Всю ночь вместе с товарищами углублял Номоконов траншею, проходившую по гребню высоты. Здесь он узнал, что солдаты и командиры, выходившие из окружения, зачислены в состав войск, которые должны задержать немцев, дать возможность главным силам отойти на более выгодную позицию, что уже дважды наши артиллеристы накрывали огнем переправы врага.

Ночью немцы били из орудий, появились раненые, и лейте­нант Козлов сам разыскал Номоконова. Солдат хотел попроситься к стрелкам, но командир, собрав санитаров, уже давал приказания. Пришлось подчиниться. Тяжело раненых выносили к проселоч­ной дороге, где стояли повозки. Легко раненые шли, их надо было поддерживать, ободрять. Пожилой солдат с оторванными пальцами на руке сообщил, что снарядов осталось мало, немцы в двух местах наводят новые переправы и скоро пойдут танки. Артиллерийский бой разгорался все сильнее, из тыла подходила подмога. Среди солдат, спешивших на передний край, были и безоружные – они просили винтовки у санитаров.

Всю ночь и все утро выносил раненых усталый и голодный Номоконов, а в полдень попался на глаза командиру взвода.

– Где винтовку взяли?

– Чего вчерась не слушал? – рассердился солдат. – Еще оттуда принес, из огня!

– В отделение младшего сержанта Смирнова, – распорядился Козлов. –Живо!

Сотню патронов выдали Номоконову, маленькую лопатку. Вчетвером двинулись за передний край и побежали к реке. Боль­шой, широкоплечий командир отделения Смирнов играючи нес ручной пулемет, на ходу объяснял задачу.

– Ни шагу назад! – потребовал он. Окопались в сосновом редко­лесье, из которого просматривалась большая поляна. Номоконов устроился за вывороченными корнями пня и поднял винтовку. Це­лей было много. Неторопливо наводил он мушку на людей в зеле­ной одежде. После выстрелов они подпрыгивали, падали, засты­вали. Редкими очередями бил из пулемета командир отделения.

К вечеру загремело в лесу, застучало, заухало. Послышались громовые разрывы, рев моторов. Тяжелый танк появился возле больших сосен, замигал стрекочущей светлой строчкой.

Отстреливаясь, солдаты перебежали к траншее. Бой шел до сумерек. А потом всем приказали отходить. Лейтенанта Козлова уже не было в живых, а его подчиненные расстреливали после­дние патроны. Вспышки, разрывы, крики… Номоконов попятился в глубь леса, в упор застрелил немца, выбежавшего из-за куста, забрался в густой ельник. Младший сержант был рядом – испу­ганный, без пулемета. Номоконов потянул метавшегося челове­ка к земле, прижал, успокоил:

– Не шевелись теперь, лежи. Ночью фашисты слепые, чай ва­рят, спят. Уйдем.

Всю ночь таежный следопыт вел Смирнова на восток, порой тянул его за руку. Шли осторожно: ощупывали деревья, прислу­шивались. Утром недалеко от проселочной дороги мгновенно вскинул винтовку Номоконов, в кого-то выстрелил. В новеньком рюкзаке гитлеровца, свалившегося вместе с велосипедом в канаву, оказались сигареты, хлеб и консервы. Младший сержант схватил автомат убитого, осмотрел магазин, полный патронов, прицепил к поясу гранату с длинной рукояткой, зашагал быстрее. Наверное, ему было стыдно.

– Теперь моя очередь, – сказал он. – Я пойду впереди.

– Правильно, – согласился Номоконов. – Теперь можно, ко­мандир, вали. С оружием чего в лесу зря шататься?

Вдвоем часто подходили к дороге, по которой двигались на восток немецкие войска, осматривались, выбивали цель. Сухо тре­щала очередь, гулко звучал винтовочный выстрел. Крутой вираж делал мотоциклист. Брызгало осколками ветровое стекло легковой автомашины. Или грузовик, случалось, останавливался. Выпры­гивали из кузова немецкие солдаты, открывали дверцу машины, с удивлением смотрели на шофера, вывалившегося к их ногам, густо били из автомата по канавам и деревьям, поливали длинными очере­дями бугорки земли, пни и кустарник.

Шли на восток четыре дня.

Не пришлось младшему сержанту Смирнову и солдату Номоконову опять переходить через линию фронта – она откатилась назад.

