– Каждый получит по квадрату, – продолжал Репин. – Кроме того, нас будут перебрасывать с места на место. Наиболее трудные и важные цели возьмем на мушки своих винтовок. Враги хорошо понимают, что в этой местности скажет свое слово обычное стрел­ковое оружие. Немцы мелкие подразделения выдвигают, пулемет­чиков, снайперов. И мы вступаем в смертельную борьбу! Пусть наше болото станет захватчикам могилой.

Квадрат шестнадцатый закрепили за Номоконовым. Привел Репин солдата на место, передал ему бинокль, осторожно забрался на бруствер свежеотрытой траншеи.

– Сегодня – общее знакомство. Постарайтесь запомнить рельеф местности, основные ориентиры. В общем, хорошенько осмотри­тесь: как в тайге, перед охотой.

– Понимаю.

– Вечером буду спрашивать о каждом кустике, о каждом озерке.

– Хорошо, лейтенант.

Нейтральная полоса… Много раз приходилось Номоконову выходить на «ничейные» земли, которые никто не отмерял и не разграничивал. На дистанции прицельного ружейно-пулеметного огня останавливались войска друг против друга на несколько дней, а порой и на несколько часов.

Здесь положение особое. Заболоченная, все расширяющаяся на север, долина разделила передние края. Много озер, камышей… Есть островки и заросли густого леса, бугры с одиночными деревьями, обгорелые пни. На бумаге у лейтенанта болотом зовется долина, лишь местами проходима она для войск. Правильно, не разместить здесь много людей, не разбегутся и танки. На склонах высот, круто спуска­ющихся к низине, зарываются в землю главные силы обеих сторон.

– Верст пяток «нейтралке», – прикинул солдат.

Понимает Номоконов, чувствует: кипучей, хоть и тайной, жиз­нью наполнена долина. Сотни глаз осматривают «ничейную» зем­лю. Затаились в низине стрелки и наблюдатели. Ночами обе сторо­ны выдвигают за передние края отряды охранения, секреты. Что это мелькнуло в ельнике? Наши поползли или фашисты крадутся?

Много захватчиков полегло возле деревень и городов, на высотах и на лесных дорогах, видел солдат груды разбитого немецкого ору­жия. На пути отступления встречались и более гиблые, чем эта доли­на, места. Но нигде враги не рыли глубоких окопов и траншей, не ставили землянок и блиндажей. Нет, не только сырая падь заставила фашистов крепко взяться за топоры и лопаты. Погоди, погоди…

Знает Номоконов и другое: в жестоких боях поредели ряды его полка, устали люди, тоже потеряли много оружия. Слышал, соседние части совсем ослабли, в тыл ушли, на пополнение. Не­легко кругом. Нечего время терять, надо действовать. А делянка добрая, видать, охотиться можно, правильно сказал лейтенант… Простор кругом, раздолье.

Весь день Номоконов осматривал свой квадрат, а вечером, уви­дев, что группа стрелков готовится к выходу за передний край, подошел к командиру взвода и попросил у него с десяток патронов.

– Зачем?

– Цель, да не одну, увидел, лейтенант. Пора охоту зачинать…

– Патронов маловато просите.

– Давай больше, унесу. Привык жалеть патроны, всегда нуж­дался. Чего ждать? Пять дашь – пятерых и завалю. Отпускай, лей­тенант.

– Где цель увидели?

– Который лес прямо есть, оттуда глянули. Не наши каски… Шмыг и спрятались. Можно на бугорке лечь, перед круглым лесом… где дерево сломалось. Водятся на моей местности фашисты.

– Рассказывайте маршрут движения.

– Это как?

Командир взвода стал расспрашивать о рельефе, секторах, ори­ентирах, но эти слова не понимал солдат.

– Как доберетесь до места охоты? – спросил Репин. – Мимо чего пройдете, какие озера и пеньки минуете? Я должен точно знать, где вы остановитесь. Чтобы вас за фашиста не приняли наши. Понимаете?

