"Заветные" сочинения Ивана Баркова

Хуи, узрев его в столь красной позитуре, — Такого хуя нет, — кричат, — во всей натуре, Ты стоишь назван быть начальником хуёв, Когда ни вздумаешь, всегда ети готов. Потом, в восторге взяв, на плеши подымают, Отцом его своим родимым называют, Всяк силится ему сколь можно услужить, И хочет за него всю плоть свою пролить. Несут его к пизде на славное сраженье. — Будь наше ты, — кричат, — хуино воскресенье. С такою славою к пизде его внесли, Что связи все ее гузенны потрясли — Она вскочила вдруг и стала в изумленьи, Не знала, что сказать, вся будучи в смятеньи. А хуй, увидевши пизду, вострепетал, Напружил жилы все и сам весь задрожал, Скочил тотчас с хуев и всюду осмотрелся, Подшед он к зеркалу, немного погляделся, Потом к ней с важностью, как архерей, идет И прежде на пизду хуерыком блюет, А как приближился, то дал тычка ей в губы. — Мне нужды нет, — вскричал, — хоть были б в тебе зубы. Не струшу я тебя, не страх твои толчки; Размычу на себя тебя я всю в клочки И научу тебя, как с нами обходиться, Не станешь ты вперед во веки хоробриться. По сих словах тотчас схватил пизду за край. Теперя, говорит, снесу тебя я в рай. И стал ее на плешь тащить сколь было силы. Пизда кричит: — Теперь попалась я на вилы. Потом, как начал он себя до муд вбивать, По всей ее дыре, как жерновы, орать, Пизда, почувствовав несносное мученье, — Умилосердися и дай мне облегченье, Клянусь тебе, — кричит, — поколь я стану жить, Почтение к хуям всегда буду хранить. Однако жалоб сих не внемля хуй нимало До тех пор еб, пока движенья в ней не стало. А как увидел он, что чувства в ней уж нет, То, вышед из нее, сказал: — Прости, мой свет, И ведай, что хуи пред вами верх имеют, Пизды их никогда пренебрегать не смеют, Но должны к ним всегда почтение иметь, Безотговорочно всегда давать им еть. С тех самых пор хуи совсем пизд не страшатся, Которы начали пред ними возвышаться, И в дружестве они теперича живут, Хуи пизд завсегда как надобно ебут. По окончании сего толь славна бою Прибегли все хуи к прехраброму герою, Припадши, начали от радости кричать: — Нам чем великого толь мужа увенчать, Который весь наш род по-прежнему прославил, Геройство же свое до самых звезд поставил. Мы вместо лавр тебя пиздами уберем И даже до небес хвалой превознесем. Красуйся, наш герой, и царствуй над пиздами, Как ты начальствуешь над всеми здесь хуями.
С мудами у хуя великой был раздор, О преимуществе у них случился спор. — Почтенья стою я, то всем уже известно, Равняться вам со мной, муде, совсем невместно. Муде ответствуют: — Ты очень ложно мыслишь, Когда не в равенстве с собою нас ты числишь. Скажи, ебать тебе случалось ли хоть раз, Где б не было притом с тобою вместе нас? — В вас нужды нет совсем, — хуй дерзко отвечал,— Помеха в ебле вы, — презрительно вскричал. Муде ответствуют: — Хуй, знай, что то всё враки. Шум, крик и брань пошла, и уж дошло до драки. Соседка близь жила, что гузном называют. Увидя, что они друг друга так ругают, — Постой, постой, — ворчит, — послушайте хоть слово, Иль средства нет у вас без драки никакого? Чтоб ссору прекратить без крика и без бою, Советую я вам судиться пред пиздою. Почтенного судью они избрали сами, Престарую пизду с предолгими усами, Котора сорок лет как еться перестала И к ебле склонность всю и вкус уж потеряла, Покрыта вся лежит почтенной сединой. Завящивый сей спор решит ли кто иной? Поверить можно ей: она не секретарь И взяток не возьмет, не подлая то тварь, Пристрастья ни к чему она уж не имеет И ссоры разбирать подобные умеет. Предстали спорщики перед судью с почтеньем, Хуй начал речь тогда с великим огорченьем: — Внемли, в слезах стою теперь перед тобой, Муде предерзкие равняются со мной, Я в награждение то ль должен получить За то, что не щадил я токи крови лить? Яснее чтоб мои заслуги показать, Я, форме следуя, хочу все описать: В тринадцать лет ети я начал обучаться И никогда не знал, чтоб мне пизды бояться; Ёб прежде редко с год, потом изо всех сил Чрез день, и всякой день, и как мне случай был; Усталости не знал, готов был всякой час И часто в одну ночь ебал по восемь раз. Уж тридцать лет тому, как я ебу исправно И лучшим хуем я считаюся издавно. Не раз изранен был я, пробивая бреши, Имел и хуерык, и потерял полплеши, Сто шанкеров имел и столько ж бородавок, В средину попадал пизды я без поправок И сколько перееб, исчислить не могу, Свидетели во всем соперники: не лгу. Все выслушав, пизда с прискорбностью сказала: — Я ссоры таковой вовек не ожидала. Когда я избрана судьею заседать, Молчите вы теперь, хочу я вам сказать: Мне обвинить из двух нельзя вас никого, Один хуй без мудей не значит ничего, Вам вкупе надлежит вовеки пребывать, А без того никак не может свет стоять.