Туда же промчались немецкие легковые машины, покатили гру­зовики, потащились повозки. Послышались близкие орудийные вы­стрелы. А потом, все сокрушая, пронеслись танки с красными звез­дами на башнях.

Это было 16 августа 1941 года.

В тот день сидел Номоконов среди своих солдат, ел жирные щи, с наслаждением потягивал из кружки густой, черный чай. Вечером он разжег костер, в одиночестве долго сидел возле него, о чем-то думал. Подошел младший сержант Смирнов, расстелил шинель, улегся под деревом, но вдруг поднял голову. Закрыв глаза, Номоконов покачивался, говорил сам с собой, тихо тянул зауныв­ную мелодию.

– Вы чего, Семен Данилович? Молитесь?

– Нет, командир, – спокойно сказал Номоконов. – Это я песню вспомнил. Из нашего рода, старинную…

Номоконов раскалил проволочку, которой прочищал мундш­тук своей большой обкуренной трубки, и, шевеля губами, выжег на ее остове несколько точек. Легкие дымки взвились и растаяли в воздухе. Смирнов блаженно вытянул ноги, положил голову на ло­коть и отвернулся – мало ли что придет в голову человеку со скула­стым лицом, раскосыми, очень спокойными глазами. Младший сержант слышал слово «дайн-тулугуй», которое произносил Но­моконов, но не решился спросить, что значило оно: каменно стро­гим стало лицо солдата.

ВО ВЗВОД К МАЛЕНЬКОМУ ЛЕЙТЕНАНТУ

Ты воевал в лесах и на болотах,Дороги строил, возводил мосты.Тебе спасибо говорит пехота.Скажи, солдат, откуда родом ты?– Откуда я? Да, видно, издалече,Из тех краев, где воевал Ермак.Давай закурим, что ли, ради встречиПо-плотницки!Я – плотник, сибиряк…2

В середине августа 1941 года только что сформированная 34-я армия и часть сил 11 –и армии Северо-Западного фронта при актив­ной поддержке авиации нанесли внезапный контрудар из района юго-восточнее Старой Руссы в северо-западном направлении.

Тысячи солдат и командиров, выходивших из окружения, прим­кнули к частям, контратаковавшим гитлеровские войска. В красно­армейской книжке Номоконова отметили, что он имеет «тульскую винтовку № 2753, вещевой мешок, котелок и флягу с чехлом». Люди, к которым попадали документы пожилого солдата, катего­рически требовали идти туда, где одуряюще пахло лекарствами, где метались и бредили раненые. Гитлеровцы подтянули к месту прорыва крупные силы, завязались тяжелые бои, и Номоконову при­казали выносить с поля боя раненых и убитых. Немцы стреляли в санитаров из пулеметов, накрывали минами… Людям же с красны­ми крестами на сумках отвечать на огонь не полагалось.

И в похоронной команде с недельку побыл Номоконов. Не по­дошел. Маленький человек со скуластым лицом, зарыв убитых, склонялся перед бугорками земли на колени и долго шевелил губа­ми. Говорили, что он молился…

Кому-то потребовались плотники, их быстро разыскали, и к слову «санитар», записанному в красноармейскую книжку Номо­конова в госпитале, прибавились другие слова: «саперная рота 529-го стрелкового полка, сапер». Здесь были тяжелые, но привычные дела. Наводили переправы, настилали гати через болота, прорубали в лесу дороги, ставили заграждения. Часто отступали последни­ми, под огнем врага. К концу сентября 1941 года 34-я армия ото­шла с боями к Валдайским высотам.

С винтовкой, попавшей ему в руки в Старорусских лесах, Номоконов теперь не расставался. К переправам через реки и болота частенько подъезжали на мотоциклах немецкие развед­чики. В такие минуты, отложив топор в сторону, Номоконов брался за винтовку. После каждого выстрела любовно поглажи­вал солдат гладкое ложе своей винтовки. Она била исключитель­но точно: и на триста, и на пятьсот метров, а однажды рано ут­ром достала немца, до которого было с километр. К вечеру воз­ле убитого уже ходили вороны.

Винтовок теперь было много, но саперу все казалось, что мет­кую трехлинейку отберут у него. И когда вызвали однажды «по стрелковым делам» на командный пункт, он встревожился. Ко­мандир подразделения старший лейтенант Солнцев встретил сол­дата словами:

– Рассказывайте, Номоконов, как вы отбили вчера командира взвода?

