Помоги проекту - поделись книгой:
Палладия «О рассуждении ординов».
Серлия «О препорции ординов».
Бароция шесть книг.
Полусдекера три книги (Paulus Decker).
Девильера «О рассуждении ординов и укрепления фундамента».
Поции «О прошпиктиве».
Шторма «Лексикон науки архитектурной».
Этот подбор книг рисует Ухтомского, как провозвестника нового классического направления в русской архитектуре.
Из этой скромной библиотеки любимым автором Баженова стал Витрувий.
В «архитекторской команде» Баженов пробыл четыре года.
Ухтомский был довольно культурным по тому времени человеком и умел ценить таланты. Он понимал, что зрелым мастером, каким бы талантом ни обладать, нельзя стать без общего образования.
Ухтомский обратил внимание на отличные способности Баженова и записал его (1755 г.) для изучения иностранных языков в учреждавшийся тогда Московский университет.
26 апреля 1755 года, в присутствии знати, иностранцев, купцов, состоялось торжественное открытие первой в России гимназии при Московском университете.
На открытии читался манифест…
«Как всякое добро происходит от просвещенного разума, а напротив того зло искореняется, то следовательно нужда необходима о том стараться, чтобы способом пристойных наук, возрастало в пространстве нашей империи всякое полезное знание, чему подражая для общей отечеству славы сенат наш, и признав за весьма полезное к общенародному благополучию всеподданнейше нам доносил, что действительный наш камергер и кавалер Шувалов по данном в сенат донесением, с приложением проекта двух гимназий… одну для дворян, другую для разночинцев, кроме крепостных людей»…
После торжества открытия была устроена иллюминация, которая изображала Парнас с Минервой, ставящей обелиск во славу Елизаветы.
Меценатствующий царедворец Шувалов был назначен куратором университета. Часть преподавателей приглашена из Германии.
Университет помещался в старинном здании, где при Петре была остерия (кабак), а позже аптека, у Вознесенских ворот в Китай-городе. Помещения гимназистов были разграничены: дворяне жили отдельно от разночинцев и пользовались иным уходом и содержанием. Первый выпуск дал много имен, отмеченных русской историей.
Соучениками Баженова были И. П. Тургенев, М. Н. Муравьев, Д. Н. Фонвизин, Н. И. Новиков, Г. А. Потемкин (двух последних — будущего вождя масонов и влиятельного фаворита Екатерины — выгнали за неспособность), П. В. Лопухин и другие.
Фонвизин, вспоминая годы учения, рассказывает: «Учились мы весьма беспорядочно. Ибо, с одной стороны тому были причиной ребяческая леность, а с другой — нерадение и пьянство учителей. Арифметический наш учитель пил смертную чашу; латинского языка учитель был пример злонравия, пьянства и всех подлых пороков»…
Средства, отпущенные на содержание университета, оказались через год разворованными. Шувалов не без грусти отмечал в своих письмах: «Не токмо разночинцы, но и благородные ученики великую нужду терпят в платье, обуви и пище».
Баженов с яростью учил латынь, французский язык и зачитывался немногочисленными в библиотеке книгами по истории, искусству, опережая всех учеников по рисованию и общему художественному развитию. Едва ли не беднее всех был Баженов, но держался гордо и независимо. За насмешки над собой или навещавшим его отцом-дьячком жестоко колотил своих товарищей.
Посещение церквей с их прекрасной древней живописью, с поющим в полумгле хором из крепостных, гимназическое воспитание с увлечением «митологией» уводили Баженова из реального мира в смутную область экзальтированной мечтательности. Впрочем, внешняя жизнь была так безобразна, что ее не хотелось замечать. Мистическое, таинственно-религиозное настроение наблюдалось заметнее всех у Новикова, Тургенева, Невзорова, Баженова (в будущем они встретятся на тайных собраниях московской масонской ложи).
Изучение богословия и церковное толкование мифологии безжалостно усиливали путаницу в голосах учеников.
Так шли гимназические годы Василия Баженова.