Нещастная пизда теперь осиротела, Сира, и вся твоя утеха отлетела, Сира, и полны слез твои теперь глаза, Ужасная тебя постигнула гроза, Ужасная напасть совсем переменила Из радостной пизду печальной нарядила. Утехи тем твои навек прешли теперь, Навек должна теперь замазати я дверь, Ту дверь, в которую в меня входила радость, Всем чувствиям моим неизреченна сладость. К страданью лютому, к безмерной казни злой Навек сомкнута я: се хуй скончался мой. Скончался и лежит, бездышен горемыка, Бездушен, недвижим от шанкер, хуерыка. Уж нет того, уж нет, в пизде кто ликовал, Взаимные кто мне утехи подавал. Лежит бездушна плешь, лежит се пред глазами. Неслыханная казнь, о! казнь под небесами, Какой теперь ты мне дала собой удар, Исчезла в хуе жизнь, простыл на еблю жар. Любезной хуй, навек рассталась я с тобою, Навек, увы! и ты не свидишься с пиздою, Не будешь ты во мне гореть, краснеть и рдеть, Уж в аде не дадут тебе, ах, хуй, поеть. О! грановита плешь, котора всех прекрасней, Ты сделала меня теперя всех нещастней, Ты сладость мне вкусить свою, ебя, дала, Ты кровь во мне огнем приятнейшим зажгла, Но ты ж теперь меня собою огорчила, Заставила страдать, ты плакать научила. Какую я себе теперь отраду дам, Когда к твоим друзьям сто раз пришед к мудам, Утех я в них себе ничуть не ощутила, Напрасно лишь себя я только возмутила. То как мне без тебя, ах! как на свете жить? Подумать страшно то, пизде без хуя быть. Подите от меня вы прочь, воображенья, И не давайте, в мысль преступного прельщенья, Как будто можно мне кишкой себя пехать И, глубже в губы перст засунув, ковырять, Тем равное себе снискати утешенье, Какое хуем я имела восхищенье. О! мысль глупейшая порочнейших людей, Распутной мерзости всесветнейших блядей, Из ада вышедши, из тартара кромечна, У чорта из штанов, о! мысль бесчеловечна! Не можно мне к тебе отнюдь преклонной быть, Без хуя чтоб себя я стала веселить. Я ввек не соглашусь принять те грубы нравы К затмению твоей, о хуй любезный, славы, Что будто без тебя возможно обойтись, Мне перстом иль кишкой досыта наетись. Природного в себе не внемля побужденья, Лишать тебя собой достойного почтенья, Ах, нет! конечно нет; и его лишь мечта, Несытейших блядей напрасна суета, Которою они, весь вкус уж потеряя Стараются его найти, пренебрегая. О, солнце! ты дано одно нас освещать, Питать собою тварь, собою украшать. Так если без тебя не может тварь пробыти, Равно вот так пизде без хуя льзя ль прожити? Ты нужное для всей природы естество, И хуй ради пизды потребно вещество. Но, видя ты с высот теперь мое мученье, Что с хуем мне пришло несносно разлученье, Сокрой и не мечи свои на мя лучи, Теки, свирепый мрак, из ада и мрачи; Мне все одно пришло теперь уж умирати, Без хуя ли мне быть иль свету не видати! Прости, прекрасный хуй, прости, прекрасный свет! Уж действует во мне битки претолстой вред!
Восплачьте днесь со мной, портошные пределы, Гузенна область вся, муде осиротелы, Дремучий темный лес, что на мудах растет, Долина мрачная, откуда ветр идет, Восчувствовавшие бобонами мученье — Пахи нещастные! С задору и терпенья Ты, чашник на портках, ты, гулфик на штанах, И вы, сидящие блощицы на мудах, Восплачьте днесь со мной, восплачьте, возрыдайте, Коль боли нет у вас, так хую сострадайте! Румянейшая плешь, злосердною судьбиной Лишился я тебя, мой друг, мой вождь любимой! Свирепа от меня тебя, ах! смерть взяла, Прелютым шанкером, плешь, прочь ты отгнила. О, нестерпима боль! о, злейшее мученье, Чего лишился хуй в твоем, ах, разлученье! Всего меня могло что токмо веселить, Всего не можно мне лишь то изобразить. О, рок! окроме ран, которыми терзаюсь, Окроме струпов тех, которыми строгаюсь, Окроме той беды, что гниль мне нанесла, Лишился я тобой приятна ремесла, Того, которым я всегда одушевлялся И коим в тьме утех дражайших наслаждался, Лишился… Небеса! пизда не даст мне еть, Ах! можно ль хую быть без ебли и терпеть? Нет, даст! Отчаянье мое в том есть напрасно, Коль кочнем уж пизда ебется также сластно, Так что ей нужды в том, что плеши нет моей? Чесаться все равно, чем ни чесаться ей. Конечно, так. О, нет! ты представленье лестно, Мечтательная мысль: что создано совместно, То должно уж всегда совместно пребывать. Так как же будет хуй без плеши работать? Свиреп мой рок, свиреп, и зла моя судьбина, Напасть моя ничем теперь не излечима. Оставить должно то, что радость мне иметь, Веселье мне прошло, я должен грусть терпеть. Коль бедная битка оставлена от плеши, Нельзя тебе уж еть, не токмо пробить бреши. Не вкусишь никогда вкушаемых утех, Пиздам теперь не хуй, а более ты смех. Но что пиздам! Нельзя стрясти и малакейки, Погибли все мои прошедшие затейки. Тем бедствием, познал которое я днесь, Пребуду несчастлив теперь во век мой весь И в крайность лютую и тучу повергаюсь, Неизъясненно зло, чего тобой лишаюсь. Рассеяна вся мысль, и ум исчез весь мой, Ах, как расстался я уж с плешью дорогой, С тобой расстался я, багряная елдина, С тобою, спутница моя неизменима; Тебя уж нет со мной, и твой сокрылся зрак, Без плеши палка стал теперь я, не елдак.
Прости мою вину, почтенная пизда, Что днесь осмелилась писать к тебе елда. Хуй чести знать тебя еще хоть не имеет, Однако почитать достоинство умеет. Он слышит о тебе похвальну всюду речь И для того к себе он в дружбу мнит привлечь. В таких же чтоб об нем ты мненьях пребывала, Какие ты ему собой, пизда, влияла, Желание его ни в чем не состоит, Лишь только б изъяснить, как он всегда стоит, Тобою ободрен, как крепость получает, Как новые тобой утехи ожидает. Как в мысль его, пизда, лишь только не прийдешь, Из мысли ты его никак уж не уйдешь. Колико с горести ручьев ни пропивает, Что долго он твою приязнь не получает, Не знаю я причин тех праведных сказать, Чем можешь ты меня так много побуждать. Куда ни обращусь, всё власть твою являет, И всё меня к тебе насильно привлекает. Наполнен страстью ум: как на плешь взгляд взвожу, Везде тебя, пизду, в природе нахожу. Муде, мои друзья, последнее созданье, Имеют внутрь к тебе сердечное желанье. Послышат где тебя, отдыху не дают И склонности свои в меня тотчас лиют. Твердят они, чтоб я с тобою повидался, Припад чтобы к тебе, с тобой поцеловался И слезным с радости потоком омочил, К своим чтобы тебя приязням приучил. Они же искренно хотят тебя обнять, Уста твои к себе бессчетно прижимать. Итак, скончав, прошу: прийми сие писанье, Почтенная пизда, которого желанье — Лишь в дружбе чтоб тебе быть с хуем, изъяснить, А хуй тебя давно, пизда, достойно чтит.
Могущая елда, сияюща лучами, Имеюща приязнь с почтенными мудами, Писание твое принять имела честь С восторгом радостным и оное прочесть. Прочетши ж оное, творю благодаренье За то, что многое ты изъяснил хваленье, Которого, однак, совсем не стою я. Чем ласковость твоя почтила так меня? Приязни, хуй, со мной ты ищешь заведенья, Колико на мое попал ты вожделенье. Сама уже того желает уж пизда, Чтоб мне была твоя знакома бы елда, И с нею чтобы я имела обхожденье, Вседневное к себе с мудами посещенье. Нельзя здесь описать той радости моей, Какую получу я, встретивши друзей. Ты пишешь, хуй, ко мне, что будешь целоваться, С мудами буду что бессчетно обниматься. Но слабости пизды ты должен, хуй, простить, Что так красно она не может изъяснить Витийствами, твоя как плешь преиспещренна. Довольно скажет так пизда тебе смиренна: Не буду, свет, тебя я просто лобызать, Но буду я тебя в засос, хуй, целовать, А будущим с тобой друзьям твоим, мудам, На волю обнимать я им себя отдам. Светлейшая елда, такое-то почтенье Имеет за твое пизда благодаренье.
Приап, живитель пизд, восставитель хуёв, Твои дела воспеть не достает мне слов. Через тебя хуи победами гордятся, И целки чрез тебя мошнами становятся. Се с просьбой пред тобой ебака предстоит, Которого теперь надежда верна льстит, Что в предприятии его ты не оставишь И к проебению на путь его направишь. В подобных случаях его ты наставлял, С довольной храбростью он целок раздирал, Через тебя всегда победой он гордился, Не сделай, чтобы он теперь ея лишился. На жертву се ему приведена пизда, Зависит от тебя за подвиги те мзда. Подай ты столько сил сей целочки к попранью, Подай ему ты сил трудов его к скончанью И сделай, чтобы век ты славился от нас, Чтоб равно мог и он хвалить тебя в сей час, Который к ебле ты ему определяешь, В который всем хуям ты ярость посылаешь. Подай теперь его ослабшим жилам яр И в целочку всели ты равномерный жар. И так в надежде той он к делу приступает, Тобою ободрен, ети он начинает, А я все приложу старанье описать, Как с силой он твоей свой тщился хуй впехать.

I

Парнасских девок презираю, Не к ним теперь мой дух летит, Я Феба здесь не призываю, Его хуй вял и не сердит. Приап, все мысли отвлекаешь, Ты борзым хуем проливаешь Заёбин реки в жирну хлябь. Взволнуй мне кровь витийским жаром, Который ты в восторге яром Из пылких муд своих заграбь.

II

Дрочи всяк хуй и распаляйся, Стекайтесь бляди, блядуны, С стремленьем страстным всяк пускайся Утех сладчайших в глубины. О, как все чувствы восхитились, Какие прелести открылись; Хуев полки напряжены, Елды премногие засканы, И губы нежных пизд румяны, Любовной влагой взмочены.

III

Ax, как не хочется оставить Драгих сокровищ сих очам, Я весь мой век потщусь их славить, Не дам умолкнуть я устам. Златые храмы да построят И их туда внести дозволят Приапу и ебакам в честь, Заёбин в жертву там расставят, Хуев в священники представят — Сей чин кому другому снесть?

IV

Животные, что обитают В землях, в морях, в лесах, везде, Сию нам правду подтверждают — Без ебли не живут нигде. Пары вверху с парами трутся, Летают птицы и ебутся; Как скоро лишь зачался свет, Пизды хуев все разоряют, Пизды путь к счастью отворяют, Без пизд хуям отрады нет.

V

Герои, вам я насмехаюсь, Скупых я не могу терпеть, Ничем в сем мире не прельщаюсь, Хочу лишь в воле жить и еть. Ахиллес, грады разоряя И землю кровью обагряя, Пизду зрит у Скамандрских струй. Ну что жe, мимо ли проходит? Никак он дрочит и наводит В нея победоносный хуй.

I

Приап, правитель пизд, хуев, Владетель сильный над мудами, Всегда ты всех ети готов, Обнявшися лежишь с пиздами. Твой хуй есть рог единорога, Стоит бесслабно день и ночь, Не может пизд отбить он прочь, Столь ревность их к нему есть многа.

II

Меж белых зыблющихся гор, В лощине меж кустов прелестных Имеешь ты свой храм и двор, В пределах ты живешь чудесных, Куда толпы хуев идут, Венчавши каждый плешь цветами, Плескают вместо рук мудами, На жертву целок, пизд ведут.

III

Твой храм взнесен не на столбах, Покрыт не камнем, не досками, Стоит воздвигнут на хуях, И верх украшен весь пиздами. Ты тут на троне, на суде Сидишь, внимаешь пизд просящих, Где вместо завесов висящих Вкруг храма всё висят муде.

IV

Но что за визг пронзает слух, И что за токи крови льются, Что весел так Приапов дух? Все целки перед ним ебутся. Тут каждый хуй в крови стоит, Приапу в честь пизды закланны В слезах, в крови лежат попранны, Но паки их Приап живит.

V

Подобясь тут хуи жрецам, Внутрь пизд пронзенных проницают И, секеля коснувшись там, Беды велики предвещают Пиздищам старым и седым, За то, что рот разинув ходят, Хуям что трепет, страх наводят, Что тлеть их будет вечно дым.

VI

Но самым узеньким пиздам, Каторы губы ужимают И сесть боятся вплоть к мудам, Беды ж велики предвещают, Что толстый хуй их будет еть, Длиной до сердца их достанет, Как шапку, губы их растянет, Тем будут, бедные, ширеть.

VII

Хуи, предвестники злых бед, Жрецы ебливого Приапа, Се идет к вам хуй дряхл и сед, Главу его не кроет шляпа, Лишь ранами покрыта плешь, Трясется и сказать вас просит, Когда смерть жизнь его подкосит, Затем он к вам сто верст шел пеш.

VIII

Приап, узрев его, и сам Ему почтенье изъявляет; Велика честь седым власам — Его он другом называет. Ударил плешью в пуп себя, Тряхнул мудами троекратно, Потряс он храм весь тем незапно — А всё, хуй старый, для тебя.

IX

— Скажи, старик, — Приап вещал,— Ты сделал ли что в свете славно? Кого, и где, и как ебал? Ебешь ли ныне ты исправно? Коль храбр ты в жизни своей был, Твой шанкер стерть я постараюсь, Твой век продлить я обещаюсь, Чтоб столько ж лет еще ты жил.

X

Старик, к ногам Приапа пад, Не слезы — кровь льет с хуерыком, Столь щедрости его был рад, Что стал в смущеньи превеликом; Подняв плешь синю, говорит: — Коль так ты правду наблюдаешь, Что жизнь за службу обещаешь, Твой правый суд мой век продлит.

XI

Внимай, Приап, мои дела! Я начал еть еще в младенстве, Жизнь в юности моя цвела — А еть уж знал я в совершенстве. Я тьмы ебал пизд разных лиц, Широких, узких и глубоких, Курносых жоп и толстощеких, Скотов ебал, зверей и птиц.

XII

Но льзя ль довольну в свете быть И не иметь желаньев вредных? Я захотел и в ад сойтить, Чтоб перееть там тени смертных. Мне вход туда известен был, Где Стикса дремлющие воды, Откуда смертным нет свободы И где Плутон с двором всем жил.

XIII

Промеж двух зыблющихся гор Лежит предлинная лощина, Кусты, болота в ней, и бор, И преглубокая пучина, Тут страшна пропасть возле ней На свет дух смрадный изрыгает, Дым с пылью, с треском извергает, Тем мерзко есть коснуться ей.

XIV

Я смело в пропасть ту сошел, Насколь тут дух был ни зловонен, К брегам который Стикса вел, И сколь Харон был своеволен, Без платы в барку не впускал, Со мною платы не бывало, Уеть мне стара должно стало, И тем я путь чрез Стикс сыскал.

XV

Потом, лишь Цербер стал реветь, Лишь стал в три зева страшно лаять, Я, бросившись, его стал еть, Он ярость должен был оставить И мне к Плутону путь открыть. Тут духов тьмы со мной встречались, Но сами, зря меня, боялись: Для ебли стану их ловить.

XVI

В пещере темной был Плутон, Сидел на троне с Прозерпиной, Вкруг их был слышен винных стон, Которы строгою судьбиной Низвержены навек страдать. Тут в первый раз мне страх коснулся, Я, зря Плутона, ужаснулся И весь был должен задрожать.

XVII

Богиня, сидя близ его, Всем бедным милости просила, Но мало зрилось ей сего: Взяв в руки, хуй его дрочила И тем смягчала его гнев, Тем ярость в милость претворяла, Тем многих бедных избавляла От фуриев, трех адских дев.

XVIII

Но кто не будет верить в то, Пусть сам во ад сойдет к Плутону, Он видел сам и был при том, Как еб я страшну Тизифону, У коей вместо влас змеи, Разбросясь, вкруг пизды лежали, Вились, бросались и свистали, Стреча иссохши лядвии.

XIX

Тем страждет плешь моя от ран, С тех пор блюю я хуерыком, Се ясен правды знак мне дан, Что я в труде был превеликом. Хоть больше всех был сей мой труд, Но адска фурия призналась, Что ввек так сладко не ебалась, И слезть уж не хотела с муд.

XX

Потом, как я с нее сошел, Изгрызен весь пизды змеями, Еще ее сестер нашел, Они пред мной поверглись сами, Я их был должен перееть, Раз еб Алекту, раз Мегеру, Потом уеб я и Химеру, Но тем не мог ни раз вспотеть.

XXI

Я муки в аде все пресек И тем всем бедным дал отраду, Ко мне весь ад поспешно тек, Великому подобясь стаду. Оставя в Тартаре свой труд, И гарпии, и евмениды, И демонов престрашны виды — Все взапуски ко мне бегут.

XXII

Я, их поставя вкруг себя, Велел им в очередь ложиться, Рвался, потел, их всех ебя, И должен был себе дивиться, Что перееть я мог весь ад, Но вдруг Плутон во гневе яром Прогнал их всех жезла ударом, Чему я был безмерно рад.

XXIII

О, сила, храбрость, слава, труд, Которы мне венец сплетали. О, твердость, бодрость моих муд, Со мной вы вместе работали! К Приапу станьте днесь пред трон, Свидетели моим трудам: Плутон ебен был мною сам, Вы зрели, что то был не сон.

XXIV

Вы зрели, что Цереры дщерь, Богиня ада Прозерпина, Отверзла мне горящу дверь, О, щастья полная судьбина. Такой красы я не видал, Какую видел в Прозерпине, Какая узкость, жар в богине, Такой пизды я не ебал!

XXV

Лице ея как угль горел, Все члены с жару в ней дрожали, Я, глядя на нее, сам тлел, Во мне все жилы трепетали. Белее мрамора меж ног Вздымался вверх лобок прелесный, Под ним был виден путь сей тесный, Что столь меня пленил и жог.

XXVI

О, путь, любезнейший всем нам, Ты наша жизнь, утеха, радость, Тебя блажит Юпитер сам, Ты нам даешь прямую сладость, Ты сладки чувства в сердце льешь, К тебе мысль всех живых стремится, Тобой вся в свете тварь пленится, Ты жизнь отьемлешь и даешь.

XXVII

Разнявши губы, промеж ног Богиня плешь мою вложила, Тогда хуй крепок стал, как рог, Как лук, напряглась моя жила. Я, двигнувшись, вошел внутрь сам, Меня она поприжимала, Мне столь проворно подъебала, Что я везде совался там.

XXVIII

Во всякой раз, как вверх всходил, Как вниз оттоле испускался, Я сладость нову находил, Во мне дух тлел и задыхался, Но как в жару я самом был, Столь многу вдруг вкусил я сладость, Что я, сдержать не могши радость, Ручьи внутрь млечные пролил.