–А чего сказывать? Дело обыкновенное. Ночная разведка боем, как видно, была неудачной, и, понеся потери, пехотинцы откати­лись к своей траншее. Санитары весь остаток ночи искали ране­ных и убитых, а саперы закрывали проходы в проволочном заг­раждении. На рассвете заметили людей, копошившихся на поле. Сперва думали, что это свои, а потом разобрались. Саперов было пятеро, а фашистов – восемь. Враги кого-то испугались и, подхватив нашего раненого, переползли в колок.

– Куда?

Номоконов разъяснил, что колок – по-забайкальски – полос­ка кустарника, который обычно растет по соседству с большим лесом. Колок был редкий, фашисты затаились, но их было видно. От густого ельника врагов отделяла старая пашня. В общем, в ловушке оказались.

– Вот об этом подробнее, – потребовал командир.

Стало совсем светло, а фашисты все еще лежали в колке.

Потом двое вскочили и, волоча пленного, хотели перебежать в лес. Если бы они бросились через пашню всей оравой, то, пожалуй, некоторые бы ушли. Но они побежали на смерть поочередно. Саперы открыли огонь и перебили фашистов.

– А мне доложили не так, – нахмурился командир подразде­ления. – Вы открыли огонь?

– Правильно, – согласился Номоконов. – Первым я стрелял. Надо было отбить своего человека от фашистов. Тащили немцы раненого, прикрывались его телом, а он закричал, стал упираться. Командир группы саперов старший сержант Коробов лежал рядом. «Бей, – сказал, – а то утащут». Ну, и вот… Два раза я быстро выст­релил. Сперва правый фашист завалился, а потом левый. Наш че­ловек немного пробежал вперед, упал, а фашисты уже не двига­лись. Из кустов выбежали еще двое. Снова дважды выстрелил, и эти свалились. Чего там, близко были фашисты… Потом все удари­ли по колку. Немцы метались в нем, как козы, отстреливались, но попадали на мушку. Троих, кажись, убили вместе, а один фашист где-то спрятался. Хотели бежать в колок, схватить немца, но стар­ший сержант Коробов остановил людей. Минут пять ждали, и пос­ледний тоже не выдержал. Этот немец был похитрее – крутился, падал, вскакивал. Хвоста нет, а как лисица бежал: туда-сюда.

– И «лисицу» завалили?

– Завалили.

– А дальше?

– А теперь все. Подобрали немецкое оружие, взяли у фашистов документы и вынесли своего раненого. Командиром оказался.

– Вот какое дело, товарищ Номоконов, слушайте, – спокойно и рассудительно заговорил молодой, маленький ростом, лейте­нант, сидевший рядом с Солнцевым. – Люди говорят, что задели вы раненого своей пулей. Понимаете? Так сказать, добавили свою порцию.

– Это как? – нахмурился Номоконов. – Не мои пули – все гляде­ли, тоже было не поверили. На мягком месте увидели дырки, ста­рые, рядышком. Стало быть, ночью, когда не удалась атака, когда отходил командир… Вот тогда обожгли фашисты нашего человека.

– Разрешите проверить? – обратился лейтенант к Солнцеву.

– Не возражаю, – сказал командир роты. – Если подойдет –забирайте.

Номоконов пожал плечами. Вчера этот маленький, крепкий и очень подвижный лейтенант откуда-то издалека прибежал к саперам, осматривал захваченные немецкие автоматы и о чем-то таинствен­но шептался со старшим сержантом Коробовым. Командир отде­ления у саперов – очень справедливый человек. Только как-то один раз рассердился, сказал, что Номоконов «спит на ходу». Это верно: никак не может сорокалетний солдат все делать «живо и быст­ро». Зато старается «на нейтралках», искупает «строевые грехи». А вчера, наверное, что-нибудь не так рассказал старший сержант большим командирам. Вот и вызвали теперь с винтовкой. Торо­пится узнать шустрый командир, как стреляет сапер. Даже руки у него трясутся – не может приклеить мишень на доску.

– Ну, давайте, – сказал лейтенант. – Надо сюда, в черный круг. Вот с того бугорка. Как раз двести метров. Попадете? Точно в центр? Три патрона берите.