– По-своему сперва зачну, – стиснул винтовку Номоконов. –Не сумлевайся. Однако, так буду добираться. Значит, свои ловуш­ки под бугром, а потом сотни три шагов до воды.

– Двести метров от заграждения до первого озера, – поправил лейтенант. – Потом?

– У грязного места в сторону возьму, – повел локтем Номоко­нов. – На эту руку.

– Почему?

– Иначе не пройдешь, зыбун, на сухой рукав тронусь, там ста­рая тропа.

– Как найдете ночью перешеек? – посмотрел на карту Репин.

– Обыкновенно, – сказал Номоконов. – Я в темноте возле воды к сохатому подбирался, зверя обманывал. Щупай ногой землю и ходи.

– Дальше?

–Потом опять вода. Мелкая, с травой… Потом по кошеному мож­но, ровным ходом. На сухом месте окажусь – вот и есть бугорок с поломанным деревом. Круглый лес напротив – шагов сотни три.

– Островок леса, ельник, – сказал Репин.

– Еще погляди, лейтенант. Не видно отсель, а за круглым ле­сом – падушка должна.

– Поляна.

– А там снова лес побежал, повыше… Сосняк на краю. Теперь снова погляди в бумагу, лейтенант. За сосняком канава есть. Боль­шая, глубокая. Далеко тянется, должно, делянкам по трем.

– Овраг, – сказал лейтенант. – Это уже там, под немецким кра­ем. Три тысячи двести метров до него, четыре квадрата пересекает. Чего мудрите? Бывали там?

– Нет, командир, – покачал головой Номоконов. – Это я на лес глядел. Здешний тоже признает – рассказывает. Вали сюда, гово­рит, за соснами большая канава есть, туда обязательно фашисты выйдут. Вот там… По-нашему, сидку будут делать, скрадок.

– Далековато, – не согласился Репин. – На первый случай да­вайте так. Вы пойдете за передний край – до бугра со сломанным деревом. Заройтесь там, хорошенько осмотритесь днем, все обду­майте. Я пойду с вами, провожу. Только учтите: если собьетесь с маршрута, закружитесь, плохо укроетесь – немедленно отправлю в блиндаж.

–Ну-ну…

Хмурый, недовольно бормоча что-то про себя, Номоконов стал собираться. Развязав вещевой мешок, он вынул из него какой-то предмет и подошел к лейтенанту.

– Свой, поди, возьму? – бережно развязывал солдат чистень­кие тряпицы, закрывавшие большущий черный бинокль. – Вот он, гляди. Тоже голову чесал, не верил.

– Ух ты! – прищелкнул языком Репин, рассматривая трофей. –Цейсовская штучка, многократная… Правильно, бинокль – офи­церский! К делу приберегли, Семен Данилович, пригодится. Ока­зывается, вы давно в мой взвод собирались?

– Для тайги сохранял, для колхоза, – вздохнул Номоконов. – В наших местах с такой штукой богачом можно стать. Для охоты, для мирной жизни завернул, для общей пользы. А вот не видно своего села, далеко… Приходится доставать. Правду говоришь: давно думал за фронтовую охоту взяться, только подходящих ко­мандиров искал. Всяким не показывал свое оружие.

Веселее стало в блиндаже, а лейтенант нахмурился. Строго по­кашливая, долго наставлял он стрелков и ровно в полночь вывел их из блиндажа. Саперы провели группу через проволочное заграждение, по проходу в минном поле. Все тихо разошлись в разные стороны. Лейтенант пропустил Номоконова вперед и пошел вслед за ним.

Вот и квадрат шестнадцатый.