Подошло время выпускных экзаменов.
Фонвизин, учившийся вместе с Баженовым, рассказал об этом следующее:
«Накануне экзамена делалося приготовление; вот в чем оно состояло: учитель наш пришел в кафтане, на коем было пять пуговиц, а на камзоле четыре; удивленный сею странностью, спросил я учителя о причине.
— Пуговицы мои вам кажутся смешны, — говорил он, — но они суть стражи моей и вашей чести: ибо на кафтане значит пять склонений, а на камзоле четыре спряжения; и так, — продолжал он, ударяя по столу рукою, — извольте слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь: если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. С спряжением поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете.
Вот каков был экзамен наш».
Болховитинов (митрополит Евгений), написавший первую биографию Баженова, пользовавшийся многими подлинными документами и лично знавший его, рассказывает: «Когда в 1758 году основалась в Санкт-Петербурге Академия Художеств и начальствующий над ней обер-камергер Иван Иванович Шувалов потребовал из Московского университета несколько питомцев, способных к изящным художествам, тогда Баженов назначен первым в числе таковых и отправлен в Санкт-Петербург».
В ПЕТЕРБУРГСКОЙ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ
Столица…
Баженов представился Шувалову, и вельможа, осмотрев юношу, остался доволен его приятным внешним видом — стройный, с тонкими чертами немного удлиненного лица. Шувалов решил представить студента императрице.
Баженова привезли в Зимний дворец. Его сопровождал Шувалов и провел через комнаты придворных. Баженов был поражен теснотой, убожеством убранства дворцовых комнат, удивительным безвкусием и лежавшей на всем печатью неряшливости: везде воняло, на стенах проступали пятна сырости.
Прошли в более парадный приемный зал.
Скоро вошла окруженная свитой, крупная и стройная, с красивым круглым цветущим лицом, молодая, веселая женщина — императрица Елизавета.
Когда подошла очередь Баженова, Шувалов вытолкнул его на середину и представил Елизавете как отменного по способностям художника. Баженов подошел ближе, неуклюже поклонился и поцеловал протянутую душистую пухлую руку. Императрица, ничего в искусстве не понимая, интересуясь преимущественно кулинарией и итальянской комической оперой, пролепетала Баженову, что ждет от него великих произведений.
В камер-фурьерском журнале отмечено, что Баженов был принят императрицей и «удостоился особого благоволения».
Но Академия художеств еще не была открыта. Баженова временно определили учеником к архитектору-интенданту Савве Ивановичу Чевакинскому, вошедшему в архитектуру из команды Ухтомского. У Чевакинского Баженов выполнил едва ли не первую самостоятельную архитектурную работу: спроектировал колокольню Никольского собора. Эта колокольня по контуру исключительно изящна, соотношения частей дают ощущение легкости, а распределение колонн и живописного орнамента не уступает лучшим работам знаменитого «обер-архитектора» графа Растрелли.
Главным наставником Баженова в изучении основ архитектурного мастерства был Витрувий, автор «римского евангелия» классицизма.
Витрувий жил в середине I века до нашей эры. Автор «Десяти книг об архитектуре» — энциклопедии зодчества, не утратившей ценности до наших дней, — был сыном архитектора и унаследовал профессию отца. Витрувий служил в войсках Юлия Цезаря и сопровождал его во время походов, затем работал при Августе и построил базилику в Фало, на берегу Адриатического моря. В жизни Витрувий был неудачником, и причиной этому, как он сам рассказывает, являлась его невзрачная наружность, в то время как его коллега «Димокрит достиг знаменитости, заслужив благоволение [императора] благодаря красоте лица и видной внешности».
Имена соперников Витрувия забыты, а автор «Десяти книг» стал бессмертным, и его труд необходим и нам для понимания архитектуры как научного синтеза искусства и техники. Трактат Витрувия включает три основных области: архитектуру (строительную технику), гноммонику (изготовление приборов для измерения времени) и механику.
