Помоги проекту - поделись книгой:
— Как противоречивы вкусы парижан, — сказал Баженов Лосенко.
Смутная тревога овладела Баженовым.
Что ожидало его в Париже — городе, о котором он так мечтал во время одиноких прогулок по берегам величественной Невы? Он видел и тут разительные контрасты между унижающей человека бедностью и всемогущим богатством. Да, только завоевав себе место среди вершителей судеб человеческих, он осуществит свои превосходные замыслы, волновавшие его и не дававшие ему спать по ночам, когда, вскочив с постели, при свете оплывающей свечи, поверял бумаге свои архитектурные фантазии…
Путешественники остановились в дешевенькой гостинице и, почистив платье после дороги — второй смены одежды у них не было, — явились представиться в русское посольство. Там их приняли надменно, даже не предложили сесть (по паспортам было видно, что приезжие не бог весть какие персоны, — разночинцы) и преподали совет вести себя благопристойно и не поддаваться соблазнам. Последнее уже было вовсе глупо — получаемого из Академии «пенсиона» едва хватало на прокорм…
Из гостиницы они переселились в окрестности Луара. Ряд домишек с балкончиками и наружными лестницами, между которыми были протянуты веревки с сушившимся бельем, шатающиеся по улицам продавцы вафель, оборванцы и слуги в старых ливреях, высунувшиеся из окон женщины, занимавшиеся болтовней или перебранкой с соседками, — эти задворки блестящего города наводили уныние…
Баженов и Лосенко поселились здесь из-за дешевиэны квартир, — получаемое ими содержание в переводе на французские деньги составляло всего 600 франков в год. Они занимали комнату в третьем этаже одного из старых домов, глядевшего на улицу облезлым фасадом. На третий этаж вела грязная, с истертыми плитами, лестница которая прямо подводила к разбитой со щелями двери. Комната, в которую из-за плохой двери постоянно дуло, служила молодым художникам и кабинетом, и спальней, и мастерской. Большая перегородка делила комнату на два длинных коридора, в конце которых были окна, к счастью, выходившие на юг. Они снимали комнату у прачек и, ежедневно вдыхая горячий пар мыльной воды, любовались еще разнообразным ассортиментом белья, развешанного по балюстраде антресоли.
Комната постепенно приняла пристойный вид. Отвалившаяся со стены штукатурка была завешена этюдами Лосенко и гипсами, полками с книгами.
Лосенко, распевая — раньше он готовился в церковные певчие — писал свою картину «Чудесный лов рыбы». Баженов копировал чертежи или вырезал из дерева модели дворцов.
Художественное воспитание Баженова проходило под руководством зрелых и даровитых мастеров парижской Академии, как Ж. Суффло, создатель парижского Пантеона, А. Ж. Габриэль, строитель Малого Трианона, Пейр. Главным наставником Баженова был королевский архитектор Шарль де Вальи.
Баженов вставал с рассветом и, если не работал дома, уходил в Академию или бродил по Парижу, изучая памятники архитектуры. Он сделал модель римского храма Весты по Витрувию и показал его де Вальи. Тот изумился и не поверил, что это сделано его молодым учеником — так отчетливо и с такой математической точностью.
— M-r Basile изволит шутить? — спросил де Вальи.
Но Баженов принес еще несколько моделей, и профессор рассыпался в комплиментах, не сомневаясь в блестящих дарованиях своего русского ученика.
— Вы, сударь, составите украшение вашего отечества, однако помните, что при ваших талантах вам недостает знания математики, чистейшей и лучшей матери всех наук…
Свои досуги Лосенко и Баженов часто делили с молодыми веселыми прачками, водили их в ресторан «Золотой каплун», не отличавшийся чистотой и изысканностью яств, но дешевый и отпускавший в кредит. Иногда художников навещал соотечественник Федор Каржавин — сын купца, изучавший в Париже коммерцию, завсегдатай кофеен и бульваров, где он вместо коммерции слушал вольнолюбивые рассуждения энциклопедистов. Получив из России денежный перевод, Каржавин немедленно его пропивал, угощал художников, а в минуты безденежья приходил и жаловался, что его донимают «перюкеры, портные, мастера, башмаки делающие», угрожая за неуплату долгов упечь в тюрьму. Так житейски познавалась наука коммерции.
