– Теперь принесу, потерпи, командир. Банку найду, ведро… Ожидай.

Поблизости источника не оказалось. На дне ложбинок– потрес­кавшаяся земля. Что делать? Одному не унести раненого… Ни крош­ки хлеба, ни капли воды… Куда исчез сержант? Где сейчас свои? Надо уходить. Оставить несчастного человека тоже нельзя.

Солдат вспорол кору березы, быстро сшил два куска прутьями и вышел на поляну. Размахивая одной коробкой, он сбивал с травы капли росы, сливал в другую. Есть! Боясь расплескать глоток драго­ценной влаги, Номоконов осторожно подошел к дереву, где ле­жал раненый:

– Эй, командир!

Майор лежал с закрытыми глазами, не отвечал, не дышал. Ощупал солдат его руки, сложил их на груди, застегнул у покойно­го ворот выцветшей гимнастерки. Закон тайги требовал отдать последнюю почесть человеку, скончавшемуся страны. У головы май­ора Номоконов склонился на колено, постоял немного, а потом встал, присел на пень, закурил трубку, задумался.

Вспомнил сержанта Попова, его насмешки, бегающие глаза и понял, что командир отделения нехороший человек. Почему он прямо не сказал, что бесполезно тащить смертельно раненного, что надо облегчить его последние минуты, а потом похоронить и вы­бираться к своим?

Чисто вымыл солдат свои руки о росистую траву, достал охотни­чий нож, еще раз послушал сердце умершего – нет, не билось оно – и принялся рыть яму. Долго хоронил он майора. Неписаный закон тайги требовал сразу не уходить от свежей могилы, а вспомнить жизнь умершего, его подвиги, добрые дела, удачную охоту. Ниче­го не знал Номоконов о командире в выцветшей гимнастерке. Гля­дя на могильный холмик, старательно прикрытый зелеными вет­ками, он хотел представить его родителей, жену и детей. С петлиц умершего Номоконов снял знаки различия и положил в карман – решил сообщить о случившемся своим начальникам. А потом встал, взял винтовку и пошел. Прежде всего надо было узнать, куда дева­лись сержант и рыжий санитар.

Следы остались: торопливые, неосторожные, вели они на вос­ток. Ломая сухие ветки, ступая на сучья, спотыкаясь о камни, двое людей, шагавших бок о бок, вышли из леса на открытую поляну, размеренным шагом перешли ее и, с силой упираясь носками в песчаный склон, полезли на бугор. Здесь постояли, закурили –оставили спички и клочок газеты. А потом следы, по-прежнему торопливые, описали полукруг и потянулись в обратную сторону, на запад. Может, так надо? Но линия фронта отодвинулась, ору­дийная пальба слышится далеко на востоке. Куда повернул сер­жант? Зачем? Вот здесь, под большой сосной, останавливался он, долго топтался. А у колодины оба долго лежали, наверное, спали: телами примяли траву, разгребли и отбросили прочь колючие сухие шишки. Глаза Номоконова искали предмет, который подсказал бы, какое решение приняли два человека, тесно прижавшихся на ночь друг к другу. Обрывок портянки, рассыпанная махорка, окурки… Но где предмет, который все скажет? Он должен быть здесь, в этом Номоконов не сомневался и продолжал поиски. В трухлявой сердцевине колоды оказались подсумок и документы. Денег не было. Письмо, фотография маленькой девочки, очень похожей на человека, которого зарыл Номоконов, командирское удостовере­ние… И красная книжица, которую те, кто имел ее, всегда очень берегли и не давали в чужие руки, – партийный билет.

Номоконов с презрением посмотрел на торопливые следы двух людей, тронувшихся после ночлега на запад, положил документы в карман, взял подсумок и пошел прочь. Теперь он понял, почему сержант Попов и рыжий санитар бросали на землю винтовку.

В овраге Номоконов осмотрел ее – легкую, аккуратную, совсем новенькую, с иссиня-черным вороненым стволом, передернул затвор, пересчитал патроны. Один в стволе, три в магазинной коробке и еще четыре обоймы в подсумке. Номоконов был удовлетворен: его призвали на войну, и он, солдат, должен быть вооруженным.

Совсем недавно человек из тайги впервые проехал почти че­рез всю страну и убедился, что она очень большая. Из окна вагона жадно смотрел на нескончаемые горные хребты и леса, видел боль­шие города и широкие степи. Промелькнуло очень много городов, деревень, вокзалов и эшелонов. Номоконов увидел тысячи людей, взявших оружие и решивших защищать свою большую страну.