Витрувий учит, что практика основывается на теории: «Наука архитектора основана на многих отраслях знания и на разнообразных сведениях, при помощи которых можно судить обо всем, выполняемом посредством других искусств. Эта наука образуется из практики и теории. Практика есть постоянное и обдуманное применение опыта для выполнения руками человека работ из любого материала по данному чертежу. Теория же заключается в возможности показать и обосновать исполнение в соответствии с требованиями искусства и целесообразности».
Витрувий отводит первенствующее значение науке, которая объясняет, почему надо строить так, а не иначе, и показывает, как надо строить.
Овладение мастерством архитектуры требует всесторонней образованности. Витрувий- настойчиво указывает, что архитектору «надо быть и одаренным и прилежным к науке, ибо ни дарование без науки, ни наука без дарования не в состоянии создать совершенного художника. Он должен быть человеком грамотным, умелым рисовальщиком, изучить геометрию, всесторонне знать историю, внимательно слушать философов, быть знакомым с музыкой, иметь понятие о медицине, знать решения юристов и обладать сведениями в астрономии и в небесных законах».
Витрувий пленил Баженова своей ясностью, правдивостью. Впоследствии он убедился, что вся европейская архитектура, начиная с Возрождения, обязана Витрувию своим восприятием античности. Неудивительно, что Баженов до конца жизни не расставался с «римским евангелием». Он обращался постоянно к Витрувию, который учил широкому охвату всего архитектурного искусства в целом, не ограничиваясь схоластическими советами «как», но терпеливо и подробно объясняя «почему».
Книги Витрувия, которые Баженов настойчиво рекомендовал изучать, когда стал зрелым мастером, были чужды случайности, диспропорции, основаны на законах ясных и разумных, как и сама архитектура.
В Академии начались занятия.
В списке учеников, с показанием старшинства их по экзаминации, на первом месте значился двадцатилетний «разночинец» Василий Баженов.
Всего в Академии было тридцать восемь учеников. Им выдали по одной паре платья «вседневнего», по одному праздничному кафтану, епанчу, башмаки и на прокорм по одному рублю пятьдесят копеек в месяц.
Академия помещалась в трех старых, еще при Петре построенных домах на Неве, между 3-й и 4-й линиями. От домов к Неве шли высокие мостки на сваях.
Распорядок дня в Академии был следующий, вставали в пять часов утра, в половине шестого становились на молитву, с шести до часу шли занятия живописью, архитектурой, скульптурой и гравированием, с двух до шести — языки, с семи до восьми — натура, в девять — ужин.
В инструкции подполковника Щербатова «приказано было смотреть, чтоб было учение их порядочное без шалостей и обхождение их благопристойное и чтоб были непременно все в классах, не принимая от них отговорок разве за болезнью… За неприличные забавы или небрежение мундира и обуви сажать на хлеб и воду».
По своему режиму Академия смахивала на казарму…
Учебных пособий было очень мало. Книг в библиотеке по искусству было меньше сотни, да сотни три эстампов. В Академии преподавали также «гисторию и митологию», или, как называли этот предмет — «класс французских бредней».
Руководил преподаванием архитектор А. Ф. Кокоринов. Это — первый профессор, читавший по-русски публичный курс архитектуры. Ученики любили Кокоринова. Но между Кокориновым и рядом иностранцев-преподавателей (Лагрень, Шмидт) происходили постоянные столкновения. Преподаватели-иноземцы больше заботились о показном блеске, а Кокоринов требовал «реалистичности приложения искусства к потребностям современного общества». Если Кокоринову не удавалось проводить свои взгляды до конца, то это не его вина, а ошибка времени.
Кокоринов вскоре отметил блестящие способности Баженова и сделал Шувалову представление: «СПБ Академии Художеств студент В. Баженов, по особливой своей склонности к архитектурной науке, прилежным своим учением столько приобрел знания, как в начальных пропорциях, так и в рисунках архитектурных, — чем впредь хорошую надежду в себе обещает, — что он и осмеливается, за его прилежность и особливый успех, всепокорнейше представить к произвождению в архитектурные второго класса кондукторы, с жалованием по 120 рублей [в год]».