Когда Баженов развивал свои грандиозные планы, Каржавин пытался его отрезвить подобными тирадами:
— Ты полагаешь, что искусство красотою своею уравнять может и вельможу и бедняка. А вот король совсем не почитает искусства господина Вольтера, а бедный народ и здесь и в России не поймет величия собора Нотр-Дам или церквей, коими хочешь ты мир украсить, ибо голод и нужда разучили народ молиться…
Баженов учился в Париже в период усилившейся борьбы социальных формаций, получившей свое отражение в искусстве в виде смены стилевых течений.
На этапе между двумя стилями — барокко, отразившем идеологию укрепившегося в первой половине XVIII века французского абсолютизма, и классицизмом возник на короткий период новый стиль — рококо. Стиль этот уже нес на себе неизгладимую печать разложения дворянского общества, разложения, которое с такой исторической очевидностью выявилось к концу века. Былая мощь и стремление к помпезности, внешним выражением которой служил стиль барокко, сменились у аристократии усталостью, желанием уйти к интиму, в интерьер, в тесный мирок собственного круга. Сохраняя внешне безраздельное политическое господство, аристократия полностью оторвалась от общественной и экономической жизни страны. Паразитарное существование аристократии обнаружилось с полной очевидностью. Ей уже не нужны, даже опасны для ее существования, те импозантные дворцы, которые так недавно надменно подчеркивали могущество и знатность владельца. Под угрозой все возраставших сил «третьего сословия» (городской буржуазии) аристократия все больше замыкалась в собственный интимный мирок, на время отходила от активной политической жизни. Крупные масштабы барокко уже не соответствовали ее новому мироощущению. Жеманно-капризное, вычурное и хрупкое рококо, с его тяготением к малым формам, больше соответствовало новым настроениям аристократа, уходившего от активного участия в политической борьбе.
Рококо наиболее ярко выявлено в живописи XVIII века — манерные зротическо-галантные идиллии (Ватто, Буше) на сельские и мифологические темы — и в художественной промышленности (севрский фарфор). Стиль декаданса феодально-дворянской культуры XVIII века — рококо — отмечен печатью внешнего, но неглубокого мастерства, претенциозной грациозности, болезненно-хрупкой и в то же время идейно-опустошенной. Неслучайно слово рококо (rocaille) означает раковину. В эту раковину стремилась укрыться французская аристократия в предчувствии социальной бури, которая с такой силой и страстью разразится в конце XVIII века в виде Великой французской революции. Сущность стиля рококо хорошо отразил французский поэт Парни:
С внешне формальной стороны характерной чертой искусства рококо являлась иллюзорность. Для архитектуры этот стиль был особенно опасен тем, что грозил утратой не только конструктивного смысла сооружения, но даже его внешнего архитектурного образа. Причудливые изломы линий, пренебрежение конструкцией, алогичность, неоправданность деталей сооружения, подчеркнутая иррациональность грозили архитектуре — и как технике и как искусству — превращением в нарядную, но пустую декорацию, чисто формальную игру объемами и линиями.
Приблизительно к середине XVIII века во французском искусстве намечается перелом, вызванный активным идеологическим наступлением буржуазии. Крепнущая буржуазия требует от искусства добросовестного реализма. В это же время производится замечательное археологическое открытие, которое еще более способствует появлению нового стиля. В Южной Италии открываются руины древнего города Помпеи, и перед миром воскрешается замечательная архитектура древнегреческой цивилизации. В обществе и литературе вырастает небывалый интерес к греко-римской культуре. Величие и мощь, соединенные с простотой и строгостью линий античной архитектуры, становятся близкими идеологии крупной буржуазии, в своих верхних слоях связанной с дворянством.
Французский классицизм, ориентировавшийся на античность, выдвигал на первый план систему, дисциплину, логику. Ясность, закономерность, строгий порядок и логическое развитие идей, правильная организация пространства — таковы основные требования, которые классицизм предъявлял архитектуре.
Рационалистическое мировоззрение революционной тогда буржуазии оказывает влияние на дворянское искусство, которое опрощается, отказывается, после недолгой борьбы, от кричащей нарядности и бьющего в глаза легкомыслия.