Уже на первой остановке за Шилкой понял он, что для немецких танков, о которых с большой тревогой говорили еще в Нижнем Стане, препятствиями будут не только горные хребты, леса и реки. Неподалеку от железнодорожного полотна большая груп­па людей разучивала приемы штыкового боя, метала учебные гранаты, рыла окопы.

…Теперь в руках винтовка, и Номоконов знал, что делать даль­ше. Он был в своей стихии, знакомой ему с первых проблесков па­мяти. Рассеивался туман, кругом щебетали и пересвистывались птицы, чуть шелестела на деревьях листва. Долго слушал солдат знакомые звуки леса, а потом растер трухлявую гнилушку и подки­нул желтую пыльцу. Ветерок тянул с востока.

Под осторожными шагами таежного следопыта не ломались сучья, ни одну веточку не сбивал он своим телом. Понимал Номо­конов, что в лесу не встретятся ему машины, а немецких солдат он не боялся; твердо знал, что не умеют они лучше его ходить по лесу, что он увидит врагов первым.

Мелькнула серая тень: на поляне, у корней поваленной бе­резы, копошился барсук. Хотелось есть, и надо было испытать оружие. Номоконов решительно вскинул винтовку и прицелил­ся. Сумеречный зверек очень чуток – значит, поблизости людей нет. Словно огромный бич щелкнул и захлестнул барсука. Дол­го стоял Номоконов на пригорке не шелохнувшись, а когда убе­дился, что одиночный выстрел в большой войне никого не встре­вожил, пошел за добычей.

Пуля попала, как всегда, под ухо зверя, прошила голову насквозь, пробила толстое корневище дерева и куда-то умчалась. «Ловко бьет», – погладил солдат трехлинейку. Притащив барсука на пригорок, Номоконов освежевал его и разжег костерик. Шипело, жарилось мясо, нанизанное на колышки, а охотник сидел поодаль и прислушивался к лесным звукам. Позавтракав, он завернул немного мяса в шкурку барсука, привязал узелок к ремню, приторочил к поясу берестяные коробки и пошел дальше. Надо было найти сво­их. Номоконов нырял в овраги и пади, карабкался на пригорки, заби­рался в густые заросли кустарников, выходил на поляны.

Послышался шум, солдат замер. Метрах в двухстах от него шел по редколесью человек. Каска на голове, необычный по­крой военной формы… В руке у человека топор, за плечом на ремне винтовка. Оглядываясь по сторонам, он подходил к вале­жинам, остукивал их, деловито осматривал деревья. Вот чело­век подошел к сухой сосне и, не снимая винтовки, несколько раз рубанул топором. На рукаве кителя дровосека блеснул шев­рон. Сделав затеску, неизвестный повернулся лицом к чаще, где стоял Номоконов.

Сомнений не было: каска с небольшими выступами, золотистый угольник на рукаве, необычные петлицы, топор с очень длинной черной рукояткой – все было нерусское, ранее не виданное. Фа­шист! Номоконов затаился, хотелось поближе посмотреть на че­ловека из Германии, который пришел с войной.

Немец уселся на валежину, закурил и вдруг торопливо вски­нул винтовку. С пронзительным криком над ним пролетела неболь­шая красногрудая птица, уселась на ствол сосны, которую только что рубили, и застучала клювом. Прогремел раскатистый выстрел. Пуля сорвала кусок коры и спугнула птицу.

«Дятлов едят, что ли?» – подумал Номоконов, не сводя глаз с промахнувшегося человека.

Проводив взглядом улетевшую птицу, немец закинул винтов­ку за плечо и неторопливо пошел вниз по склону.

Фашисты нарушили мирный труд людей. Из-за них оставил Номоконов свой дом в Нижнем Стане и оказался в неведомых краях. На пути к фронту, в короткие минуты стоянок, видел солдат поезда с ранеными. Обросших, очень бледных людей тащили на носилках, и все говорили, что их искалечили немцы. Враги подняли руку и на Номоконова: оглушили, рассекли лоб, опали­ли волосы. На его глазах разгромили полевой госпиталь с ране­ными и оставили без отца девочку, карточка которой была те­перь в его кармане.

Нет, не об этом подумал Номоконов, когда впервые в жизни наводил винтовку на человека. Встало на миг перед глазами лицо Владимира. Там, на Шилкинском вокзале, у эшелона скатилась слеза по смуглой щеке сына: уезжая, отец коротко и строго сказал, что начался «шургун»1, поэтому придется бросить шко­лу и взять на свои плечи все заботы о семье. И еще одно чувство всколыхнуло сердце человека из тайги. В чужом лесу немец гру­бо пинал, ранил-рубил деревья, стрелял в смирную птицу, кото­рую никто не трогает. И, наконец, захотелось узнать: крепки ли немцы на пулю? Бывало, в тайге медведи затихали после перво­го выстрела, а насквозь простреленные, с перебитыми ногами росомахи уходили от охотников. Эти шкодливые и сильные зве­ри крепки на пулю.