Не знал зверобой цифр большого счета, не считал в тайге своих шагов, никогда не ходил с компасом. Еще днем, метр за метром, он осмотрел все складки местности, запомнил канавы, бугорки, остро­вки. Все было понятно и привычно: будто по чернотропу на зверя пошел охотник. Повеяло сыростью, ноги ощутили влажную почву, первый клок камышей шаркнул по обмоткам, и Номоконов свер­нул влево. Теперь должен быть заболоченный, выкошенный летом лужок, здесь можно будет пройти между двумя озерками. Под ботин­ками тихо хрустнула жесткая щетка срезанной травы. Все верно. Вода в прокосах, куст ивняка, возле которого когда-то отдыхали люди. Но­моконов ощупал полусгоревший таганок из берез и уверенно пошел прямо. Еще минуты на три хода… Рытвины, ухабы, ямки, наполнен­ные жидкой грязью. Опять камыши, а за ними должна быть полоска воды. Номоконов остановился и подождал командира взвода.

Репину показалось, что чьи-то всевидящие глаза смотрят на него, хитровато прищуриваются. Только что лейтенант оступился и упал. Все время он двигался шумно и едва поспевал за солдатом, обходившим невидимые препятствия с ловкостью ночного хищни­ка. Несколько раз терял лейтенант тень своего спутника, маячив­шую совсем рядом, и тогда приходилось останавливаться, прислу­шиваться. Шли в одинаковом темпе, но лейтенант тяжело дышит, покашливает, и в сапогах полно воды, а солдат – вот он, все такой же легкий на ногу, спокойный. Нет, этот не закружится…

– Дальше глубоко, – тихо заговорил Номоконов. – Травы в бинокль не видел, белье скидавать надо. Однако шагай назад, лей­тенант, теперь сам дойду.

– Конечно, – сказал Репин.

– Может, поближе пустишь, к канаве? – спросил Номоконов, ощутив тепло в коротеньком слове командира. – Не впервой выхо­дить к фашистам. Чего канителиться?

– Идите к оврагу и зарывайтесь там, – твердо сказал Репин. –Действуйте, как сердце вам велит. Начинайте, я верю вам. Только прошу… будьте осторожнее, пожалуйста.

– Спасибо, лейтенант, – зашептал Номоконов. – С молодыми

да городскими не ровняй, откуда им знать охоту? А мне правиль­но. Сразу бить зачну. Смотрю, что загордились фашисты, шибко быстро поехали, да споткнулись. Самый раз! Понапрасну не тужи за меня, я – хитрый. Похожу, послушаю, сидку сделаю, скрадок. Я потихоньку охочусь, зря не бегаю, понапрасну напролом не поле­зу. Твой наказ слушал, чего-чего понял. И еще так… Если завтра не приду – не пиши, что пропал. Два дня давай. По следам приду к ловушкам, слово знаю. Можно так? – Можно.

Номоконов облегченно вздохнул, и, коснувшись руки команди­ра, отправился дальше. Перебрел через глубокую канаву, преодолел заболоченный участок, а потом пошел прямо к ельнику, за которым чаще, чем где-либо, вспыхивали ракеты. Еще минут пяток осторож­ного хода. Тень человека бесшумно скользила в ночи. Вот и бугор с поваленным деревом, но солдат не остановился здесь. Шевеля губа­ми, прислушиваясь, он двинулся к островку леса. На краю ельника, где днем на мгновение показались двое гитлеровских солдат, было много пней, но и здесь стрелок не задержался. Он неслышно пере­ходил от дерева к дереву, вытягивался на носках, замирал.

Засветилась далекая ракета. За ельником действительно оказа­лась поляна, а за ней опять высился темный занавес деревьев. Номо­конов переполз открытое место, вошел в темноту и прилег. Долго слушал он древние, знакомые звуки ночного леса, улавливал новые, непривычные. Тяжелый гул мотора, далекая команда, выстрелы… А вот правее кто-то несколько раз глухо ударил чем-то тяжелым по дереву: так землекопы очищают лопату от налипшей глины. Эти зву­ки были предвестниками доброй охоты, и Номоконов решительно взял круто вправо. Теперь, опираясь на винтовку, он передвигался на коле­нях, часто останавливался, ощупывал землю. Минут через двадцать стрелок нашел то, что искал, о чем еще днем догадывался: – склон оврага. У самого обрыва руки нащупали свежую воронку, и, обрадо­вавшись, стрелок заработал лопаткой. За лесом вспыхивали ракеты, и солдат осматривался. Неровная лента лощины, темная и таинствен­ная, уходила вдаль. Когда перестали светиться стволы деревьев и все погружалось в ночной мрак, Номоконов снова начинал копать.