В работах учителей Баженова — де Вальи, Габриэля, Пейра, Суффло — видна эта торжественная мощь классицизма, навсегда пленившего сына московского дьячка. Несравненным шедевром классического стиля является композиция Луврской колоннады и грандиозный ансамбль Версальского дворца, изучению которого Баженов посвятил много времени.
Тяга к античности внесла новую струю и в преподавание той эпохи. Усиленно изучается Витрувий, и его труд становится необходимым пособием при составлении планов всех новых сооружений.
Официальным наставником Баженова был Шарль де Вальи, ученик Ж. Ф. Блонделя, считавшего расцвет классицизма закономерным: «Все открытия в архитектуре уже сделаны — нам остается согласовать эти принципы в наших произведениях. Поэтому мы должны избегать контрастов, мы должны помнить о превосходных образцах античности, согласовать их принципы с нашей практикой»… — В этом высказывании уже была заложена программа классицизма, певцом которого в России стал Баженов.
Незаметно промелькнули полтора года учения в Париже. Настала горячая пора экзаменов в Академии. Экзамены могли держать желающие, уверенные в своем успехе. Баженов явился первым.
Биограф Баженова, Болховитинов, рассказывает: «Успехи его были чрезвычайные, так что по собственному своему желанию представ на публичный экзамен в Парижской архитектурной Академии, приобрел он перед многими иностранными сверстниками преимущественное одобрение. Его следовало бы там наградить золотою медалью, но как таковая награда в сей Академии давалась только питомцам католического исповедания, то на удостоений оной в засвидетельствование даны ему были только диплом за подписанием академиков Лероа, Суффлота, Габриэля, академического секретаря Бребиона и, наконец, самого генерал-директора маркиза де Мариньи».
П. Г. Чернышев 6 марта 1762 года писал И. И. Шувалову: «об этом человеке [Баженове] мне говорят до невероятности много хорошего; думают даже, что в ближайшем собрании архитекторов он получит первую награду за сочиненный им проект Дома инвалидов, необыкновенно прекрасный. В то же время говорят, что поведение и нравственность его отвечают его таланту; но бедняк лишен нужных средств к жизни. Если бы вы прибавили к его жалованью сотенку-другую рублей, его положение сделалось бы лучше».
Успехи Баженова стали очевидны и для петербургской Академии. 19 августа 1762 года на торжественном собрании петербургской Академии Баженов был произведен в адъюнкты. Ему увеличивают жалованье до 400 рублей в год, хотя продолжают попрежнему высылать его — неаккуратно; Баженов бедствует, зарабатывая на жизнь чертежами для парижских архитекторов.
Наконец, Баженов и Лосенко получают от Шувалова «ордер».
«Господа академии адъюнкты!
Ея императорское величество между прочими великими попечениями о пользе и добре своего государства и художества своим покровительством удостоила; почему все вы наикрепчайше свои старания усугубить должны, дабы удостоиться монаршего благоволения. Мне не инако как весьма приятно слышать о ваших успехах и вашей прилежности, которыми вы делаете честь себе, а более нашей нации, о чем уверен, что вы, всегда получа о себе такую репутацию, более ея распространения не оставите. По последнему экзамену вы произведены оба адъюнктами, с чем я вас честь имею поздравить.
Писал я графу Петру Григорьевичу [Чернышев, русский посол в Париже], чтобы вас, естли обстоятельства требуют, отправить в Рим, о чем вы, доложась его сиятельству, свои распоряжения к тему приготовьте, ко мне же, как об этом, так и о протчем, что до вас принадлежит, чаще пишите.
Господина Лосенкова картину [«Чудесный лов рыбы»] нетерпеливо ожидаю. На место вас в Париж ученики посланы будут; в протчем я с почтением».
Через две недели оба молодых художника неожиданно (Академия не отвечала даже на настойчивые запросы) получили второе письмо.