– Зачем?

– Надо.

– А ты кто?

– Я? – смутился лейтенант. – Командир взвода самых метких стрелков. Снайперами называют нас.

– Слышал про таких, – осмотрел Номоконов маленького ко­мандира с головы до ног. – Понимаю… А сперва думал, что от про­курора ты пришел. Чего хитришь? Охотников ищешь, стрелков?

– Днем и ночью.

– А для чего?

– Посмотрите, – показал лейтенант на запад. – Озера, леса, болота… Фашистских зверей здесь много, раздолье для хороших стрелков. В общем, так, Семен Данилович: отличитесь – в свой взвод возьму, на охоту отправлю. На самостоятельную, как в тайге!

– Эвон какое дело… Так-так…

Номоконов закинул винтовку за плечо и пошел к бугорку. Теперь он выстрелит три раза. Пусть посмотрит лейтенант, как владеют оружием тунгусы из рода хамнеганов. Вежливый, имя-отче­ство узнал…

Лейтенант Иван Васильевич Репин знал уже не только имя-отчество Номоконова. Ему приказали найти в полку хороших стрел­ков и скомплектовать снайперский взвод. Некоторые солдаты уже побывали в засадах, выходили за передний край. Не догадался лей­тенант заглянуть к саперам. Не думал, совсем не думал… Только случайно узнал о «сибирском шамане, который всем снайперам даст сто очков вперед».

Лейтенант Репин пришел посмотреть на «шамана», перестре­лявшего немецких разведчиков, и увидел его за обычным заняти­ем в свободное время. Расстелив в углу блиндажа шкурку барсука, солдат сидел на корточках и курил трубку. Старший сержант Коробов давно махнул рукой на эту шкурку, не предусмотренную в снаряжении солдата. Его подчиненный, уже пожилой человек, никак не хотел с ней расставаться и всюду таскал с собой, завернув сзади за ремень. Издали – все равно что плащ-палатка. Большие командиры не ругались, а Номоконову хорошо: можно посидеть и покурить даже на сыром месте.

Чутье подсказало Репину: встретил он необыкновенного челове­ка, и боялся лейтенант, что старший сержант Коробов запросто, без приказа не отдаст Номоконова. Но командир роты саперов по­нимал, как нужны на передовой меткие стрелки.

Теперь предстояло проверить меткость «шамана». Лейтенант отошел от мишени всего на три-четыре шага, но солдата, что ле­жал на бугорке, это нисколько не смутило. Он ничего не крикнул, не предостерег, не махнул рукой. Ударила пуля – лейтенант уви­дел, что она пробила самый центр черного кружка. Второй выст­рел, третий… Лейтенант от волнения чуть побледнел– в самом цент­ре мишени зияла одна большая пробоина с рваными краями – и по­спешил к Номоконову.

–Блестяще! – произнес Репин. –Очень хорошо, товарищ плот­ник! Вот, возьмите еще три патрона. Только теперь быстрее. От­считайте назад сто шагов и стоя… Понимаете?

Чего ж не понять? Лежа да с упора и мальчишка попадет. Теперь труднее, конечно, но убегающих зверей бил Номоконов имен­но стоя: некогда ложиться и ставить бердану на сошки. Номоконов отсчитал сто шагов назад, выпрямился и заработал затвором. Быс­трее так быстрее.

А потом он с лейтенантам подошел к мишени, осмотрел ее и сказал: –Все тут.

Пробоины образовали в центре круга крошечный треугольник. Номоконов закуривал трубку, а лейтенант восхищенно смотрел то на мишень, то на стрелка, потом увидел сплющенную консервную банку и, оглянувшись на солдата, поднял ее.

Номоконов быстро вскинул винтовку.

Банка взвилась высоко в воздух, и, когда она достигла высшей точки взлета, пуля ударила ее, перевернула, далеко, на несколько метров отбросила прочь.

–Ну?!

– Чего «ну»? Утка могу пулей, глухарь, гусь… Еще кидай.

У Репина заблестели глаза. Неожиданно и в разные стороны швырял он камни, палки, куски коры, и все эти предметы в непости­жимые мгновения настигали пули, дырявили, разбивали на мелкие кусочки. Фуражку снял с головы Репин, но солдат нахмурился:

– Однако с дыркой будешь.

