитки в блиндаж, где собирались меткие стрелки 529-го полка 163-й стрелковой дивизии.

«ШАМАН» УХОДИТ В НОЧЬ

Не знал Номоконов теории стрельбы. Были у него саперная лопатка, бинокль, обыкновенная трехлинейная винтовка и нераз­лучная трубка, которую он почти не выпускал изо рта, с которой умудрялся даже в строй становиться.

Обрадовался Номоконов, когда пришел во взвод лейтенанта Репина. В блиндаже было четверо. Встали и приветствовали нового солдата снайперы Степан Горбонос, Сергей Дубровин и Иван Лосси. Подошел высокий черноголовый солдат с раскосыми, вдруг блес­нувшими глазами. Тихо, с едва уловимым трепетом Номоконов сказал несколько слов на бурятском языке, который хорошо знал. Тот ответил. Тагон Санжиев, земляк! Присели на лавку, положили друг другу руки на плечи, заговорили по-русски.

В селе Агинском, Читинской области, на пятидневных курсах всеобуча какой-то командир не пожалел Санжиеву десятка винто­вочных патронов, и меткому от природы стрелку не пришлось ра­ботать в хлеборезках. Он сразу же занял свое место на войне.

– Много набил? – спросил Номоконов.

Санжиев подошел к столику, над которым висел маленький листок.

– «Общевзводная ведомость „Смерть захватчикам!“ – вслух про­читал он. –Юшманов, Кулыров, Павленко, Санжиев, Дубровин…».

Неделя прошла, как 34-я армия остановилась на высотах Валдая, и за это время Тагон Санжиев уничтожил восьмерых фашистских захватчиков. А до этого – не считал.

– Цель всегда найдется, – сказал земляк. – Воюем помаленьку. Ночью опять выхожу караулить.

Номоконов облегченно вздохнул. Он понял, что теперь прочно свяжет свою судьбу с людьми, которые охотятся за гитлеровцами.

– Долго добирался я сюда, – задумчиво сказал он Санжиеву. Кружил, кружил, а попал.

Вечером рядом легли на дощатые нары блиндажа, укрылись шинелями, вспоминали родные места. Санжиеву надо было отдыхать перед «охотой», но земляки никак не могли наговориться.

Лейтенант Репин беседовал с солдатами, только что прибывши­ми во взвод из различных подразделений полка. Заходили в блиндаж снайперы, коротко докладывали о результатах «дневной работы», ставили винтовки в самодельную пирамиду, ужинали, перешепты­вались. Номоконов прислушивался: люди, разговаривая между со­бой, повторяли слово, прилипшее к нему еще в саперной части.

– Шаманом назвали, – улыбнулся Санжиев. – Ничего.

Тагон по-своему представлял себе войну, и Номоконов заме­тил, что их взгляды сходятся. Земляк сказал, что линия фронта похожа на большой пал, который случается весной в степных про­сторах. Огненная лавина движется вперед, все пожирает на своем пути, опустошает. В степи все выходят тушить пожар. Ему, Сан­жиеву, вручили винтовку для того, чтобы он помог своему народу сбить пламя войны, потушить все искры. Издавна подружился Та­гон с дробовым ружьем: бил в степи дзеренов, коз, волков. Двад­цать пять лет исполнилось Тагону, а в армии не служил: по очень важному делу отсрочку давали. Раньше отару овец пас Санжиев, потом курсы трактористов окончил, стал водить по полям могу­чую машину, распахивать степные просторы. Немного было перед войной трактористов-бурят, и когда подошел его черед призывать­ся в армию, – не взяли. Паши, сказали, сей – боевое задание вы­полняешь. Так и отстал от своих одногодков. Женился, сын растет. А теперь оторвала война от семьи и пашни.

Метких стрелков собрали во взвод совсем недавно, когда снова пришлось отходить. Тагон сам разыскал командира, под началь­ством которого хотелось воевать. Прочитал лейтенант Репин справку о пятидневной боевой выучке забайкальца, поставил на пень спичечный коробок и выдал Санжиеву обойму – так проверял он тогда своих людей. Некоторые зря бросали пули и, устыдившись, уходили прочь. А он, Санжиев, сумел сбить коробку с первого вы­стрела. Подальше поставил разбитую коробку лейтенант – опять сбил ее Санжиев. В кусты унесло. Обрадовался лейтенант, о бу­рятском народе стал расспрашивать.

Первого фашиста он, Санжиев, прикончил так. С деревьев стре­ляли враги, не давали прохода солдатам. Высмотрел Тагон одну «кукушку», прицелился. Все равно что глухаря сшиб с сосны – креп­ко о землю шлепнулся немец.