До немца было метров триста. Мушка четко всплыла в прорези прицельной рамки, легла своей плоскостью на спину уходившего человека, чуть дрогнула, поднялась выше, и, наполовину закрыв голову, замерла. Первый выстрел по человеку показался страшно громким и сильным. Немец откинулся назад и тяжело рухнул.

Номоконов постоял, прислушался, а потом подкрался к чело­веку, лежавшему с раскинутыми руками на поляне.

Откатившаяся к дереву железная каска, карабин с выщерблен­ным прикладом… Лоснящийся кожаный подсумок, туго набитый сверкающими желтыми патронами… Номоконов снял подсумок с пояса убитого и примерил немецкие патроны к своей винтовке. Они не подходили. Ударом о дерево Номоконов сломал карабин, отбросил прочь и двинулся дальше.

Он шел по-прежнему крадучись и что-то бормотал вслух, ше­велил губами. Вечерело. Часто стали встречаться поляны и не­большие рощи. Все сильней слышалась артиллерийская пальба. С опушки, в просвете между деревьями, Номоконов увидел, наконец, стоянку врага. Взору открылась широкая пойма реки с островками леса и кустарника. На бугре, возле старой траншеи с поваленным проволочным заграждением, стояли танки и автомашины. От­куда-то издалека, наверное с холмов, синевших на горизонте, били орудия. Возле реки, где виднелся разрушенный деревян­ный мост, изредка вскипали большие грязные фонтаны, но танки стояли в ряд – приземистые, хищные, мрачно поблескивающие в лу­чах вечернего солнца. Горели костры, возле них копошились люди.

Эти люди были и на песчаном берегу небольшого озера. В ру­башках с засученными рукавами, в нижнем белье немецкие солдаты играли в мяч, стирали, загорали на солнце. Долго смотрел на них Номоконов. Дым висел над далекой деревенькой. Виднелись лодки, заплывшие в камыши, цепочки людей, растекавшиеся по берегу.

Когда догорало зарево заката, он под шум редкого артогня снова выстрелил: до зуда в руках захотелось ударить пулей гитлеровца, ко­торый, собирая хворост, вдруг устроился с расстегнутыми штана­ми на пне. Номоконов посмотрел на человека, кувыркнувшегося вниз головой, передернул затвор, выбросил дымящуюся гильзу и, скрываясь за ветвями, тихо пошел обратно, в глубь леса. В сгущав­шихся сумерках только псы могли бы найти человека из тайги. Номоконов видел: среди людей, по-хозяйски расположившихся в зеленой долине, не было собачьей своры.

Ночь была неспокойной. Несколько раз слышался треск вет­вей, чьи-то шаги, приглушенный русский говор. Часто возникала беспорядочная стрельба, и трепетный свет ракет освещал верхуш­ки деревьев. Окликал Номоконов тех, кто пробирался во мраке ночи через лесные заросли, но они щелкали затворами, шарахались в стороны, исчезали. Усталый, обеспокоенный, прикорнул солдат под кустом развесистой ольхи, забылся тревожным сном.

ПЕРВЫЕ ТОЧКИ НА ТРУБКЕ

Рано утром Номоконов опять увидел человека. Без фуражки, со всклоченными волосами, он прятался за деревьями, часто оста­навливался и прислушивался. На рукаве рваной гимнастерки, зап­равленной в синие командирские брюки, виднелась звездочка. Номоконов пропустил его мимо себя и вышел из укрытия.

– Эй, – тихо окликнул он.

Человек оглянулся и выхватил из кармана гранату:

– Не подходи!

– Чего шумишь? – сказал Номоконов. – Оружие, парень, убери, меня не пугай. Давно мог завалить тебя.

Не снимая с плеча винтовки, солдат подошел к человеку с гранатой в руке:

– Здравствуй!

– Кто таков? – строго спросил незнакомец, не отвечая на приветствие.

– Номоконов.

– Узбек, татарин?

– Тунгусом из рода хамнеганов называюсь, – присел солдат на валежину. – Стало быть, сибирский.

– Из какой части?

– А вот бумага, гляди, – показал Номоконов документ. – Я в больнице костыли делал, с докторами и отступал. Бросили меня в лесу люди, немцу пошли кланяться. Один остался.

– Что делаешь здесь?