Крепко стиснул лейтенант Номоконова, отпустил, на несколько

шагов отошел:

– Да какой из вас сапер? Вы действительно шаман, волшебник! Только не обижайтесь, пожалуйста. Верно, верно – шаман огня! Давайте покурим и поговорим. Подробно расскажите мне, когда и где вы научились так стрелять?

В суматохе больших и малых дел переднего края нашел лей­тенант время, чтобы по душам поговорить с солдатом. Репин сказал, что, как он знает, таежные обычаи требуют выслушать сперва человека старшего по возрасту. Да, подтвердил Номоко­нов, это правильно. Скоро солдат проникся чувством доверия к человеку, который внимательно слушал его, не перебивал.

Номоконов – тунгус из рода хамнеганов. Так считалось раньше, так он пишется и сейчас. Его маленький народ живет в Забайкалье в разных местах: в Делюне, в Средней и Нижней Талачах, в селах близ Вершины Дарасуна. Его народ живет многими обычаями эвенков, но не умеет разводить оленей. Его народ хорошо понимает и бурятский язык, но овец пасти не умеет и к хлебопашеству не приучен. Степные буряты, которые живут рядом, считают хамнеганов своим народом. Эвенки – тоже своим. И это хорошо. Хамнеган на обоих языках –лесной человек. Правильно: раньше его маленькое, очень древнее монгольское племя кормилось только охотой. Когда русские люди по­строили железную дорогу, жить стало труднее: паровозы пугали зве­рей. Тогда тесные люди перекочевали всем родом в верховья реки Нерчи и стали охотиться там. В десять лет Номоконов привез на яр­марку свою первую добычу – более двухсот зайцев, которых он пой­мал петлями. Русский купец забрал сразу всех – по две копейки за штуку. А на другой день он уже сам продавал этих зайцев, но брал по пять копеек за каждого. Маленькому охотнику купец сказал, что все зайцы худые, а на другой день на всю ярмарку кричал, что они самые лучшие, самые жирные. И все покупали зайцев у этого купца.

Много пушного зверя добывали тунгусы, а жили плохо. Так получалось, что они всегда были должны купцам. О революции тунгусы узнали не сразу: приехали, как всегда, на ярмарку, а куп­цы куда-то спрятались. Человек с красным бантом на груди сказал, что теперь можно порвать все долговые расписки. Без пороха, табака и соли ушли еще дальше в тайгу. Так велели старейшины. Долго никому не показывались на глаза, питались чем попало, курили лис­тья березы. Но правду путами не свяжешь. И к порожистой Нерче пришли вести о первой таежной коммуне в Нижнем Стане. Сперва одна семья вернулась, потом еще две. И отец Номоконова не испугал­ся пасти3, которую, по словам шаманов и старейшин рода, русские ставят на тунгусов. В Нижнем Стане долго ко всему присматривались и прислушивались Номоконовы, заходили в новые дома сородичей, а потом взялись за топоры. С того дня и перестали кочевать.

Неторопливо лилась речь солдата. Где-то высоко в небе тарах­тел немецкий разведывательный самолет, слышались орудийные залпы, доносились далекие пулеметные очереди, а солдат покури­вал трубку и рассказывал о своей жизни.

Вот тогда, в таежной коммуне, уверенность в завтрашнем дне впервые пришла в новый дом Номоконовых. Поселились в Нижнем Стане и русские. Жили дружно. Русские разводили скот, а тунгусы охотились. Крепла коммуна, которая стала потом колхозом. Сообща стало легче охотиться. Далеко за границу отправляла артель кипы драгоценных мехов. Из Москвы прислали золотую медаль, а в бумаге так написали: лучшими по всему свету оказались шкурки соболей, которые отправил на выставку забайкальский нижне-станский колхоз «Заря новой жизни». Этих соболей выследил он, Номоконов и, не испортив их драгоценного меха, поймал сеткой.

– А медведей вам приходилось добывать?

– Медведей? Как же… Дурной зверь, не шибко хитрый, а мно­го приходилось, лейтенант. Не меньше сотни медведей завалил за свою жизнь.

– Ого-го!.. – почесал затылок лейтенант.

– А чего не поверил?