«Господа адъюнкты: Что принадлежит для Вашего жалованья, то оное переведено к вам, считая с 21 сентября 1762 года вперед на год, через купца Томсона, которое, я чаю, вы и получили; но как мое намерение, что Лосенкову быть в Москву, а Баженову на зиму в Рим, как о том я писал к графу Петру Григорьевичу, то в случае нужды, если не достанет на ваше жалованье и к отъезду на принадлежащие исправности из тех прежде посланных через купца Томсона денег еще послано верющее письмо через купца Мишеля на тысячу рублев, из которых денег употребя на ваши нужды, как в жалованье, так и пристойного числа на дорогу, и что из того останется, то можете употребить на покупку хороших эстампов, рисунков, книг и протчего пристойного и подобного для Академии художеств и, накупя все оное, отправить в Академию».
30 октября 1762 года чрезвычайный российский посланник в Париже граф Чернышев выдал счастливому художнику паспорт на два года, и Баженов поехал в Италию.
ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ИТАЛИИ
Рим… Волнующая встреча с античностью. Кварталы, навевающие грусть своей пустынностью, одинокие, забытые памятники и колонны, обвитые виноградом…
Замечательные страницы посвятил Риму XVIII века Анри де Ренье.
«Городский пейзаж менялся в разное время года и дня: был то мягким и туманным, окутанный жидким, словно струившимся воздухом, то четким и словно скульптурным под ясным, прозрачным небом. Соборы, колокольни и кампаниллы поднимались из смутной громады домов. Высокие развалины, дикие и обнаженные, словно показывали остов старого Рима и обрисовывали каменный скелет его древнего величия…
У этих остатков, то полувросших в землю, то иногда поднимавшихся над нею, была различная судьба. Время придумало для них новое употребление: внутри древнего храма поместилась церковь; к подножию его фундамента прислонилась лавочка. Обелиски среди площадей были увенчаны крестом; барельефы, врезанные в стены, связывали их своими скульптурными кусками. Исполинские термы, обрушившись, покрывали своими обломками многие десятины, гигантский цирк отдавал каменоломам в добычу свои глыбы и пласты. Колонны, по горло засыпанные поднятием почвы, превратились в невысокие тумбы. Землею были закупорены пролеты триумфальных арок. Целые кварталы, некогда густо населенные, обратились не более как в сады. Виноградники покрывали холм на правом берегу Тибра.
Эта зелень была великим очарованием Рима, наряду с его водами, которые водопроводы разносили по резервуарам. Они били вверх бесчисленными фонтанами.
Фонтаны были всех видов, они образовывали то каскад, то струйку. Из раковины Тритонов они обрызгивали бронзовые спины морских коней или изо рта какой-нибудь фантастической головы наполняли водоем со щербатыми краями. Между ними были скромные и пышные, гулкие, которые шумели, и тихие, которые плакали, одинокие, уединенные и почти молчавшие. Фонтан на площади Навонской оживлен огромным сооружением статуй, скал и зверей; фонтан Павла изображает триумфальную арку, у которой вместо дверей хрустальный водопад из трех отвесно падающих скатертей. Иные изображают черепах; но из этого именно, из фонтана Треви следует напиться, покидая город»…
Фонтаны Треви, равно как и другие создания Лоренцо Бернини (1598–1680), особенно пленили Баженова.
Чисто эстетическое любование античностью сменялось у молодого архитектора глубоким и пристальным изучением памятников античной эпохи. Он терпеливо обследовал гробницы, храмы, уцелевшие портики, руины пропилеи, тщательно зарисовывал, обмеривал, воссоздавая на бумаге замыслы зодчих минувших столетий[1].
Римская Академия св. Луки открывает перед Баженовым свои двери. Он создает проект лестницы для Капитолия в Риме, который признается одним из лучших. И только петербургская Академия забыла о Баженове. Живя в Риме, молодой зодчий сильно нуждается в деньгах. Часто у него нехватает на обед…
Наконец, приходит долгожданное письмо из Петербурга.
Кокоринов пишет:
«Академия никакого от вас по ныне известия не имеет, того для вас подтверждается, чтобы изволили при оказиях о себе уведомлять, а особливо по прибытии в Петербург, вы непременно должны будете представить журнал всего вашего вояжа и что, примечания достойно, будете видеть и в каких местах; вы можете остаться в Риме год или полтора, а потом изволите объездить и осмотреть знатнейшие города и академии в Италии с тою же суммою, а об отъезде в С.-Петербург ожидать ордера, наиболее всего рекомендую употребить время вашего вояжирования к славе своего отечества и к собственному благополучию».