– Вчера подошел сюда, ночевал. Так понял, что надо все кру­гом поглядеть. Ночью многих останавливал, а вот не признали меня, не послушались, ушли. Стрельба случалась. Такие, как ты, пропали, поди?

– Почему?

– Речка здесь, глубоко. Напролом не пройдешь.

– У вас хлеб есть? – спросил человек и устало присел рядом. –Я – свой, старший политрук Ермаков… Три дня ничего не ел.

– Вот видишь, политрук, – встал Номоконов. – Совсем слабый, а грозишь. Тихо надо здесь, зверье кругом. Мясо есть у меня, спич­ки, табак.

– Костра не разводите, – сказал Ермаков.

– Не пугайся. Лежи, отдыхай, – показал Номоконов на брус­ничник. – Жарить в стороне буду, а потом сюда явлюсь. Дождешься?

Подумал Ермаков, рукавом гимнастерки вытер вспотевшее лицо, пристально посмотрел в спокойные глаза незнакомца, еще раз окинул недоверчивым взглядом пожилого солдата со звериной шкуркой и берестяными коробками на ремне:

– Идите.

Часа через два Номоконов, с кусками жареного мяса в бе­рестяной коробке, подошел к брусничнику и покачал головой. Ши­роко раскинув руки и ноги, строгий командир спал. На траве валя­лась откатившаяся граната со вставленным запалом. До вечера сидел Номоконов рядом со спавшим – чутко прислушивался, не шевелился, не кашлял, а потом разбудил его:

– Теперь вставай, политрук. Чего-то шумят немцы, стреляют. Али отдохнули – снова поднялись, али наши потревожили.

Наскоро ели несоленое мясо, тихо разговаривали.

– В армии служили раньше, воевали? – спросил Ермаков.

– Нет, не пришлось. Тогда, в двадцатых годах, не нашли меня в тайге. Белые не видели, и наши не взяли. Все время кочевал. Не от войны убегал – жизнь заставляла. А когда вышел из тайги на поселение, уже ненужным оказался армии, пожилым.

– Вы охотились в тайге?

– Охотился. Все время зверя бил.

– А на фронте? Костыли взялись делать… – покачал головой Ермаков.

– Сам не просился, – махнул рукой солдат. – Сперва голову лечили доктора, вот здесь… А потом заставили. Все время велят, никто не слушает. Винтовку не давали… Вот сюда, в книжку гля­дят командиры, в бумагу. Плотником я перед войной сделался, недавно. Вот и пишут теперь.

– Эх, зверобой, – покачал головой Ермаков. – Не своим делом занимаетесь. Ну, ничего, все встанет на место… Давайте думать, как до своих добраться.

Покурили командир и солдат, посовещались, поползли впе­ред, в разведку. Осмотрев долину, двинулись вправо. Политрук сказал, что «гады еще не расползлись по берегам, и надо обойти их танковый клин». Номоконов вышел вперед. Присматриваясь к скупым, расчетливым движениям спутника, замиравшего у дере­вьев, сливавшегося с кустами ивняка, старший политрук повесе­лел. Маленький человек, крепко державший в загорелых руках винтовку, только что сказал, что проведет его по лесу «хоть до сибирских мест», но велел все делать так, как он.

– А возле воды сам думай, – просто сказал он. – Мы в лесу через лед за зверем ходим, а летом зачем? Однако худой закон был у моего народа – не велели старики в воду лезть. Места много в тайге, стороной я ходил, не научился плыть.

Было у Номоконова и «понятие» к воде. Километрах в пяти от шоссейной дороги, на пустынном месте, он показал кивком голо­вы на свежееотесанные бревна, валявшиеся возле самого берега. Ермаков все понял и, подумав, велел остановиться. Долго наблюда­ли, а ночью поползли к берегу. Таскали бревна к реке, вязали их ремнями и прутьями, а потом уселись на хлипкое сооружение и поплыли. Гребли шестом, прикладом винтовки, едва не напоро­лись на моторную лодку с немецкими солдатами. К рассвету были далеко от долины, в густом ельнике. Сильно забилось сердце Номоконова, когда в ложбинке, в которую они сползли, послыша­лась русская речь.

– Свои! – громко предупредил Ермаков. Здесь, в лесной лож­бинке, навсегда и расстался Номоконов со спутником. Подошел какой-то командир, посмотрел у Ермакова документы, знаком показал, чтобы тот шел вправо. Политрук протянул Номоконову руку и сказал:

– У меня очень важные дела, Семен Данилович. Наверное, расстанемся и не увидимся. За мясо и табак – спасибо.