Когда закрепились в обороне, ведомость завели, решили счи­тать убитых захватчиков. Неплохо получается, дельно. Вроде обо­жглись фашисты, а все равно рыщут, близко подходят, все высмат­ривают. Совсем смелые есть – сами на пулю лезут. Всех можно перебить из винтовок. Вот так, аба4.

Ночью Тагон ушел за передний край.

Рано утром неподалеку от блиндажа, в лощине между скатами высот, стреляли в цели другие солдаты, только что прибывшие во взвод. Лейтенант бережно протянул Номоконову винтовку с оп­тическим прицелом:

– А вы из этой попробуйте.

Теперь уже внимательно, с нескрываемым любопытством ос­мотрел Номоконов трехлинейку с необычным прибором для при­целивания. Слышал, слышал таежный зверобой о таких винтовках, а вчера, в блиндаже, впервые в жизни увидел ее – грозную, тускло поблескивающую. Командирская, одна-единственная во взводе, Тагон Санжиев сказал… А ну, что за штука?

Прилег Номоконов, открыл затвор, зарядил винтовку, стал це­литься. Блестящие, выпуклые стекла вплотную приблизили дале­кую мишень, но солдат долго не решался спустить курок. Мешали какие-то тени, которые узенькими серпиками народившегося меся­ца возникали в оптическом прицеле. Заморгал стрелок, стал проти­рать глаза ладонью, и командир взвода потихоньку, чтоб не слыша­ли другие, спросил, а умеет ли Номоконов пользоваться биноклем?

Совсем за парнишку считает лейтенант таежного зверобоя! Как же не уметь? Еще в колхозе его, лучшего по всей округе охотника, премировали однажды биноклем. Много зверя высмотрел Номоко­нов в небольшие чудесные трубки. А вот расстался с ними: перед вой­ной отобрали и бинокль – вместе с берданкой и патронами. А здесь, на фронте, снова обзавелся биноклем Номоконов. Он добыл его в день, когда вместе с младшим сержантом Смирновым отходил к своим. Легковая машина остановилась на вершине холма, и вылез из нее высокий немец. В упор ударил Номоконов. Шофер вот только удрал –не успел стрелок свалить его. Взял Номоконов бинокль сраженного гитлеровца и ушел в лес: на дороге показались грузовые немецкие машины. Стреляли фашисты, кричали вслед, шумели, а напрасно.

Следить в бинокль за зверем – привычное дело, а наводить мушку через стекло не приходилось.

– Которые гайки крутить, сказывай, командир!

– Вот эти, – прилег рядом Репин. – Так… восемьсот метров… Ставим… А эта гаечка для четкости, для ясности… Как теперь?

– Теперь ладно.

– Цель должна быть на самом пересечении, в выемке, – на­ставлял Репин. – Берите ее на острие мушки, как бы чуточку подцепите. Ясно?

– Шибко ясно.

Первые выстрелы из снайперской винтовки… Кучно легли пули на голове фанерного фашиста, и лейтенант Репин задумался.

– Без практики и пристрелки, восемьсот метров…

– Чего говоришь? – не понял Номоконов.

– Говорю, что нет у нас таких винтовок, мало. Но ничего… Мы обязательно напишем рабочим. В самое ближайшее время получите снайперскую винтовку. А пока… Будете бить захватчиков из своей.

– Ничего, не горюй, лейтенант. И эта хорошо поет.

– Засчитали в поминальник высокого фашиста с биноклем?

– Как же, – осторожно сказал Номоконов.

– Таких на особый учет, – посоветовал лейтенант. – Какой-нибудь зарубкой, закавыкой. Если все верно – офицера свалили.

В тот же день, сбившись тесной кучкой возле Репина, снайпе­ры осматривали из траншеи местность за передним краем. Слева дымно чадил ельник, горела трава, издалека доносился дробный перестук пулеметов.

– Болото Лисий мох. – Вынул лейтенант из сумки карту. – Вместе со всем полком мы отвечаем здесь за каждый метр земли. Последние сведения разведки очень важные. Позавчера на нашем участке фронта немецкие солдаты начали оборудовать опорные пункты. Просеки рубят, траншеи роют в полный профиль, пулеметные площадки устанавливают на деревьях. В общем, не удаются врагам пара­ды, зарываться в землю приходится.

Дрогнул воздух, позади послышался глухой орудийный залп.

– Мы не одни. Вся страна на переднем крае. Командование возлагает большие надежды и на солдат, вооруженных простыми винтовками. Нельзя давать врагам передышки, позволять им на­капливать силы, укрепляться. Необходимо измотать их в позици­онной борьбе, отбросить и разгромить. Такова установка военно­го совета фронта. Приказано вести беспощадную борьбу на унич­тожение фашистских убийц.

– Понятно, товарищ лейтенант!

– Ясна задача!