Чем больше упадет врагов, тем быстрее вернется солдат к сво­им сынишкам. Сердце требовало быть беспощадным к врагам, изо всех сил вести «дайн-тулугуй»5. Таежный зверобой начинает те­перь настоящую охоту – планомерную и расчетливую. Только этим он будет занят теперь. Чего терять время? Стрелок берет на при­цел своей винтовки маленький участок земли. Любой фашист, ко­торый вздумает днем пересечь глубокую лесную канаву, окажется на мушке. А это уж дело стрелка – пощадить врага или сразу зава­лить. Смотря по обстановке.

К рассвету узкая яма, уходившая в склон оврага, была готова. Грунт, вынутый из глубины, Номоконов уложил по краям воронки, засыпал его черной землей, все взрыхлил вокруг руками, уничто­жая за собой следы, и полез в яму ногами.

– Как медведь, – сказал он сам себе.

Рассеялся туман, взошло солнце. Из темной норы, над входом в которую свисали мохнатые корни, утро казалось прекрасным. Стоял легкий морозец. Белели сетки паутины, подернутые сереб­ром инея, радужными лучами переливались росинки, застывшие на пучках поблекшей травы, местами черной, опаленной разрыва­ми снарядов. Далеко впереди синело озеро. У подошвы выступа горного кряжа теснились золотые березки, а на склонах зеленел, манил к себе густой хвойный лес. Пересвистывались синицы, пах­ло хвоей, грибами, и Номоконов вздохнул.

Сентябрь… Пора рева изюбров в дремучей забайкальской тай­ге. В эту пору очень любил охотник бродить по таежным распад­кам, забираться на вершины гор, смотреть на заголубевшие дали. Прошлой осенью, как раз в последний день сентября, сидел Номо­конов на зеленом ковре брусничника, собирал в туесок ягоды для сыновей и слушал мягкую музыку осеннего леса. Отняли враги радость встреч с таежными дебрями, оторвали от семьи, загнали в темную нору. Солдат взял бинокль: теперь он сурово смотрел впе­ред глазами мстителя.

Метр за метром… Крутой спуск к старому, поросшему травой оврагу… Немецкие окопы должны быть недалеко, слева, но их зас­лоняет лес. Могучие, в обхват, сосны, растущие по правой стороне оврага, и густой зеленый ельник закрывают и наш передний край. Номоконов остался доволен выбором «сидки»: далеко просматрива­лась лощина. Бинокль замер в руках солдата. На изгибе оврага, мет­рах в трехстах, над островком почему-то не увядшей зелени, над оди­нокой маленькой березкой, росшей среди нагромождения камней, под­нималось легкое облачко испарения. На противоположном крае овра­га, как раз напротив камней, примята трава. Тропинка там или дорога? С этой минуты Номоконов не спускал глаз с серых мшистых камней. Он понял, что где-то под ними бил холодный ключ-родник. В бездонном голубом небе послышался шум моторов. Тяжело загрохотало на наших позициях, зазвенело, рассыпалось дробью: фронтовой день вступил в свои права. Стрелок положил винтовку на локоть и застыл в ожидании.

Примерно в полдень вдруг спрыгнул в овраг немецкий солдат с узелком в руке и винтовкой за спиной, смело пошел навстречу. Появился он неожиданно, и Номоконов вздрогнул. На кителе вра­га был широкий монтерский пояс с поблескивающей цепочкой.

Выстрелить? Но гитлеровец упадет на самом видном месте… Надо здесь завалить, возле елочки… Словно почуяв опасность, не­мец круто свернул влево и стал карабкаться по склону оврага.