Одновременно Кокоринов извещал о переводе векселя на 1000 рублей.
Баженов рассчитался с долгами и стал работать еще настойчивее. Он выдержал публичный экзамен в римской Академии, получил диплом и звание академика «с привилегиею быть ему даже действительным профессором архитектуры в сей Академии».
В Риме середины XVIII века хорошо знали цену архитектурному мастерству…
Баженов, которому недавно исполнилось двадцать семь лет, становится знаменитым художником; он восхищает римские художественные круги смелостью проектов, их художественной глубиной и законченностью.
Секретарь римской Академии св. Луки синьор Поччи посылает Баженову официальное приглашение и торжественно заявляет:
— От имени Академии св. Луки предлагается вам вступить в число ее членов…
Но слава академика была чисто платонической: она еще не давала заработков.
Деньги иссякли, и Баженов снова бедствует. Настойчивые и резкие письма в Петербург остаются без ответа. Молодому академику буквально угрожает голод. Не оплачены квартира, счета поставщиков… Приходится осаждать русского посла князя Голицына унизительными письмами о своем бедственном положении; наконец, тот высылает из Парижа 500 франков.
Баженов отправился в путешествие по Италии. Он посетил Геную, Пизу, Венецию, Флоренцию, Парму, Болонью.
Болонья вплела в венок молодого Баженова новый лавр: известная в то время болонская Академия также избрала его своим членом. Это был второй русский художник, завоевавший признание в значительном тогда очаге итальянской культуры, — незадолго до этого болонская музыкальная Академия дала титул почетного академика Максиму Созонтовичу Березовскому, музыканту и композитору, имя которого было вырезано золотыми буквами на мраморной доске Академии.
В Болонье состоялось знакомство двух талантливых русских художников — Баженова и Березовского.
Вместе бродили они по тихим улицам и площадям Болоньи, любовались игрой струй фонтана против большой церкви Сан-Петронио… Вместе мечтали о будущем.
Мечты Баженова уносились к городам с дворцами, прекрасными зданиями, колоннадами… Эти дворцы будет строить он, Баженов, и их архитектурный силуэт четко рисовался в воображении зодчего.
Березовский жил в царстве звуков.
— Я люблю Болонью. В здешних церквах так хорошо пахнет камнями, холодом и воском… В блеске церковного золота, в волнах ладана я люблю слушать пиесы францисканской капеллы моего учителя падре Мартина.
И оба русских художника грустили о родной стране: она казалась далекой, лежащей в пустынных снегах…
Баженов вспоминал отца, его громоподобный бас, церковный хор в скромной церкви и свой народ — талантливый, но темный и забитый, приходивший в церковь искать утешения или мимолетного забвения своей безрадостной жизни.
Но перед ним была Болонья: казалось, что под ласковым небом Италии жизнь полна довольства, безмятежности — за городом лежали холмы, голубеющий простор виноградников.
И Березовский вспоминает родину.
Киев…
Вечерний час, темнеющее небо, ярко сверкает россыпь звезд, слышатся женский смех и музыка, а он, рожденный в бедности, прячется в темном саду, не смея приблизиться к господскому дому, задыхается от необъяснимого восторга и плачет от бессилия выразить этот восторг в звуках.
Березовский сообщает Баженову о своей опере «Демофонт», которую он повезет в Россию…
— В этой опере рассказана Овидиева повесть о любви Демофонта к скорбящей Деметре…
Баженов продолжает свое путешествие по Италии. Слава сопутствует ему. Его приняли в, число своих членов еще две Академии: Флорентийская и Клементийская. Это уже было мировым признанием.
В Россию Баженов возвращался через Париж.
Де Вальи представил его королю Франции.
— Сударь, — сказал король, — я рад приветствовать в вашем лице прекрасное искусство архитектуры.
Баженов поцеловал, по придворному этикету, протянутую руку и ответил:
— Ваше величество, я бесконечно тронут вашим вниманием и огорчен тем, что его недостоин.