–Тебе спасибо, политрук. Мне товарищ нужен был, помощник. А теперь ничего…

– Не делайте больше костылей, – строго сказал Ермаков. –Объясняйте командирам, говорите, требуйте. Вы – зверобой! По­нимаете?

Подошел маленький солдат в большущих ботинках, вежливо взял из рук Номоконова винтовку: –Двигай!

– Куда?

– На проверку, батя. Разные люди к нам приходят. Оглянулся Номоконов на Ермакова, которого уводили в другую

сторону, и сам себе сказал:

– Крепкий, видать, человек, а только мимо прошел.

Проверка происходила в землянке, километрах в пяти от пере­днего края. Молодой командир с кубиками в петлицах подозритель­но рассматривал шкурку барсука, курительную трубку, капсулу с домашним адресом солдата, документы умершего майора. Номоко­нов объяснял, а уполномоченный Особого отдела хмурился.

Волнуясь, солдат сказал, что напрасно сержант Попов испу­гался и, как видно по всему, убежал с войны. Опасны у немцев машины, а сами они – обыкновенные, очень глупые на пулю люди. Надо не подпускать немцев к машинам, убивать их на дорогах, в лесу, на улицах, стрелять в них с деревьев, с чердаков. Тогда они наверняка остановятся и побегут обратно. Но командира с кубика­ми в петлицах нисколько не заинтересовало это. Он стал расспра­шивать, откуда приехал на войну Номоконов, где воевал, что делал в госпитале, как умирал раненый комиссар Сергеев, где он похоронен и «не агитировал ли сержант Попов санитаров, чтобы всем от­делением перебежать к немцам?».

Потом несколько часов сидел Номоконов в загородке из ко­лючей проволоки и молча смотрел на грязных худых людей, сидевших на земле. Вышел из землянки солдат, который привел его к уполномоченному Особого отдела, закинул за плечо винтовку и, не оглядываясь, ушел.

Освободили к вечеру. Выглянул из землянки уполномоченный, позвал к себе:

– Идите обратно, товарищ. Найдете лейтенанта Козлова и пе­редадите ему записку. Он скажет, что делать. Дорогу не забыли?

– Найду, – сказал Номоконов. – Послушай, командир, погоди. Комиссар, когда кончался, просил дочке написать, родителям. Адрес в документах был, гляди. Теперь только я один знаю, что говорил комиссар. До конца он стоял, раненый. Напиши, легче будет отцу-матери.

– Хорошо.

– И еще слушай. Солдат, который сюда привел… Утащил мою винтовку, украл! Это как?

– Можете забрать свое оружие, – сказал уполномоченный. –Если найдете, конечно.

С запиской в руке пошел Номоконов на передний край и разыс­кал лейтенанта Козлова, командовавшего взводом окруженцев. Небритый, в куцей телогрейке, в кирзовых сапогах, заляпанных грязью, командир окинул взглядом солдата, прочел записку и рас­сердился:

– Опять санитар? Ну вот что… Ужинайте и шагом марш на траншею! Раненых нет пока. Землю копать будете.

– Я охотник, – заикнулся Номоконов. – Зверей бил…

– Чем? – рассердился командир.

Покрутился Номоконов возле походной кухни и незаметно отошел. Оружие забрал человек, посчитавший его нехорошим, нечестным, чужим. Быстро нашел Номоконов свежую тропу, вы­битую сапогами. Она спускалась в знакомую ложбину. А вот и конвойный. Нескладный на вид солдат в больших ботинках сидел среди друзей и хлебал суп из котелка. На его коленях лежала но­венькая винтовка с иссиня-черным, вороненым стволом. Номоконов осторожно зашел сзади, нагнулся и крепко схватил свое оружие.

– Ты чего? – опешил солдат и встал.

– А ничего, – погладил винтовку Номоконов. – Моя.

– Как так? – повысил голос конвойный. – Я на складе получал.

– Неправду ты сказал, обманул!– Номоконов бережно отер рукавом капли супа с приклада. – Ишь, как брызгал… Какой номер на оружии? Сказывай! Чего молчишь? А вот не скажешь: не за­помнил еще, не свыкся. – Резким движением Номоконов открыл затвор и на лету поймал патрон. – Какая пуля тут?

– Обыкновенная, – сказал солдат.

– Худой хозяин, – покачал головой Номоконов. – И худо гля­дел. Вот… Это я насечку резал, ножом пилил. Чтобы намертво ва­лить зверя, дыру делать в лопатке.

Закинул Номоконов ремень винтовки на плечо и прямиком пошел в расположение своего взвода. Позади слышался дале­кий гром орудий, в небе с вибрирующим свистом проносились снаряды. Где-то далеко справа торопливой скороговоркой час­тили пулеметы.