Мушка сопровождала врага. «Здесь, за первыми деревьями», –твердо решил Номоконов. Подойдя к толстой сосне, гитлеровец ос­тановился, привязал к поясу узелок, вдруг подпрыгнул, ухватился за нижний сук и легко подтянул свое гибкое сильное тело. На черной винтовке блеснуло стекло оптического прицела. В какой-то миг заметил Номоконов, что кора дерева местами ободрана.

…Эге… Не первый раз? «Кукушка»? Гитлеровец уверенно взби­рался на вершину дерева. В дни отступления часто попадали това­рищи Номоконова на мушки вражеских «кукушек», пули с деревь­ев разили санитаров, наблюдателей, разведчиков. Не одна жизнь на совести врага с блестящей черной винтовкой. Вот он уселся на доску, привязанную к ветвям, закинул за спину цепочку, пристег­нулся и, положив винтовку на развилку сучка, замер.

–Ты явился наших бить, – зашевелил губами Номоконов, –а я ваших… Пусть думают, что ты стрелил…

Бах!

Веточка упала с дерева, шишка. Покатилась по сучьям черная винтовка, зацепилась, покачалась немного, полетела вниз и вотк­нулась стволом в землю. Гитлеровец чуть пошевелил ногами.

– Отдыхай теперь, откуковал.

В скитаниях по тайге Номоконов привык к одиночеству и лю­бил говорить сам с собой. Он передернул затвор и взял в руки би­нокль, осмотрел родник, глянул влево и вдруг, словно его могли увидеть, плотно прижался к земле.

Мотая вверх и вниз головой, из-за деревьев показалась лошадь, запряженная в армейскую повозку. Напротив родника, за кустар­ником повозка остановилась. Бросив вожжи в телегу, возница вып­рямился и закурил. Двое солдат с автоматами, болтавшимися на животах, снимали с повозки большие белые бидоны.

Слышали фашисты выстрел? Приняли за свой? А если бы «кукушка» упала на землю? Раздумывать было некогда. Номоко­нов вскинул винтовку, прицелился в голову возницы, но опять помедлил с выстрелом.

«Неподалеку, за лесом, большая орава фашистов, – поразмыс­лил солдат. – Работают, землю копают, траншею роют. Не видно повозки с нашей стороны, потому и послали за водой. Обед сейчас… Ждет повар водовозов, а если не дождется –тревогу поднимет. Если этих перебить – прибегут. Окружат, зайдут сзади, забросают грана­тами… А если вечером? Далеко ездят немцы, рискуют, значит, не хотят пить озерную воду. Нет возле их окопов хорошего водопоя. Попьют ключевую сейчас – захочется и к ужину. Может, тогда?».

Оглядываясь, останавливаясь передохнуть, немцы таскали к повозке бидоны, наполненные водой. Велико было искушение: стрелок мог срезать обоих солдат одной пулей. Не успел бы скрыть-ся-и возница… «Нет, не время, – пересилил себя Номоконов. – Не напуган фашист– вечером обязательно выйдет».

Гитлеровцы погрузили бидоны на телегу, уселись и нетороп­ливо поехали обратно.

К вечеру на краю оврага появился немецкий солдат в очках и в каске. Спокойно прошел он мимо сосны, возле которой торчала винтовка, ничего не заметил, спрыгнул вниз, и, сопровождаемый мушкой, направился к источнику. Попил, зачерпнул полную каску воды, облил взлохмаченную голову.

– И тебя отпущу, – решил стрелок.

Уже солнце стало прятаться за выступ горного кряжа, а крупной цели все не было. Из-под насупленных бровей строго смотрел охот­ник на край оврага, терпеливо ждал: предчувствие редко его обманы­вало. И когда над кустами показались краешек дуги, настороженные уши лошади, солдат лишь пожевал губами: «Этих можно теперь».

Все повторилось. Остановилась за кустом повозка на больших зеленых колесах, и двое гитлеровцев понесли к источнику белые бидоны. Возница бросил вожжи в телегу и закурил. Только лошадь была другая. Большой битюг встряхивал лохматой гривой, нетер­пеливо переступал с ноги на ногу, махал хвостом. Головы гитле­ровцев появились среди камней, и Номоконов навел на них мушку своей винтовки. «Сварите ужин, покормите-напоите солдат, а по­том наступать? Хозяевами стали на нашей земле? Своей, германской, воды не хватает?».

