Баженов

Баженов ратовал за другую систему воспитания. Он говорил о природных склонностях детей, которые необходимо развивать общим образованием, а затем, когда эти склонности проявятся, совершенствовать их упорным трудом.

— Талант — это трудолюбие…

Баженов не сомневался, что когда он будет профессором Академии, — а на это он имел бесспорное право, — он сумеет доказать свою теорию практически.

Узнав, что Баженов претендует на профессорство в Академии, Бецкий усмехнулся.

Торжество «инавгурации» приурочивалось к годовщине восшествия на престол Екатерины — 28 июня 1765 года. В залах Академии готовилась выставка работ русских художников. Рисунки, офорты, проекты Баженова оказались гвоздем выставки.

25 июня петербургская Академия художеств приняла Баженова «в достоинство академиков академического собрания». Он стал членом уже пятой Академии.

Баженова решили представить императрице. За счет Академии — собственных денег у Баженова не было — ему сшили нарядный, отделанный золотом, кафтан. Представление Екатерине «для принесения всеподданнейшего благодарения» состоялось незадолго до торжества.

Баженова привезли во дворец. Придворные подозрительно косились на молодого и скромного художника: а вдруг царица изберет его своим фаворитом… В приемной зале Баженов увидел улыбающуюся полную женщину с пышной прической. Бецкий вытолкнул его вперед.

— Ваше императорское величество, осмелюсь просить удостоить благосклонным вниманием…

Екатерина резко повернула голову. Баженов встал на колени и поцеловал величественно протянутую руку. Осиплым и грубоватым голосом императрица произнесла несколько слов, которых Баженов не разобрал, продолжая стоять на коленях, как провинившийся мальчишка… Екатерина уже разговаривала с каким-то вельможей. Баженов чувствовал себя глупо. По знаку Бецкого, он поднялся и, пятясь и кланяясь, скрылся за спинами придворных, довольный, что эта унизительная церемония кончилась…

Наконец, настал день «инавгурации».

Здание Академии было оформлено двадцатью четырьмя портиками с балюстрадами, колонны обвиты зеленью и между ними расставлены статуи, изображавшие: Натуру, Учение, Дружбу, Стихотворство, Прилежность, Любовь, Вымысел и др. Праздник открылся шествием учеников в сопровождении служителей в ливреях, преподавателей, профессоров — все были построены и двигались, как на вахт-параде. Торжество сопровождалось льстивыми речами, славившими Екатерину и ее «просвещенный» ум.

…Настали будни.

Бецкий продолжал высокомерно третировать Баженова. И он был не одинок. Среди аристократии и иностранцев-архитекторов о Баженове принято было говорить пренебрежительным тоном. Главное, что вызвало неудовольствие, — это плебейское происхождение художника.

— Подумать только — сын дьячка — и в мундире академика!

Мундир с Баженова снять было трудно, но решили взыскать с него деньги за сшитый ему парадный кафтан. Баженов был взбешен и наговорил секретарю Академии Салтыкову много дерзостей.

Совершенно неожиданно Баженов узнает, что ему назначен экзамен на получение звания профессора архитектуры.

Старые учителя Баженова — Кокоринов и Деламот предложили тему — проектирование дворца и разбивку парка в Екатерингофе.

Участок, омываемый с севера Фонтанкой, с запада — водами Финского залива, с юга и востока — речкой Таракановкой, — представлял зеленый остров и позволял зодчему широко развернуться.

По программе надлежало разработать проект «увеселительному дому, величины посредственной» (в два с половиной этажа), и двух отдельных флигелей. Кроме сложной планировки интерьера. Баженову предстояло дать план большого двора и двух малых, с размещением на них конюшен, служб и т. д. Затем требовалось спроектировать сад «в английском вкусе с удобными прудами».

По существу это было требование, Koтopoe можно было предъявить зрелому мастеру, имеющему большую практику: создать замкнутый дворцовый ансамбль с включением в архитектуру и окружающей природы казалось довольно сложным делом.

Но для творческой фантазии Баженова рамки довольно обширной академической программы оказались тесными. В представленном проекте с семью чертежами Баженов развивает свой план так:

«Воображая по заданной мне программе и положению места, что сей дом должен быть увеселительный, ионического ордена (ордера), иметь зверинец и стоять в роще, вздумал я основание его представить развалинами древнего Дианина храма, и для чего поднять его гораздо выше фундаментом, как назначено в профиле. Предписанную мне сему дому четырехугольную фигуру [форму] переменил я на круглую… В местах [расположения] флигелей я рассудил сделать амфитеатр, имеющий вид древности, чтобы он тем более приличествовал к представленному в развалинах основанию. Сей дом можно сделать и без руин, ежели то не пожелается. Я расположил на плане на двое [два варианта], и ежели без руин, то сделать амфитеатр с обыкновенными колоннами, число их употребить такое, сколько у нас есть городов, почему и поставить на них статуи с гербами каждого города… Пропорции сему дому я дал Палладиева вкуса, кой в строении увеселительных домов более других я почитаю; во многих же местах пропорции, данные мною по моему усмотрению. Против четырех сего дома портиков поставил я летящие на крылатых конях славы и против них снаружи дома статуи, изображающие четыре части света… Большой двор назвал я Марсов, потому что в оном расположил я покои для конной с одной стороны, и с другой для пехотной гвардии. Позади же оного большого двора место промежду каналов, где есть теперь лес, определил я для зверинцев, по родам зверей. Сей дом обнес я каналами как для способности лучше проезжать к нему водою, так и чтоб дать ему течением воды живность и открытый вид итальянских строений. На одном из четырех круглых островков… места для каруселей и манежа, на другом же… амфитеатр… древне-римского вкуса для травления диких зверей…»

Объяснительной запиской, являющейся, по существу, подробнейшей экспликацией к чертежам (попав в архив Академии, они исчезли и не разысканы до сего времени), автор предлагает соорудить фонтан «на вкус де Треви в Риме», пристань на полукруглом канале и поставить ряд скульптурных групп.

Трудно судить о законченно-архитектурном решении дворца, его стилевых особенностях, хотя Баженов и говорит о «Палладиевом вкусе»; сложная планировка, круглая форма главного здания слишком отчетливо свидетельствуют о непреодоленном еще влиянии барокко, о пристрастии к вычурности. Руины и прочие атрибуты средневековой романтики позволяют думать, что у зодчего еще очень свежи были итальянские впечатления.

В то же время проект говорит уже о художественной зрелости двадцативосьмилетнего мастера.

Академия рассмотрела представленный проект. В протоколе было записано: «По заданной программе господину академику Баженову сочиненные им прожект с рисунками и изъяснениями апробованы, которые и определено, записав в журнале, хранить в академическом архиве».

В профессорском звании Баженову отказали: «Встретились обстоятельства и люди, помешавшие получить ему сию честь» (Болховитинов).

Только молодость и новая работа помогли Баженову перенести это тяжелое и незаслуженное оскорбление. Из Италии он получил письмо от своего друга Березовского: «Опера моя под названием «Демофонт» великий успех в Ливорно имела, и через нее от высоких особ множество я получил комплиментов… Чаю я, что крепостное состояние таланту и трудолюбию помехою быть не может».

— Наивный друг, — тяжело вздохнул Баженов.

Во время этих передряг состоялось знакомство Баженова с наследником-цесаревичем Павлом. Встреча произошла на вернисаже в петербургской Академии. Павлу было тогда одиннадцать лет. Его воспитывали как будущего императора, но рвения к науке ученик не проявлял. Своему воспитателю Порошину он сказал:

— Куды так книг-то много, ежели все взять, сколько ни есть их; а все-таки пишут, да пишут…

Рисунки Баженова произвели на Павла большое впечатление, и архитектор получил приглашение на обед. Появление Баженова при «маленьком» цесаревичевом дворе, не имевшем тогда никакого влияния на политическую жизнь, не привлекло внимания. Но в дальнейшем это знакомство оказало влияние на судьбу Баженова.

На обеде присутствовали граф Панин и князь Хованский. Баженов с увлечением говорил о своих архитектурных замыслах. Павел внимательно слушал Баженова и загорелся желанием построить для себя дворец. Тут же за столом одиннадцатилетний мальчик приказал почтенным Панину и Хованскому отправиться на Каменный остров.

— Осмотрите, как бы там зачать строение.

Так возник один из первых баженовских дворцов. Здание это отмечено печатью классицизма. Впервые в этом дворце появляется излюбленный прием Баженова: ворота с овальными медальонами, убранными свешивающимися гирляндами. Позднее этот дворец был перестроен. Но один французский путешественник видел его до перестройки:

«Он очень красив, особенно благодаря своему местоположению [на берегу Невы]. Нижний этаж приподнят на несколько ступеней. Здесь мы видим, во-первых, большую переднюю, украшенную арабесками, далее зал овальной формы, который при большой длине кажется немного узким; декоративная часть в нем очень проста. Направо — помещение, из которого дверь ведет в небольшой театр, довольно красивый… Фасад к саду украшен колоннами. В конце сада находится небольшая часовня, построенная из кирпича: готический стиль, которому старались подражать при ее постройке, производит красивый эффект».

Вот и все, что дошло до нас о первом строении Баженова.

Вслед за каменноостровским дворцом он строит Старый Арсенал (сгорел в 1917 г.). Это простое по плану здание отличалось затейливостью архитектурного оформления: овальные окна, обработка наличников, срезанные углы.

Работа над проектом Старого Арсенала свела Баженова с генералом-фельдцехмейстером князем Григорием Орловым. Отважный и ленивый красавец, «граф и князь Римской империи» Григорий Орлов, один из любовников императрицы и участник убийства ее мужа, проявлял интерес к искусству. На этой почве сблизились зодчий и царедворец.

В тот период Орлов еще пользовался влиянием; этим отчасти объясняется, что Баженова зачислили на службу в «Кабинет ее величества» и дали задание составить архитектурный проект института для «благородных девиц» при Смольном монастыре.

— Ты, — сказал Орлов недавно произведенному в капитаны артиллерии и главному архитектору артиллерийского ведомства Баженову, — сочини такой прожект, чтобы монархиня больше не сумлевалась в талантах отечественных художников…

Баженов улыбнулся и заверил сиятельного графа, что он приложит все силы, чтобы угодить императрице.

В 1767 году проект был готов. Грандиозная композиция института при Смольном монастыре восхитила Екатерину. Она приняла Баженова, наговорила ему много любезных слов и в знак особого благоволения протянула руку для поцелуя. Баженов был растроган и взволнован до слёз. Наконец-то, он приступит к большой, достойной его таланта, работе.

Академия художеств также не забывала Баженова. В ряде писем она вопрошала зодчего: когда же будет оплачен счет «деньгам, потраченным на парадную форму, 95 руб. 4½ коп. и на обратную поездку из чужих краев 200 рублей». Баженов писал ответы, тщетно стараясь доказать, что претензии Академии неосновательны. Наоборот, по представленным расходным документам, ему еще причитается жалованья, неоплаченного за границей, 1567 руб. 82½ коп., «вследствие чего он там терпел несносную нужду». Но это не убедило Академию, и деньги были удержаны из жалованья Баженова…

Между тем проект Смольного института дает уже достаточно ясное представление о зрелости мастерства молодого зодчего: «Один план этого гигантского сооружения является настоящим шедевром по остроумию и неисчерпаемой изобретательности… Будь это здание построено, мы имели бы в нем одно из величайших произведений русского зодчего» (И. Грабарь).

В. И. Баженов. План 2-го этажа Смольного института.

Неожиданно, по странному и непонятному капризу Екатерины, постройка Смольного института была поручена Кваренги…

Баженов пережил новое потрясение.

Великие зодчие того времени были подлинными мастерами-строителями — не чертеж на бумаге, не модель из гипса, а возведенное здание считалось настоящим завершением художественного замысла. Вне этого завершения их деятельность казалась им бесполезной. Кроме того, такие зодчие, как Брунелеско, Бернини, Борромини, Растрелли, Баженов и равные им мастера стремились не подражать совершенным образцам, а превосходить их, и в этом творческом соревновании их историческая заслуга перед мировым искусством.

Ни одного своего замысла, — из тех, где он вкладывал всю силу своего мастерства, — не мог Баженов осуществить в неприветливом Петербурге. Он стремился в Москву. Может быть, там ему удастся осуществить свою мечту: построить новый город, воссоздать на своей родной земле величайшие образцы искусства, виденное и изученные в далеких странах Запада.

Баженов поведал Орлову свой грандиозный план перестройки Москвы, начиная с Кремля.

Орлов знал, что Екатерина II не любит Москвы. В одном из писем к Дидро она писала: «Москва столица безделья… сброд разношерстной толпы, которая всегда готова сопротивляться доброму порядку, страстно любит рассказы о всяких возмущениях и питает ими свой ум… Фабрики огромной величины, которые имели безрассудство там построить и в которых чрезмерное количество рабочих… увеличивают смуты».

Однако Орлов почувствовал грандиозность баженовского плана, его поразила широта замысла и то величие, которое сулило России осуществление этого строительства. Он довел о нем до сведения Екатерины.

Царица живо ухватилась за эту идею.

Баженов отправился в Москву. В Москве проект Большого Кремлевского дворца окончательно созрел и оформился в грандиозных масштабах.

БОЛЬШОЙ КРЕМЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ

В одном из кремлевских дворцов под кабинет генерал-фельдцехмейстера отведена зала с двумя огромными стрельчатыми окнами. Два молодых человека, склонившиеся над разложенным на столе чертежом, терялись в ее просторе. Один из них, с красивым открытым лицом, в генеральском мундире с орденами — Орлов, другой — офицер в зеленом форменном кафтане с черными отворотами и светлыми пуговицами — Баженов, капитан артиллерии, никогда не имевший дела с пушками.

Баженов выпрямился над картой — добела напудренный парик, оставляя большую часть лба открытой, придавал еще большую яркость румяному лицу и усиливал блеск глаз.

Баженов развертывал перед Орловым план строения Большого Кремлевского дворца.

— На это дело, ваше сиятельство, может даже нехватит человеческой жизни. Надо думать и готовить продолжателей этого, обучить их…

Орлов, сибарит и кутила, относился безразлично к тому, что будет после его смерти. План Баженова увлек его своей новизной и грандиозностью; быть может; принимая участие в его осуществлении, он улучшит свое положение при дворе Екатерины II, место фаворита которой он вынужден был уступить более счастливому и опасному сопернику — Потемкину. Орлов с некоторым равнодушием слушал скучный, как ему казалось, план Баженова о подготовке новых архитектурных сил.

Баженов докладывал о составе «архитекторской команды» при модельном доме.

— Они должны со временем быть надежными помощниками при таком великом строении, как кремлевское. Начало работы от меня будет принято моими учениками, и после смерти моей они останутся с несколькими моими мыслями по привычке с малых лет.

Выслушав Баженова, Орлов сказал:

— Так смотри, Василий Иванович, не ударь лицом в грязь. Бецкий все выдвигает своих иностранцев.

Баженов знал, что в Петербурге при дворе ведутся глухие интриги, чтобы опорочить план и самую идею московского строительства. Компорези утверждал, что Баженов неправильно составил смету, преуменьшив стоимость дворца; Кваренги заявил, что дворец перегружен украшениями и вообще чересчур тяжел…

Но Баженов верил в размах и широту взглядов Екатерины.

— Мы с вами, господин Баженов, — сказала императрица на аудиенции, — не токмо Москву, все города империи перестроим…

В самом конце Петровского арсенала в Кремле, окнами к его вековой ограде, находилось жилье Баженова. Стена закрывала свет, и в комнате царил полумрак, располагавший к мечтательности; вместо завитков капители колонны, рассеянная рука рисовала женские локоны — мастер переживал пору влюбленности в Аграфену Лукиничну, воспитанницу семьи Каржавиных.

Но эти лирические минуты таяли в творческом подъеме художника. Чаще перед Баженовым возникали образы грандиозных сооружений прошлого, вдохновившие смелый проект кремлевского ансамбля…

На Баженове лежала вся работа по организации строительства. Генерал Измайлов, начальник экспедиции строения, ничего в этом деле не понимал, да и не интересовался им. Баженов должен был уделять внимание и организации при модельном доме школы — «архитекторской команды». В этом сказался широкий ум и преданность делу, которому Баженов посвятил свою жизнь, — он был озабочен продолжением его работы преемниками.

По докладу Баженова последовал указ царицы, в котором, между прочим, говорилось: «о потребных принятых к строению архитекторских помощниках и учениках, а также рисовальщиках и разных мастерах, мы здесь ничего предписать не можем, а в том полагаемся на попечение экспедиции, которая таковых людей должна принимать по своему рассмотрению и аттестатам архитекторским, наблюдая в том искусство, надобность и удовольствие».

Заместителем Баженова являлся «за-архитектор» Матвей Федорович Казаков. Кроме того, работали архитекторы Захаров и Бланк.

Одновременно с модельным домом организовалась и «архитекторская команда», которая помещалась в каменном строении на Патриаршем дворе.

Первая трудность, с которой столкнулся Баженов, — отсутствие строительных учебников на русском языке. Был только единственный учебник Виньолы.

Баженов принимает смелое решение.

— Создадим сами учебник и переведем Витрувия.

Так был составлен сборник «Архитектурных речений, собранных при модельном доме».

Для перевода Витрувия на русский язык он привлекает своего друга Каржавина, который после долгих скитаний по Европе снова вернулся в Москву с пустым кошельком и головой, наполненной дикими планами.

Мастер пространно пишет, почему ему нужен Каржавин: «Должность его и знания не в чертежах и не в рисунках, но именно в рассуждениях о математических тягостях в физике, в переводе с латинского, с французского и с эллино-греческого языка авторитетных сочинений, величавых пропорций архитектуры; для изъяснения гистории: откуда произошла красивая архитектура, да и в прочем, что в таком величайшем здании, каково будет кремлевское здание, да и по нынешнему при модели делу такого человека весьма нужно и необходимо для рассуждения математических и физических правил и примечаний».

Баженов восторженно рассказал Каржавину о своем замысле и предложил участвовать в работе.

Не разделяя надежд и восторгов друга, Каржавин ответил:

— Цыплят по осени считают, однако я твоему успеху премного рад…

За неумеренное восхваление французских вольнолюбивых идей Каржавина вскоре изгнали из Академии Троицкой лавры, где он преподавал французский язык.

Началась работа над моделью дворца. Потребовалось дерево высокого качества.

В Коломне пустовал старый деревянный дворец, построенный царем Алексеем Михайловичем. Баженов, ни минуты не колеблясь, просит сломать дворец, так как в «оном дворце выберется много такого леса, какой в лучшую столяренную работу потреблен быть может, и какого по доброте и сухости достать и купить не можно будет».

Дворец разобрали. Для работы по изготовлению модели нужного количества отечественных мастеров не нашлось. Привлекли иностранцев: машинного мастера Иоганна Шуля, столярного — Андрея Витмана, кирпичного — Вильма Гильденбрехта, скульптора — Иоганна Юста и других.

Были посланы разведки на берега Оки и Остеры за строительным камнем. Казаков поехал в Серпуховский уезд искать мрамор, из Сибири затребовали «известия о мраморе больших мер».

Интриги вокруг строительства дворца усиливались. Многие не верили, что Баженов справится с такой задачей; иностранные архитекторы в Петербурге считали себя обойденными — их даже не привлекли к обсуждению такого огромного проекта. Баженова томила неопределенность: кто знает, что взбредет на ум непостоянной и капризной Екатерине, которая, как передавали шопотом, теперь переживает очередной «медовый месяц» с новым фаворитом…

Находились скептики, которые прямо говорили:

— Вся эта затея — пустая. Императрица хочет показать, сколь богата держава, и дело дальше представления с фейерверком не пойдет…

Баженову такие предположения казались дикими.

Когда генерал Измайлов получил приказ Екатерины: «начинать разбирать старые в Кремле строения, как в плане обозначено», Баженов ожил.

Для будущего Кремлевского дворца очищалось место. Сносились старые, обветшалые строения. Была разобрана городовая стена от церкви Благовещения до церкви Петра-митрополита. На горе разобрали длинный кopпус старинных приказов, тянувшихся от Архангельского собора к Спасским воротам. Снесли здание дворцового запасного двора, палаты князей Трубецких, Дворы соборного духовенства, церковь Косьмы и Дамиана и ряд других строений, облеплявших Кремль… Державин, тогда еще молодой поэт, посвятил этому событию специальное стихотворение: «На случай разлома Московского Кремля для построения нового дворца в 1770 году архитектором Баженовым при отъезде автора из Москвы в Петербург»:

Прости, престольний град, великолепно зданье Чудесной древности, Москва, России блистанье! Сияющие верхи и горда вышина, На диво в давний век вы были созданы: В последни зрю я вас, покровы оком мерю И в ужасе тому дивлюсь, сомнюсь, не верю Возможно ли гробам разрушаться, восстать И в прежней красоте нуднее процветать? Твердыням таковым коль пасть и восстановляться, То должно, так сказать, природе пременяться! Но что не сбудется, где хощет божество: Баженов! начинай, уступит естество!

Во время земляных работ для Большого дворца была вскрыта многовековая плесень погребов и подвалов — смрадный воздух окружал Кремль. Жалобы москвичей дошли до Екатерины. Пугаясь рвения Баженова, она указала Измайлову: «Если увидите, что рытье фундамента под Кремлевским дворцом в нынешней осенней поре воздух портит, то прикажите до зимы остановить».