Не так уже сложно взять медведя, хотя и не сеткой, конечно. Года три только этим и занимался Номоконов: медвежью желчь велели добывать. Председатель колхоза говорил, что буржуи зо­лотом стали платить за эту желчь нашему народу. Вот и взялись за медведей в те годы, раз так. Не только пулей, случалось и на ост­рую пальму насаживали косолапых, не тратили патронов. Мясо бригадам отдавали, а из шкур дохи шили, унты.

– А вы в городах когда-нибудь бывали? – спросил лейтенант. –Раньше, до фронта? В поездах хоть ездили?

– Однако плохо думаешь, – заметил Номоконов. – Это раньше так было: совсем дикими были тунгусы. Чего видели? Лес, следы и зверя на мушке. Вся жизнь была в этом. Мясо есть – сыт будешь, не убьешь зверя – с голоду пропадешь. Поначалу жизнь в деревянном доме трудно давалась. Окна есть, печка есть, а тунгусы обязательно юрту ставили во дворе. По огороду, было дело, кочевали. Сегодня в одном углу селились, а через год в юрту, а завтра наоборот ставили. Кочевать по старинке хотелось. А когда гость приезжал из тайги, из

тех мест, куда еще не добралась новая жизнь, то костер, крадучись, зажигали на железе возле печки. Заходи, заходи, гость, в деревянную русскую избушку. Очень уважаем мы тебя. Вот огонь на полу, грей руки, кури трубку возле того, что тебе с малых лет привычно. И дру­гие так делали, однако пожары часто в домах случались.

…1928 год. Последнее кочевье, первый десяток домов коммуны «Заря новой жизни». Первая охота для всего коллектива, первый урожай для всех. 1932 год. В колхозе уже сорок дворов… Молод лейтенант, не поймет, поди, что значили для тунгусов школа, боль­ница, баня. При царе долгими зимами вообще не мылись. Только так… снегом тело терли. А в коммуне специально собрания делали, ругались, постановлениями обязывали когда и кому париться надо. Или взять электричество? Стало быть, в 1933 году маленький двига­тель привезли в колхоз, в избушке поставили. А от него провода потянули по улице. И ему, Номоконову, в первую очередь дырку в доме просверлили, лампочку повесили. Вечером, как затарахтело, –зажглась! Хороший свет, однако старики не одобрили: трубки хоте­ли прикурить от огня под стеклом, да не получалось. Полюбова­лись, ушли, а он, хозяин дома, решил спать ложиться. Уже все легли, а огонь мешает. Что делать? Это сейчас есть выключатели. Чирк – и потухло. А тогда, видно, забыл, не рассказал мастер-монтер из Шилки, как гасить, лампу выкручивать.

Рассердился он, Номоконов, встал. Однако так сделал: свою ру­кавицу к проводу подвесил и лампу туда засунул. Непривычно было сначала. А потом согрела таежных людей новая жизнь! Открывались глаза, светлели лица. В 1935 году научился тридцатипятилетний Се­мен Номоконов немного читать. За парту сел. Днем дети учились в школе, а вечерами – взрослые. Таежный человек только в колхозе на­учился толковать по-русски. Много радости открывали буквы.

В памяти рассказчика встал февраль 1937 года. Ага, слушай, лейтенант. В селе отмечалась сотня лет с того дня, как помер боль­шой русский человек, писавший складные книги. Это который куд­рявый, с круглым волосом на щеках… Правильно, Пушкин по фа­милии, его поминали. Вот тогда сын Володька, ученик сельской школы, читал со сцены клуба хорошие слова. Как это запамятовал

их Номоконов! Вот беда! Говорилось, по всей русской земле пройдет добрый слух, все прочитают его книги… Даже тунгусы дикие! Улыб­нулся командир взвода, напомнил:

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык, И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой Тунгус, и друг степей калмык.

– И ты знаешь? – дрогнул на лице Номоконова мускул. – Ста­ло быть, грамотный ты, лейтенант, ученый… Да-а, много чего при­шло тогда в таежный колхоз.

Низко кланялись лесные люди первой учительнице, удивля­лись первому кинофильму, с трепетом слушали музыку, голос ра­дио. Ярко светили в селе электрические лампочки. Не жалел сил кочевой народ, чтобы расцветала-разгоралась заря новой жизни. Прошлое казалось недобрым сном.

– Чего поезда… – задумчиво произнес солдат и показал на небо: – Ты там бывал?

–Нет.