Шувалов доложил об этом сенату, который утвердил предложение Кокоринова.
В годы, когда Баженов учился в Академии, в Петербурге стали проводить новую систему застройки, начав решительную борьбу со старым феодальным порядком, при котором «хоромы или жилые комнаты стали строить, вдаваясь во двор, а подлое строение строить стали налицо, по обычаю старинному».
Баженов застал процесс исчезновения деревянного Петербурга. Он начался еще в первые годы царствования Елизаветы. Возводились красивые каменные дома, блещущие богатством архитектуры, роскошные дворцы и великолепные особняки. Набережные Невы и каналов облицовывались гранитом. Даже воинские казармы своим внешним видом ничем не выдавали страшной тюремной жизни солдат за их стенами, украшенными пилястрами и колоннами.
Весь город должен был превратиться в дворцовый ансамбль. Из его пределов стремились изгнать всех «черных» людей, десятками тысяч жизней заплативших за красоту и величие столицы. Это на их костях возведены дворцы, абрис которых чарует взор художника.
Нигде в мире нет такого городского ландшафта в дни, когда столица одета перламутром тумана и прозрачной прохладой белых ночей…
Елизавета была крайне невежественна, но любила блеск, веселье, наряды. Праздник сменялся праздником, маскарады следовали один за другим… Этот блеск и богатство оплачивались страданием и кабалой целого народа: вельможи через управителей буквально морили голодом тысячи и тысячи крепостных, чтобы собранным оброком оплатить блеск столичной жизни…
Баженов испытывал смешанное чувство очарования и грусти: Петербург приятно поражал его архитектурное воображение своими широкими перспективами, ясным планом. Но он не мог без грусти вспомнить Москву, с ее уходящим древнерусским зодчеством.
На петербургских строениях Баженов изучал следы архитектурных влияний различных школ: французской, германской, скандинавской и голландской. И как ни сильна была петровская традиция строить город на «голландский манир», в процессе формирования архитектурного образа города чувствовалось и влияние Москвы, древнерусской национальной архитектуры.
В недавно поднявшемся Петербурге было просторнее, чем в Москве. Домики мещан и «подлого люда» были невелики и невзрачны, зато дворцы в усадьбах вельмож широко раскинуты, фасады их ярко раскрашены, а статуи и купола на крышах раззолочены.
Но улицы были плохо устроены, грязны и пыльны, хотя за несоблюдение правил гододской. чистоты, «чтобы никакого скаредства и мертвечины не валялось», били кнутом и ссылали на каторгу.
В часы досуга Баженов любил бродить вдоль рек и каналов, по которым плыли красивые гондолы и лодки с палатками. От северных каналов мысль переносилась к венецианским, с их величественными палаццо на берегу. Увы! Он мог ими любоваться только на «увражах».
Когда Баженов высказал нетерпеливое желание поехать на Запад совершенствоваться, так как академического образования было для него явно недостаточно, учитель Деламот сказал:
— Торопливость и самоуверенность погубят его…
Баженов жил впроголодь, одет был в нескладный казенный кафтан; получаемое содержание исчезало через несколько дней после получки. В эти дни он посещал трактиры, пил с друзьями вино и вдохновенно, с горящими глазами, говорил об искусстве, пугая друзей фантастичностью своих замыслов. Потом наступал период безденежья, и голодный Баженов бродил по Петербургу, очарованный возникающими при фантастическом свете петербургских ночей прекрасными городскими перспективами…
Одним из непосредственных учителей Баженова в первые годы академического, учения был Валлен Деламот. Этот зодчий внес в петербургскую архитектуру то изящество, которое было присуще французским архитекторам — последователям теорий Виньолы и Витрувия. Художественные взгляды Деламота были особенно близки Баженову, пламенному ученику Витрувия.
Одаренность и успехи Баженова в Академии были очевидны для всех.
По отзыву надзирателя Академии, Баженов был «нраву скрытного, поведением же и успехами превыше похвал».