Солдат быстро перевел винтовку влево и взял на мушку воз­ницу, прыгнувшего в телегу.

Раскатисто прогремел выстрел.

Из-за камней, вытирая руки белым платком, вышел солдат, выпрямился. Стена оврага скрывала от него возницу, свалившего­ся на дно телеги. Гитлеровец осмотрелся по сторонам, успокоился и стал мочиться на кустик с красными ветвями.

– Возле ключа не гадят добрые люди! – снова выстрелил Но­моконов. Немец взмахнул руками и осел в куст. Поднялся и тре­тий. Вытянув шею, он удивленно посмотрел на убитого товарища. Пуля свалила на камни и его.

– Куда тронулся? – перевел солдат винтовку на битюга. – Злю­щий. Издалека пришел нашу землю топтать. Не пашут на тебе, не сеют… Отпусти – панику устроишь, смерть на меня наведешь… А завтра патроны повезут на тебе?

Вздыбившись, рухнул и конь.

Глухо шумел, стрекотал короткими пулеметными очередями, успокаиваясь на ночь, передний край оврага. Мягкий полусвет ве­чера сменился сумерками. Впереди, у выступа горного кряжа, окай­мленного темной рамкой леса, вспыхнула первая ракета. Дождав­шись полной темноты, высунулся из норы стрелок, прислушался и осторожно пополз в овраг.

ТАБУ ТАЙГИ

У родника выпрямился солдат, стал собирать оружие. Трофеев было много – он складывал их на камень. На холодной руке немца, осевшего под березкой, ровно тикали часы, и, подумав, Номоконов снял их. Он знал: ровно в полночь у своих кто-то стреляет в небо светлыми пулями, и у ловушек, зарытых в землю, саперы встречают людей, выходивших за передний край. Случается, что блуждают солдаты в сырой долине, сбиваются с пути. Таежный человек не потеряет свой след, выйдет точно к проходу задолго до последнего срока, однако с машинкой времени на фронте все-таки лучше. Мало часов у лейтенанта. Сокрушаясь, он выдал их не всем.

Не мешкая, солдат отправился к большой сосне. Он посмот­рел вверх, но густые ветви, закрывавшие звездное небо, не дали рассмотреть того, кто пришел убивать, а теперь висел на сучьях. Номоконов решил было забраться на дерево, сбросить фашиста вниз, забрать у него документы, но, подумав, подмигнул темноте:

«Хоронить придут, отвязывать».

Стрелок разыскал винтовку немца, отнес ее к роднику, а потом решил сходить к повозке. Он забрал у возницы автомат и, что-то вспомнив, вдруг вынул свой острый охотничий нож. Вглядываясь в темноту, озаряемую далеким светом ракет и лесных пожаров, Номоконов прилег к убитой лошади и обкорнал у нее гриву.

Ночной воздух по-прежнему доносил спокойные звуки, и, воз­вратившись к источнику, солдат подошел к березке. По старому обычаю своего народа он мысленно попросил у любимого светлого деревца прощения за рану, срезал колечко бересты и накрутил ее на конец ствола своей винтовки. Теперь Номоконов чувствовал себя властелином ночи. Среди больших и малых звуков его слух по-прежнему не улавливал собачьего лая, а больше он ничего не боял­ся. Ракетчик явится, разведчики приползут? Долго придется им искать охотника, умеющего скрадывать и брать на мушку ночных зверей. До утра проканителятся немцы. Бегать зачнут, стрелять по сторонам. Для того и береста на винтовке зверобоя, чтобы ударить по огню самого опасного фашиста, а самому ускользнуть в сторо­ну, в темноту.