Людовик XV, ознакомленный с рисунками Баженова, предсказал ему славное будущее. Де Вальи предложил ему остаться во Франции. От блестящих перспектив придворного художника Франции Баженов отказался: он предпочел сомнительное будущее на своей родине.
Но вернуться в Россию было не с чем — не было денег. В ответ на просьбу петербургская Академия пишет Голицыну: «Отправить сюда на первых кораблях, дав ему на дорогу до С.-Петербурга, сколько заблагорассудите»…
Получение законной суммы на обратный переезд превратилось в унизительную подачку.
9 апреля 1765 года Баженов получил от князя Голицына паспорт и выехал на родину, полный самых радостных ожиданий.
ПОПЫТКА ПОЛУЧИТЬ ЗВАНИЕ ПРОФЕССОРА В ПЕТЕРБУРГЕ
За время отсутствия Баженова на родине произошли крупные политические события. Кончилось двадцатилетнее царствование Елизаветы, на престол вступил Петр III. Этот монарх, герцог Голштинский, немец по происхождению и солдафон по воспитанию, боялся и ненавидел Россию, называя ее «проклятой страной». В окружении шпионов прусского короля, которым он выбалтывал все государственные тайны, Петр III проводил краткие дни своего царствования. Русский царь управлял страной словно верноподданный прусский министр. Национальное достоинство русского народа грубо попиралось, стране грозило превращение в придаток прусского королевства. Дворцовый переворот, организованный женой и поддержанный русским дворянством, закончил краткое и бесславное его царствование.
На престол вступила жена Петра III — Екатерина II.
Крепостное право распространялось вширь и вглубь. Помещикам предоставили неограниченную власть над крепостными, запретив последним даже жаловаться на притеснения со стороны своих господ. Военно-бюрократическая дворянская монархия крепкими цепями сковала огромную страну — самая. жестокая эксплоатация крестьян шла об руку с лицемерными разговорами о просвещении, о началах справедливости.
Реформы коснулись и петербургской Академии художеств.
Шувалов ушел в отставку. Его сменил Бецкий, хитрый, льстивый и сластолюбивый царедворец. В искусстве он понимал мало, но живо интересовался француженками (он выписал их несколько человек в качестве воспитательниц будущих гениев искусства) и своими домашними делами: цыплятами, выводимыми в фарфоровой печке, собачкой, приученной лизать руку, и ручными канарейками, летавшими по комнате. Эти предметы и составляли любимую тему разговоров господина президента императорской Академии трех знатнейших художеств — Ивана Ивановича Бецкого.
Возвратившись из-за границы, Баженов начал работать в Академии. Он приехал в разгар подготовки к торжеству посвящения — инавгурации — Академии и принял участие в оформлении празднества, проводя дни и ночи за стройкой декоративных павильонов.
Тем временем, по публикациям в петербургских и московских «ведомостях», для обучения искусствам при Академии стали принимать детей от трех до пяти лет включительно. Переступив порог этого рассадника будущих великих людей, дети передавались на руки француженкам, «все достоинство которых, как утверждала хроника того времени, — заключалось в том, что они родились в деревнях, соседних с Парижем, и согласились взамен занятий портних и прачек разыграть на берегах Невы роль наставниц»…
Баженов резко, критиковал такую систему воспитания. Он издевался над попытками производить таланты казенным, подрядным способом… Едкие замечания Баженова дошли до Бецкого, и тот затаил злобу.
— Этот сын дьячка смеет иметь суждение о предметах и методах, которые получили апробацию просвещенных мужей!..
Однажды Бецкий пространно объяснил свою воспитательную программу.
— Мне по неизреченной благосклонности судьбы удалось привести в исполнение хоть малую часть великих предначертаний Даламберта и особенно Руссо — относительно образования новой породы людей, свободных от преступлений, позорящих человечество… Как удобно с неразумного младенчества вдохнуть в юных питомцев зачатки всех добродетелей… Мы можем сделать из этих юных существ кого угодно! Художников? Прекрасно… Мы младенцев окружим с самого вступления в рассадник нашего образования изящными предметами…
И в классах были развешаны эстампы на мифологические сюжеты, вид которых вызывал у младенцев рев, и даже во сне их терзали козлоногие сатиры и рогатые фавны.
Поделиться книгой: