"Заветные" сочинения Ивана Баркова

III

Ее пещера хоть вмещает Одну зардевшу тела часть, Но всех сердцами обладает И всех умы берет во власть. Куда лишь взор ни обратится, Треглавный Цербер усмирится, Оставит храбрость Ахиллес, Плутон во аде с бородою, Нептун в пучине с острогою Не учинят таких чудес.

IV

Юпитер, громы оставляя, Снисходит с неба для нея; Величество пренебрегая, Приемлет низкость на себя, Натуры чин преобращает: В одну он ночи две вмещает; В Алкменину влюбившись щель. Из бога став Амфитрионом, Пред ней приходит в виде новом, Попасть желая в нежну цель.

V

Плутон, плененный Прозерпиной, Идет из ада для нее, Жестокость, лютость со всей силой Побеждены желвой ее. Пленивши Дафна Аполлона, Низводит вдруг с блестяща трона, Сверкнув дырой один лишь раз. Всю крепость он свою теряет Во угожденьи мер не знает, Возносит к ней плачевный глас!

VI

Представь героев прежних веков, От коих мир весь трепетал, Представь тех сильных человеков, Для коих свет обширный мал: Все ей одной были подвластны, Счастливы ею и несчастны, Всё властно было ей одной: На верх Олимпа подымались И в преисподню низвергались Ее пресильною рукой.

VII

Где храбрость, силу и геройство Девал пресильный Геркулес? Где то осталось благородство, Которым он достиг небес? Пока не видел он Омфалы, От взора стены трепетали, Увидя, Тартар весь стенал. Пизда ее его смутила, Она оковы наложила, Невольником Омфалы стал!

VIII

Представь на мысль плачевну Трою, Красу Пергамския страны, Что опровержена войною Для Менелаевой жены. О, если б не было Елены, Стояли бы Троянски стены Чрез многи тысящи веков; Пизда ее одна прельстила, Всю Грецию на брань взбудила Против Дарданских берегов.

IX

Престань, мой дух, прошедше время На мысль смущенну приводить. Представь, как земнородных племя Приятностьми пизда сладит: Она печали все прогонит, Всю скорбь в забвение приводит — Одно веселье наших дней! Когда б ее мы не имели, В несносной муке бы сидели, Сей свет постыл бы был без ней.

X

О сладость, мыслям непонятна, Хвалы достойная пизда, Приятность чувствам необъятна, Пребудь со мною навсегда! Тебя одну я чтити буду И прославлять хвалами всюду, Пока мой хуй пребудет бодр. Всю жизнь мою тебе вручаю, Пока дыханье не скончаю, Пока не вниду в смертный одр.

I

Какой приятный глас музыки Внезапно слух мой поразил, Какие радостные клики Мой темный разум ощутил! Я зрю: поля все обновились, Цветами новыми покрылись, С весельем ручейки текут, Крутясь меж злачными брегами, И птички, сидя меж кустами, Природе хвальну песнь поют.

II

Природой данную нам радость О муза, ты воспой теперь, Какую чувствуем мы сладость, Узрев ее достойну дщерь. Пизды любезныя рожденье Весь мир приводит в восхищенье. Пизда достойна алтарей. Она прямая дщерь природы. Ее несчетны чтут народы. Пизда — веселье твари всей.

III

Природа, зря, что смертных племя В несносной скуке жизнь ведет, Для облегченья оной бремя Пизду произвела на свет. Всех смертных ею усладила, В приятны цепи заключила. С тех пор пизда владеет всем: Она героев производит, Она в храм славы их приводит. Пизда — вещь лучша в свете сем.

IV

Герои, храбростью своею Что свет старались покорить, Владеть хотели всей землею, Стремясь потоки крови лить. Они все для того дралися, Чтоб после всытость наетися И лучших пизд себе достать. Для пизд кровавы были брани, Пизд ради налагались дани. Пизда всех дел вина и мать.

V

Антоний, царствовать желая, Дрался с Октавием, сколь мог, Но Клеопатру он узная, Ей захотел попасть меж ног. Забыл и храбрость, и породу И дал Октавию свободу. Лишь только впрятал в нее хуй, Не зрит, что Рим он тем теряет, К пизде он страстию пылает, Узря ее в Сиднейских струй.

VI

Руно златое, кое греки В Колхиде тщилися достать, При чем прославлена навеки Язонова пречудна рать — Когда со змеем он сражался, В погибель явную вдавался, Пизда его от ней спасла: Его ебливая Медея, Волшебно знанье разумея, Наверх сей славы вознесла.

VII

Пленясь Калипса Телемаком, От волн морских его спасла. Еблась с ним лежа, сидя, раком. И в ебле сладку жизнь вела. Но Ментор, зря их то веселье, Из зависти, терпя мученье, Так Телемака навострил, Что бросил он пизду на еблю И, милую оставя землю, Напасти новые вкусил.

VIII

Эней, оставшись цел от брани, Погибнул бы в морских волнах, Пизда б коль не простерла длани При карфагенских берегах. Его ебливая Дидона, Сошедши с царска пышна трона, Спасла и еть ему дала. Он еб, пиздою наслаждался, Но вскоре с нею он расстался, Отплыв, куда судьба влекла.

IX

Когда же сих примеров мало, Взгляните в древность всех времен: Всегда пизда всех благ начало, Начало всех земных племен. Мы ей на свете сем родимся. Ее ебем, ей веселимся. Она милее нам всего. Пиздой нас девушки прельщают, Пиздою нас и утешают, В ней чтим верх счастья своего.

X

О ты, пизда, пизда драгая, К тебе душа моя летит! Ты, песнь мою воспринимая, Внемли, что дух мой говорит. Всего на свете сем ты боле. Взгляну в моря, в ограды, в поле, Но лучше я тебя не зрю. Поверь, что я не лицемерю И что тому я свято верю, Что днесь языком говорю.

I

Уже зари багряной путь Открылся дремлющим зенницам, Зефир прохладный начал дуть Под юбки бабам и девицам. Раскинувшись пизды лежат, От похоти во сне дрожат. Иная страшным зевом дышит, Иная нежны губки жмет, Нетерпеливо хуя ждет; Во всех ебливый пламень пышет.

II

О, утра преблаженный час, Дороже нам златого века, В тебе натуры сладкой глас Зовет к работе человека. Приход твой всяку тварь живит, В тебе бодрее хуй стоит, Ты нежну похоть всем вливаешь, В ебливы жилы кровь течет И к ебле всех умы влечет, Ты нову силу всем влагаешь.

III

Корабль в угрюмых как волнах Кипящи их верхи срывает, Сквозь бурю, тьму и смертный страх Летит и бездну презирает, Подобно так в пиздах хуи, Напрягши жилы все свои, Во влажну хлябь вступать дерзают, Шурмуют, мечутся везде И в самой узенькой пизде Пути пространны отверзают.

IV

Везде струи млечны текут, С стремленьем в бездну изливаясь, Во все составы сладость льют, По чувствам быстро разделяясь. Восторгом тихим всяк объят, На побежденных томный взгляд, Еще собранье звать дерзает, Опять вступают в ярый бой, И паки сладкий ток млечной Во всех жар брани прохлаждает.

V

Что бьет за страшный шум в мой слух? Чердак, подклеть и спальня стонет, Боязнь во всех стеснила дух, Хуи слабеют, сердце ноет. Внезапно отворилась дверь, Старик, как разъяренный зверь, С толпой народа в дом приходит. — Лови, — кричит, — всех, режь и бей. Жену, служанок, дочерей! — Сей вопль всем смертным страх наводит.

VI

Но что, старик, твой дух мятет, Какая злость тебя снедает? Не то ль, что старость хуй твой гнет, Не то ль тебя так разъяряет, Что еть жена дает другим? Но вялым хуем ты своим Какую ей подашь отраду? Осьмнадцать лет и шестьдесят — Вовеки вас не согласят, Твой взор теперь ей злее аду.

VII

Пусть всяк, кто может, хуй трясет, Пускай кровати, лавки стонут, Восторг от глаз пусть скроет свет, Хуи в реках заёбин тонут. Закрой от них свой мрачный взор. Младых хуев и пизд собор Оставь их роскошам на жертву Иль, вынув свой завялый хуй, Беги, мечись, рвись, плачь, тоскуй, Зря плоть свою уже полмертву.

I

Владычица богов и смертных, Мать всех живущих на земли, Источник дружб и ссор несметных, Пизда, мою мольбу внемли! Из мрачного ко мне жилища На вопль как сирого и нища Сквозь лес, сквозь блато взор простри, Склонись, склонись моей мольбою, Смяхчись, зря страждуща тобою, И с хуя плеснеть оботри.

II

О, юность, время скоротечно, Которая теперь прошла, Когда б ты длилась, юность, вечно, Ты б тех забав не унесла, Которыми я наслаждался, Имел, владел и восхищался. Приди опять, как ты была! Тогда пизды ко мне толпами С отверстым ротом и губами Слетятся, как на мед пчела.

III

Без слез не вспомню прежни веки. Я в юности когда бывал, Всяк день текли млечные реки, Всяк день я разных пизд ебал, Всяк день они ко мне стекались, Наперстки на хуй мне казались, И я им, сколько мог, служил. Теперь, о лютая судбина, Уже не хочет ни едина, Чтоб хуй в нее я свой вложил.

IV

Признаюсь вам, красы любезны, Что хуй уже мой стал слабеть, И все старанья бесполезны, Нельзя мне столько раз уетъ, Колико раз ебал я прежде. Пришел конец моей надежде, Чтоб мог еще я милым быть. Итак, навек прощаюсь с вами, И все, что нажил я пиздами,— Пиздам же я хочу прожить.

I

О вы, священницы борделя, Наставницы младых красот! Вы первого обман апреля На весь уже простерли год. Вам таинства пизды известны И ваши хитрости прелестны Так, как волшебством, нас мрачат. Вы сделать и старуху целкой Считаете для вас безделкой. Мне вас досталось умолять.

II

За что, не знаю, вы в презреньи, За что гонимы вы от всех? К вам должно всем иметь почтенье, Вы — матери драгих утех! К вам в нуждах ближний прибегает, Отраду в скуке обретает Вдовец, женатый, холостой. Где б ярость хуя мы смягчали, Где б разны роскоши узнали, Как не в обители такой?

III

Еще мой хуй не так согнулся, Чтоб вовсе твердость потерял. Не мните, чтоб он не проснулся, И чтоб, узря пизды, не встал. Хотя ж бы вовсе был бессилен, Но ваших смысл красот обилен Его в желанну крепость ввесть. Чего не сделают пиздами, То сделают они руками. Кто может хитрость их исчесть?

IV

Я помню, негде чел недавно, Как некакий скупой старик В неделю раз один исправно Ходить в бордели приобвык. За то, кто сделать то возьмется, Что у скупого раз зайдется, Велику плату положил. А до того имел все даром И денежки свои с товаром Всегда с собою уносил.

V

Одна сестра, за то озляся, Что тщетно их старик трудил И что еще всегда, смеяся, С собою деньги уносил, Схватя подвязку шерстяную И кликнув из подруг другую, Дала конец, взяла другой, Хуй слабый в петлю положила И так его защекотила, Что нехотя вздохнул скупой.

VI

Дошел и я, красы драгия, Дошел и я до сей беды. Бывали времена такие, Когда платили мне пизды. Бывало, вы за мной ходили, Бывало, вы меня просили, Чтоб раз хотя один уеб, За что меня вы одаряли, Но вы лишь деньги проебали, А я уж силу всю проеб.

VII

Теперь, сестры златолюбивы, Я к вам прибегнуть принужден. Счастливы мы и пресчастливы, Что вами мир весь населен. Старайтесь мне вы дать отраду, А я за это вам в награду Стараться буду вас проеть. И всякий раз за малакейку, Конечно, дам вам не копейку, Но будут все рубли звенеть.
Не славного я здесь хочу воспеть Приапа, Хуям что всем глава, как езуитам папа, Но в духе я теперь сраженье возвещать, В котором все хуи должны участье брать, И в славу их начать гласить пизду такую, Котора первенства не уступает хую. Везде она его, ругаясь, презирает, Всё слабостью его предерзко укоряет И смело всем хуям с насмешкой говорит: — Меня из вас никто не может усладить. Во всех почти местах вселенной я бывала И разных множество хуёв опробовала, Но не нашла нигде такого хуя я, Чтоб удовольствовать досыта мог меня, За что вы от меня все будете в презреньи И ввек я против вас останусь в огорченьи, Которое во мне до тех продлится пор, Пока не утолит из вас кто мой задор, Пока не сыщется толь славная хуина, Который бы был толст, как добрая дубина, Длиною же бы он до сердца доставал, Бесслабно бы как рог и день и ночь стоял И, словом, был бы он в три четверти аршина, В упругости же так, как самая пружина. Хуи, услышавши столь дерзкие слова, Пропала, мнят, с пиздой ввек наша голова; С тех самых пор как мы на свете обитаем И разные места вселенной обтекаем, Таскаемся везде уже как двадцать лет, И думаем, что нас почти весь знает свет, Ругательств же таких нигде мы не слыхали, Хоть всяких сортов пизд довольно мы ебали. Что им теперь начать, сбирают свой совет. Знать, братцы, говорят, пришло покинуть свет, Расстаться навсегда с любезными пиздами, С приятнейшими нам ебливыми странами. Мы вышли, кажется, длиной и толстотой, И тут пизды вничто нас ставят пред собой. Осталася в одном надежда только нам, Чтобы здесь броситься по бляцким всем домам, Не сыщится ль такой, кто нас бы был побольше, Во всем бы корпусе потверже и потолще, Чтоб ярость он пизды ебливой утолил И тем ее под власть навек бы покорил. Последуя сему всеобщему совету, Раскинулись хуи по белому все свету, Искали выручки по всем таким местам, Где только чаяли ебливым быть хуям. По щастью, хуй такой нечаянно сыскался, Который им во всем отменным быть казался: По росту своему, велик довольно был И в свете славнейшим ебакою он слыл, В длину был мерою до плеши в пол-аршина, Да плешь в один вершок — хоть бы куда машина. Он еб в тот самый час нещастную пизду, Которую заетъ решили по суду, Затем что сделалась широка черезмеру, Магометанскую притом прияла веру; Хоть абшита совсем ей не хотелось взять, Да ныне иногда сверх воли брать велят. Хуи, нашед его в толь подлом упражненье, Какое сим, кричат, заслужишь ты почтенье? Потщися ты себя в том деле показать, О коем мы хотим теперь тебе сказать. А говоря сие, пизду с него снимают, В награду дать ему две целки обещают, Лишь только б он лишил их общего стыда, Какой наносит им ебливая пизда. Потом подробно всё то дело изъясняют И в нем одном иметь надежду полагают. Что слыша, хуй вскричал: — О вы, мои муде! В каком вам должно быть преважнейшем труде. Все силы вы свои теперя истощайте И сколько можете мне ярость подавайте. По сих словах хуи все стали хуй дрочить И всячески его в упругость приводить, Чем он, оправившись, так сильно прибодрился, Хоть и к кобыле бы на приступ так годился. В таком приборе взяв, к пизде его ведут, Котора, осмотря от плеши и до муд, С презреньем на него и гордо закричала: — Я больше в два раза тебя в себя бросала. Услыша хуй сие с досады задрожал, Ни слова не сказав, к пизде он подбежал. — Возможно ль, — мнит, — снести такое огорченье? Сейчас я с ней вступлю в кровавое сраженье. И тотчас он в нее проворно так вскочил, Что чуть было совсем себя не задушил. Он начал еть пизду, все силы истощая, Двенадцать задал раз, себя не вынимая, И еб ее, пока всю плоть он испустил, И долго сколь стоять в нем доставало сил. Однако то пизде казалися всё дудки. — Еби, — кричит она, — меня ты целы сутки, Да в те поры спроси, что чувствую ли я,— Что ты прескверный сын, хотя ебешь меня, Ты пакостник, не хуй, да так назвать, хуёчик, Не более ты мне, как куликов носочик. Потом столкнула вдруг с себя она ево: — Не стоишь ты, — сказав, — и секеля мово, Когда ты впредь ко мне посмеешь прикоснуться, Тебе уж от меня сухому не свернуться, Заёбинами ты теперь лишь обмочен, А в те поры не тем уж будешь орошон, Я скверного тебя засцу тогда как грека И пострамлю ваш род во веки и в век века. Оправясь от толчка, прежалкий хуй встает И первенство пизде перед собой дает, Хуи ж, увидевши такое пострамленье, Возможно ль снесть, кричат, такое огорченье? Бегут все от пизды с отчаяния прочь, Конечно, говорят, Приапова ты дочь. Жилища все свои навеки оставляют И жить уж там хотят, где жопы обитают. По щастью их, которым им иттить И бедные муде с собой в поход тащить, Лежал мимо одной известной всем больницы, Где лечатся хуи и где стоят гробницы Преславных тех хуев, что заслужили честь И память вечную умели приобресть. За долг они почли с болящими проститься, Умершим, напротив, героям поклониться. Пришед они туды всех стали лобызать И странствия свого причину объявлять, Как вдруг увидели старинного знакомца И всем большим хуям прехрабра коноводца, Который с года два тут в шанкоре лежит, От хуерыка он едва только дышит. Хотя болезнь его пресильно изнуряла, Но бодрость с тем совсем на всей плеши сияла. Племянником родным тому он хую был, Который самого Приапа устрашил. Поверглись перед ним хуи все со слезами И стали обнимать предлинными мудами. — Родитель будь ты нам, — к нему все вопиют,— Пизды нам нынече проходу не дают, Ругаются всё нам и ни во что не ставят, А наконец они и всех нас передавят. Тронися жалостью, возвысь наш род опять И что есть прямо хуй, ты дай им то узнать. Ответ был на сие болящего героя: — Я для ради бы вас не пожалел покоя, Но видите меня: я в ранах весь лежу, Другой уже я год и с места не схожу, От шанкора теперь в мученье превеликом И стражду сверх того пресильным хуерыком, Который у меня мои все жилы свел. Такой болезни я в весь век свой не имел; Стерпел ли бы от пизд такое оскорбленье — Я б скоро сделал им достойно награжденье. Такой ответ хуев хоть сильно поразил, Однако не совсем надежды их лишил. Вторично под муде все плеши уклоняют, К войне его склонить все силы прилагают: — Одно из двух, — кричат, — теперь ты избери: Иль выдь на бой с пиздой, иль всех нас порази. Тронулся наш герой так жалкою мольбою. Ну, знать, что, говорит, дошло теперь до бою, Вить разве мне себя чрез силу разогнуть И для ради уж вас хоть стариной тряхнуть. Проговоря сие, тотчас он встрепенулся, Во весь свой стройный рост проворно разогнулся, В отрубе сделался c небольшим три вершка, Муде казалися как будто два мешка, Багряна плешь его от ярости сияла, И красны от себя она лучи пускала. Он ростом сделался почти в прямой аршин И был над прочими как будто господин.