Склонившись к воде, Номоконов уловил едва различимый звон холодных струек, выбивающихся из недр. Он представил, как на дне родника кипят круглые комочки земли, и приподнялся. Стрелок еще днем думал о том, как отвадить пришельцев от уголка, где человеку, птицам и животным природа подарила место для наслаждения жиз­нью, отдыхом и покоем. Напрасно ругался саперный командир Ко­лобов: всяким хламом набивал свои карманы Номоконов. Рука сол­дата еще днем нащупала в кармане брюк крепкий комочек шпагата. Кто-то выбросил возле блиндажа, а Номоконов поднял и приберег. Шибко пригодится теперь! Стрелок потихоньку открыл затвор немец­кой винтовки, почувствовал пальцами, как пружина приподнимает патрон с острой пулей, и пополз по тропинке. Вот здесь, на возвы­шении, в камнях он укрепит «настороженное» оружие, между дву­мя кустиками протянется ниточка смерти. Таежный следопыт пре­зирает такой способ охоты: в тайге только слабые старики, потеряв­шие былую силу и ловкость, оставляют взведенные ружья на тро­пах зверей. Но теперь и он сделает так. Солдат хорошо понимает, что фашистские убийцы снова явятся к роднику. Острая пуля, отли­тая на немецком заводе, ударит в спину каждого, кто пройдет по тропинке. Дурное дело, а верное. «Насторожив» винтовку, Номоко­нов отполз к роднику, нащупал увесистый камень, прикрепил к нему клок конской гривы, распушил его, склонил к трупу врага вершину березки и подвесил к ней странный груз.

– Хугур! – прошептал солдат.

Не только волки… и воронье, и ползучие гады долго не трогают

добычи охотника, над которой подвешены закопченный котелок, стреляная гильза, волосяная веревка или исподняя рубаха охот­ника. Для человека хугур – предостерегающий знак. Здесь добро охотника – только слабым, больным, выбившимся из сил разре­шается тронуть оставленное. Хугур предупреждает и об опасно­сти. Берегись, человек! Впереди, на тропе, «настороженное» ру­жье, волчий капкан, пасть на медведя. По древнему обычаю рода подвешивал Номоконов над могилками своих сыновей оленьи бабки. Не для игры усопшим… Здесь запрещалось нарушать ти­шину, стрелять, здесь могилы детей или предков. У каждого зна­ка– свой смысл.

Стрелок понимал, что пришельцам из чужих мест неведомы законы тайги, и, ласково потрогав свой тяжелый подсумок, поднялся. Кто поселится здесь, возле родника? Страх, слепая ярость?

Номоконов зарыл в песок немецкое оружие, выбрался из оврага и осторожно двинулся вдоль обрыва. Еще днем, по привычке, как бы между делом, он облюбовал новое место для сидки и вот те­перь добрался до него. На бугорке высился обгорелый пень. Стараясь не повредить растений, солдат лопаткой вырезал дерн и принялся рыть землю. Теперь он покараулит родник с другой стороны. Лю­бой фашист, явившийся за убитыми, догадается, откуда прилетела смерть. Пусть опасаются враги пуль из старой сидки, пусть они найдут ее пустой. Нет, удачливый стрелок, крепко наказавший пришельцев, не ушел радовать командира. Он лишь переменил мес­то. Пусть и фашисты подумают так, приглядятся, посмотрят кру­гом. Много деревьев, пней, но только совсем глупый ляжет за ними. Нет, не скоро поймут фашисты, что пень, облюбованный таежником, засох лет двадцать назад, что у него должны быть гнилые корни и под ними маленькому человеку можно быстро вырыть новый скрадок. Так и есть! Солдат делал для себя надежное укрытие, гор­стями в разные стороны разбрасывал землю.

Ночь выдалась тихой, легкий ветерок тянул с запада. Вначале за лесом послышались протяжные крики. Вечерами на деревенских околицах так зовут родители заигравшихся ребятишек. Вскоре стрелок услышал шаги. Трое или четверо людей, спотыкаясь о неровности на дороге, группой шли к оврагу. Немцы наткнулись на телегу: после минутной тишины пугливая автоматная очередь ударила в небо. Один, шумно пробираясь по лесу, убежал обратно. Остальные где-то затаились.