Как отличного и одаренного ученика, Баженова представили графу Растрелли. Блистательный придворный «обер-архитектор» одобрительно отозвался о проектах молодого зодчего и предложил ему принять участие в строительстве храма Николы Морского.
— Не сомневаюсь, сударь, что вы вашими талантами великую нам принесете пользу.
Баженов был польщен.
Кто мог знать, что замечательный мастер Растрелли, спевший лебединую песнь барокко в русской архитектуре, построивший десятки дворцов, через десятилетие, всеми забытый, умрет в бедности?
Все творчество Растрелли характерно исключительной целостностью стиля, не знавшей ни колебаний, ни смены вкусов.
Растрелли любил изобилие пышных скульптур на парапетах крыш, охотно применял кариатиды, пилястры, переходящие книзу в волюту, стремился к блеску фасада, к эффектным порталам. Завершая своим творчеством эпоху барокко, Растрелли довел его до такого блеска и совершенства, что сделал невозможной дальнейшую работу в этом стиле мастерам меньшего размаха.
Но изысканная декоративность его созданий часто оставляла Баженова равнодушным.
ДИПЛОМ ПАРИЖСКОЙ АКАДЕМИИ
В осенний солнечный день 1760 года в Париж приехали два молодых русских художника. Это были первые «пенсионеры» петербургской Академии художеств — Баженов и Лосенко. Они прибыли по Версальской дороге. В домике заставы посреди обширного луга проверили их документы, из которых явствовало, что они — воспитанники императорской петербургской Академии художеств, посланы в парижскую Академию для совершенствования в искусстве. Они выслушали несколько фраз чиновника, любезных и приветливых, и вернулись к своему экипажу.
Старый полицейский офицер, проводив взглядом экипаж, заметил своему сослуживцу:
— Удивительное дело! За долгие годы моей службы я впервые пропускаю русских, которые едут в Париж заниматься искусством. Мало этой голытьбы в Латинском квартале! Для чего этим варварам искусство?
Экипаж проехал лужайку и повез путешественников по Елисейским полям. Приближалась Сена с нарядными домиками на берегах, холм Мартра с ветряными мельницами. Громады зданий с высокими шпицами и куполами рисовались величественным архитектурным силуэтом на жемчужном фоне покрытого легкими облаками неба…
Новый городской пейзаж, необычный и прекрасный благодаря золотистому свету угасающего солнца, взволновал Баженова.
— Сколь прелести и величия в этом зрелище!
Лосенко молчал.
Восторженный Баженов с чувством скандировал «стихи похвальные Парижу» Тредьяковского:
Дорога была в рытвинах, кое-где от недавнего дождя стояли большие лужи, кругом лежали нечистоты. Экипаж бросало на ухабах. Расстилавшаяся впереди панорама города ежеминутно перемещалась, но это только усиливало ее живописность.
Баженов не отрывал глаз от Парижа.
Вот он Париж — город блистательной роскоши и отвратительной нищеты! Город смелых философов и художников, провидящих будущее, и трусливой аристократии, полной страха перед настоящим…
Экипаж катился по городским многолюдным улицам. По этому пути следовали многие, увлеченные честолюбием и туманными иллюзиями. Этот великий город привлекал людей со всего мира. Удачливые возвращались из него воодушевленные успехами, знаниями и славой. Иных засасывало губительное болото нищеты и порока в глухих задворках блистательной столицы, и они погибали, расплачиваясь жизнью за обманувшие их мечты…
Баженов и Лосенко ехали мимо жалких лачуг, находившихся в соседстве с великолепными отелями, огражденными от улицы железными решетками, за которыми в обильной и тенистой зелени платанов прятались поэтические руины, созданные по прихоти аристократии…
Да, Баженов не знал, что, в предчувствии своей гибели, аристократия отдавала дань меланхолическим переживаниям и поручала архитекторам возводить в своих парках гробницы-колонны, хижины — «эти символы бедности, уничтожения и смерти» (А. Франс).
Поделиться книгой: