Принцип неопределенности

Начальник Службы тайных операций рассмеялся:

— Могу себе представить физиономии родственников усопших! Задумка интересная и вкупе с надписью на коврике в чистилище неплохо вас характеризует…

Расправивший худосочные плечи Шепетуха с нескрываемым превосходством посмотрел на Ксафона. Нергаль между тем рассматривал их обоих, одетых по случаю вызова к начальству в одинаковые сиротские костюмчики, в каких щеголяет большинство лондонских клерков. Вид мелкопакостных сущностей умиления у него не вызвал, поэтому продолжал Черный кардинал уже совсем другим тоном:

— Операция, в которой вы примете самое непосредственное участие, требует ясного понимания ситуации, поэтому мне придется вам кое-что рассказать. Вполне возможно, о многом вы знаете по собственному опыту или слышали от коллег, но полнотой информацией не обладаете, а это важно… — Черный кардинал побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. — Много сотен лет назад в России, а точнее, в том месте, где этой многострадальной стране еще только предстояло появиться, жили три друга. Была весна их первого прихода на Землю, и они представления не имели, как сложится в дальнейшем их судьба. Однако прошло совсем немного времени, и каждый из них пошел из жизни в жизнь своим собственным путем. Первый, остальные звали его Лукарием, или Лукой, избрал для себя служение светлым силам и — приходится признать — достиг в их иерархии весьма высокого для человека положения. Именно он противодействовал многим начинаниям нашего Департамента, что и вызвало необходимость с ним поквитаться. Но операция была задумана куда как шире, ее целью был резкий поворот событий на Земле ко злу, однако… — Нергаль помедлил, поправил ногтем большого пальца тонкий ус. — Короче, в тот раз сделать это нам не удалось…

После такого вынужденного признания в комнате наступила напряженная тишина. Верный Джеймс потупился, мелкие сущности стояли ни живы ни мертвы. Начальник Службы тайных операций закинул ногу на ногу и покачал в задумчивости элегантным лакированным ботинком.

— Второго из друзей звали Евсевием, или Евсеем… хотя правильнее сказать: имя ему — легион! Таких, как он, среди людей тринадцать на дюжину. При любых обстоятельствах они стараются найти баланс между добром и злом и избегают любых решений, справедливо полагая, что, не совершая поступков, не склоняют тем самым чашу весов ни в одну из сторон. Поэтому, считал Евсевий — и так в точности все и происходило, — умерев, он будет в очередной раз возвращен на Землю, поскольку только там человек совершает свой выбор, в то время как в послесмертии ничего изменить уже нельзя. Люди этой породы просто очень любят жить, и они-то и представляют для Темных сил основной интерес… — Нергаль откинулся на высокую спинку кресла и вытянул перед собой ноги. Было заметно, что рассказ о собственных неудачах дается ему не без труда, тем не менее он продолжал: — Произошло так, что в силу слепого случая соотношение между добром и злом на планете оказалось зависящим от одного из этих вечно колеблющихся по имени Андрей. Естественно, Служба тайных операций не могла не воспользоваться таким шансом, но и на этот раз нас ждала неудача. Кстати, вы оба внесли в нее свой посильный вклад, за что и были наказаны…

Черный кардинал бросил на Шепетуху и Ксафона тяжелый взгляд:

— Вы помните Серпину?

Первым среагировал мелкий бес. Толстенький, словно откормленный на убой, с поросячьим выражением расплывшегося лица, он готов был выпрыгнуть из своих коротковатых брючек, только бы угодить высокому начальству. Задребезжал:

— Как же иначе, экселенц, мы оба находились под его началом!

От этого истошного блеяния Нергаль болезненно поморщился.

— Так вот, Серпина был третьим из друзей, выбравшим для себя служение Темным силам, и высокое место моего тайного советника занимал по праву. Не хочу подвергать сомнению и его лояльность, возможно, он был лучшим из моего ближайшего окружения… но обе операции, за которые отвечал головой, провалил.

Нергаль поднялся из кресла и сделал это так стремительно, что темным тварям показалось, будто сейчас он взмахнет рукой и в назидание остальным они рассыпятся в прах и будут атомами рассеяны по мирозданию, однако ничего подобного не случилось. Вместо того чтобы упражняться в делении материи на мелкие части, Мерный кардинал направился в угол зала, где сейчас же вспыхнули софиты. Их свет выхватил из полутьмы застывшую на постаменте, похожую на восковую фигуру. Мужчина стоял, словно глубоко задумавшись, глядя в заменявший небо высокий потолок. Руки его были сложены на груди, полную фигуру облачал темный дорогой костюм, в то время как вьющиеся, но уже порядком поредевшие волосы почти касались обтянутых добротной тканью плеч.

Остановившись напротив, Черный кардинал с видом знатока искусств принялся рассматривать человеческое обличье того, кто долгое время ходил в его ближайших сотрудниках. Заметил задумчиво:

— Да, он был лучшим… — Обернулся к Шепетухе и Ксафону. — Тем труднее вам придется! На примере Серпины я хочу понять механизм зарождения в человеческой душе зла, чтобы впоследствии его можно было культивировать. Именно Серпине выпадет судьба испытать на себе всю мощь Департамента Темных сил. Уверен, работая против вашего бывшего шефа, вы будете лезть из кожи вон, и не только из страха наказания, но и из желания попинать ногами того, кто когда-то топтал вас, свести с ним счеты за мелкое и крупное глумление. А это сладостно, ох как сладостно! Именно поэтому я поручаю проведение операции вам…

Нергаль едва заметно улыбнулся. Говоря о привлечении к эксперименту колоссальной мощи Темных сил, он сказал не то чтобы правду: все обстояло с точностью до наоборот. У Черного кардинала была веская причина провернуть это дельце келейно и без огласки. Задуманная им операция имела еще одну, тайную цель, о которой мелким сущностям знать было не обязательно, а то и просто нежелательно. Нергаль надеялся, что эксперимент в случае удачи позволит ему проникнуть в суть зла и понять причину появления его в созданном Господом мире. С этим новым знанием он связывал далеко идущие планы, оно должно было помочь начальнику Службы тайных операций обрести в Департаменте Темных сил такую власть, которая была сравнима разве что с абсолютной. Но имелась во всем этом и опасность: узнай Князь мира сего на ранней стадии об устремлениях Черного кардинала, он сделал бы все возможное, чтобы задавить конкурента в зародыше. Поэтому обсуждать такие вещи с подчиненными было в чистом виде безумием.

Нергаль продолжил свой инструктаж:

— Серпина должен не только страдать — это было бы слишком просто, он должен смутно догадываться, что над ним издеваются, что он стал козлом отпущения. Наша цель — заставить его возроптать и затаить обиду на собственную судьбу и на Создателя, подвести его к той грани, за которой уже нет ничего человеческого…

Черный кардинал замолчал.

Задетый похвалой Шепетухе, Ксафон решился взять инициативу на себя.

— Вы хотите, экселенц, поместить вашего бывшего тайного советника в секту хлыстов или приобщить его к культу поклонников дьявола? — проблеял он подобострастно.

— К этим шутам гороховым? — усмехнулся, не скрывая презрения, Нергаль.

Дальновидного Шепетуху интересовали вещи более принципиальные:

— Извините, экселенц, могу ли я спросить: какой вы видите окончательную судьбу Серпины? Будет ли он в конце концов аннигилирован как личность и вычеркнут из истории человечества и Департамента Темных сил или?..

Нергаль посмотрел на бывшего лешего с интересом.

— А вы, оказывается, много умнее, чем кажетесь на первый взгляд! Вот, Джеймс, учитесь, — повернулся он к негру, — хоть и мелкая сущность, а способна предвидеть события и желает знать, как далеко можно зайти в издевательствах над бывшим начальством! А что, думает он, если тот вернется и снова станет моим советником? Из вас, Шепетуха, со временем может получиться крупный негодяй… Что же касается Серпины, то решения я еще не принял. В Турции, например, бытует очень поучительный обычай. Если орешник плохо плодоносит, хозяин берет топор и бьет по кусту лезвием, приговаривая: «Будешь продолжать лениться — вырублю». И вы знаете, на следующий год урожай орехов превосходит все ожидания…

Внимавший словам начальника Службы тайных операций Шепетуха еще ниже склонился в поклоне:

— Премного благодарен, экселенц, за преподанный урок! Прошу поверить, он не пройдет даром. Мудрость ваша да умножится в веках…

— Уже умножилась! — хмыкнул Черный кардинал и, возвращаясь к прерванной мысли, продолжал. — Когда же мы научимся взращивать в душах людей крупицы зла, то соберем урожай и вложим весь этот яд в сердца их правителей. Так уже было с Гитлером, попытавшимся осуществить надежды немцев на мировое господство, так было с Ульяновым, собравшим воедино ненависть нищей черни к тем, кто чего-то в жизни хочет и добился, но тогда потенциал зла оказался недостаточным и ситуация вышла из-под нашего контроля. Мы сделаем новую попытку, а для начала проведем эксперимент…

— И тоже в России?.. — заглянул в глаза Черного кардинала Ксафон.

— Да, в России, — подтвердил Нергаль догадку мелкого беса, — эта страна буквально создана для подобных дел, что многократно продемонстрировала миру ее история. Именно в России особенно отчетливо видно действие Принципа неопределенности. Люди здесь не уверены ни в чем: ни в завтрашнем дне, ни в собственном народе, и уж подавно не верят они власть предержащим — но и ничего для обретения уверенности не делают. В этом смысле весьма показателен случай с высылкой из России в начале прошлого века ее лучших умов. Чекисты, которые только что обыскивали покидающих навсегда страну интеллектуалов, махали на прощание их пароходу фуражками, поскольку уже тогда у них не было веры в справедливость того, что они сами же и делали. С тех пор ничего, по сути, не изменилось. Прибавьте к этому неуважение к себе и менталитет временщиков — и вы получите идеальную площадку для проведения силами зла любых экспериментов…

Нергаль умолк. Он прекрасно знал, что кривит душой, хотя понятие души вряд ли приложимо к темным сущностям. Более того: он откровенно и хладнокровно лгал. Не в том, что касается России, тут, как говорится, правдой не задразнишь, он лгал, истолковывая великий закон организации человеческой жизни! — Принцип неопределенности, не имеющий ничего общего с тем, каким изобразил его начальник Службы тайных операций.

Черный кардинал обошел вокруг замершей на постаменте фигуры и повернулся к своим подобострастным слушателям:

— Вам надлежит сделать все возможное, чтобы Серпина вновь пережил все страхи и ужасы, выпавшие на его долю в предыдущие приходы человеком на Землю…

Стоявший у дверей камердинер сделал шаг вперед.

— Прошу прощения, экселенц, но я имел возможность ознакомиться с досье тайного советника Серпины: фактически никаких жизней человеком на Земле он не проводил, поскольку сразу же поступил на службу в Департамент Темных сил. Сначала был простым агентом, потом стал кадровым сотрудником…

Нергаль поднял тонкие, едва заметные на его птичьем лице брови, ногтем большого пальца поправил и без того вытянувшийся в ниточку ус.

— Да?.. Ну так придумайте для него что-нибудь веселенькое, чтобы мало не показалось! Только не заливайте сцену кровью, это банально, проявите фантазию и побольше юмора. Я сделал Серпину преуспевающим человеком, у него, как говорят в России, все схвачено, вот и заставьте нашего общего друга для начала помыкаться. Впрочем, теперь это вовсе даже не Серпина, а Мокей Акимович Серпухин, так его имя должно звучать по-русски! Если бы мы ставили эксперимент в Англии, можно было назвать его сэром Пина, но в этой стране ему придется обойтись без этой благородной приставки. И запомните: если вы, в какой бы ипостаси вы ни находились, всегда остаетесь сотрудниками Департамента Темных сил, то Серпухин — всего лишь самый обычный человек!

Черный кардинал бросил последний взгляд на застывшую на постаменте фигуру и щелкнул пальцами. Свет софитов тотчас же погас, и Серпухин растаял в сгустившейся в комнате полутьме. Вернувшись к камину, начальник Службы тайных операций устало опустился в кресло и едва ли не жалобно попросил:

— Джеймс, дружище, принесите глоточек виски!.. — Белоснежным шелковым платком коснулся бледного лба. — И напомните мне, чтобы я дал указание Бюро по превращению жизни в фарс принять активное участие в затеваемом нами деле…

Прежде чем решиться снова открыть рот, камердинер явным образом колебался.

— Тысячу извинений, экселенц, но как ваш личный слуга считаю своим долгом сообщить, что Бюро не подчиняется Департаменту Темных сил и было создано как независимое подразделение Небесной канцелярии…

Черный кардинал едва заметно усмехнулся:

— Но по нашей инициативе, старина, по нашей инициативе! Помните, ему хотели придать функции, связанные с верой людей в ту глупость, что браки совершаются на небесах, но мы настояли на значительном расширении полномочий новой структурной единицы. Теперь эти ребята привносят в жизнь людей бессмыслицу балагана — с чем те и без них прекрасно справляются — и развивают в их умах ироничное отношение к себе подобным. Стоит нашему департаменту начать смешивать жизнь человека с грязью, как Бюро тут же пробуждает у него чувство юмора. И потом, Джеймс, попросить-то мы всегда можем, ведь не первый день вместе работаем!

4

Далеко не каждый, кто искренне любит собственную персону, умеет должным образом подать себя в обществе. Серпухин умел. Казалось бы, чего там сложного: делаешь морду кирпичом и плюешь на всех и на каждого, но Мокею это искусство далось упорным трудом и тренировками. Происходило все в те далекие уже времена, когда жизнь, словно с перепою, выкинула его в верха то ли бомонда, то ли истеблишмента, впрочем, в России одно другого стоит. Тусовка — она и есть тусовка, да и тусуются все больше одни и те же, и разговоры разговаривают до боли знакомые, но не эти воспоминания занимали сейчас ожидавшего рейс в Лондон Мокея. В глубине души он сознавал, что слова топ-дуры Алиски задели его за живое, причем задели основательно. Сидя в кресле зала для особо важных персон, Серпухин вдруг почувствовал себя недооцененным, ему как-то особенно остро захотелось справедливости. И действительно, не так много найдется в стране мужиков, кто, будучи занюханным аспирантом с тусклыми надеждами подойти лет через пять к защите никому не нужной диссертации, стал вдруг одним из уважаемых членов той «малины», что по недоразумению зовется в России сливками делового сообщества. И не в деньгах тут дело — что деньги, их в веселые девяностые не наколотил только ленивый, — хотелось признания заслуг и, чего греха таить, всеобщего уважения, а лучше почитания. Хотелось стать заметным членом общества, и неважно, что общество это состоит либо из обобранных нищих, либо из таких же, как он, сумевших собственный народ обобрать.

Тем временем VIP-зал аэропорта Шереметьево начал заполняться пассажирами. Заказав в баре рюмочку коньяку, Серпухин вернулся в уютное кресло и взял лежавшую на столике газету, но на тексте статьи сосредоточиться не мог. Ему почему-то вспомнились известные строки Ахматовой, подумалось, что из сора и отбросов растут не только стихи, но и те из людей, кто не ведает стыда, хотя к себе эти слова относить он был не склонен. Нет, хмурился Мокей, никто по справедливости не оценит того, чего он добился в жизни, и уж подавно никогда не узнает, чего это ему стоило. А ведь стоило, и не дешево! И опять же не денег! Это теперь все измеряется бабками в кармане, все покупается и продается, а тогда разменной монетой был доходивший до животного ужаса страх. Но ничего, преодолел, повезло… Правда, иногда Серпухину казалось, что, не взбурли в стране, не вспенься дожидавшаяся своего часа грязь, жизнь его сложилась бы не то что по-иному — в этом не могло быть сомнений, — а много счастливее. Чего-то существенного недоставало ему в нынешнем бытии, и втайне от себя, как, возможно, многие вышедшие в князи, он чувствовал глубокую несправедливость происходящего и свою собственную несостоятельность.

Порой, хорошо предварительно набравшись, Мокей начинал читать стихи. Особенно любил Мандельштама. «Мы живем, под собою не чуя страны, — произносил он с чувством, правда, дальше порол уже откровенную отсебятину, — ее беды нам разве что на х… нужны!» И смеялся. Он был неплохо образованным человеком, по крайней мере считался таковым в те ушедшие в небытие времена, когда люди по наивности верили, что за пародию на свободу не придется расплачиваться всеобщей умственной деградацией.

Мокей зевнул, отложил газету в сторону. Стоит ли травить себя воспоминаниями: жизнь сложилась, а тому, как она сложилась, могут позавидовать очень и очень многие… Поднявшись из кресла, он направился к стойке бара, однако пригубить вторую рюмку коньяку не успел — привычно улыбаясь, к нему в форменном синем костюмчике приближалась стюардесса. Однако, вместо того чтобы вернуть взятые для прохождения формальностей паспорт и билет, женщина попросила его пройти с ней к пограничникам.

— Извините, господин Серпухин, — говорила она на ходу, показывая дорогу, — возникло маленькое недоразумение…

Мокей удивленно поднял брови. Он прекрасно знал, что все большие неприятности начинаются словами о маленьком недоразумении, но и представить себе не мог, о чем на этот раз идет речь. Паспорт не просрочен, референт за этим следит, шенгенская многократка имеется, тогда в чем дело?..

В маленькой прокуренной комнатенке, куда он попал, за столом сидел грузный мужчина с седеющим ежиком волос и погонами майора, мало соответствующими его солидному возрасту, и перебирал какие-то бумаги. На Серпухина посмотрел без всякого интереса, но присесть предложил. Долго молчал, так долго, что Мокею пришлось заговорить первым.

— Мне сказали, — произнес он голосом, в котором отчетливо звучали властные нотки, — обнаружилось маленькое недоразумение…

Рассматривавший его через очки пограничник пожал обтянутыми кителем плечами. Тяжело вздохнул:

— Обнаружилось… а уж маленькое оно или там какое, судить не мне…

И неторопливо закурил папиросу, от чего комнатка наполнилась тяжелым сизым дымом.

Эта неспешность старого служаки и какая-то показная вальяжность Серпухину не понравились. Мокей так часто улетал из этого зала, что многие служащие знали его в лицо, и грузного усатого майора, как теперь казалось, он тоже видел неоднократно. И всегда, в любое время суток, связанные с паспортным контролем и таможней процедуры были для него лишь пустой формальностью и времени не занимали.

Серпухин выжидательно покашлял, что не произвело на пограничника должного впечатления.

— В чем дело?

Майор еще раз пожал плечами и каким-то очень будничным тоном, каким говорят о гнусной погоде и удручающих видах на урожай, сообщил:

— Да, собственно, ни в чем, паспорт ваш недействителен, только и всего…

Услышав такое, Мокей открыл рот, чтобы глотнуть воздуха, да так и остался сидеть с отвисшей челюстью.

— К-как недействителен?..

— А так, не соответствует предъявляемым к документу требованиям, — любезно пояснил офицер и зевнул, прикрыв рот ладонью и выказав тем самым полнейшее к судьбе Мокея пренебрежение.

Пришедший к этому времени в себя Серпухин перешел в атаку.

— Паспорт не просрочен? Не просрочен! — повысил он голос. — Виза имеется? Имеется! Что вам еще надо?

Пограничный майор непонимающе уставился на смутьяна. Глаза его за стеклами очков были уставшие, красные, но прыгал в них какой-то не к месту заявившийся веселый чертик.

— Мне?.. Ничего! Это вам надо… Вот, возьмите, почитайте, с сегодняшнего дня вводится новое требование…

И протянул Серпухину напечатанную на бланке с гербом инструкцию.

Волнуясь, Мокей достал из кармана очки и начал пробегать документ глазами.

— На обороте, — в целях экономии времени подсказал майор, — кажется, шестой пункт…

Серпухин перевернул бумагу, указанный параграф гласил:

«В целях усиления борьбы с терроризмом… — Преамбулу Мокей привычно опустил и обратился к последним словам абзаца. — На восьмой странице заграничного паспорта должна быть вклеена фотография тещи его владельца или, в случае если обладатель документа женщина, ее свекрови». Все. Точка.

Несостоявшийся пассажир первого класса поднял на офицера ошеломленный взгляд.

— Это что, шутка?..

Замершая в дверях стюардесса смотрела на препиравшиеся стороны во все глаза.

— Шутка? — переспросил престарелый майор и пригладил ладонью порядком уже седые усы. — Какие могут быть шутки, гражданин? Мы здесь не груши околачиваем, а охраняем государственную границу!

Тем не менее Серпухин продолжал по инерции улыбаться. Спросил, едва сдерживая себя, чтобы не подмигнуть:

— А если человек, скажем, не женат?

— Но вы-то женаты! — легко отпарировал пограничник.

— Допустим! — неохотно согласился Серпухин, хотя и не понял, на чем основывается убеждение майора. — Но ведь есть и такие, кто не сует шею в петлю…

— Есть, — в свою очередь согласился майор и тяжело вздохнул, видно, подумал о чем-то личном. — На этот случай имеется специальное разъяснение. Пункт номер семь той же инструкции предусматривает, что на указанной выше странице должна быть сделана запись: «Тещи в наличии не имеется» — и поставлена круглая печать с гербом. Раз этого нет, значит, вы женаты, а тогда согласно инструкции в паспорт должна быть вклеена фотография матери жены отъезжающего…

— Или мужа… — в тон майору автоматически продолжил Серпухин, лихорадочно пытаясь оценить ситуацию и найти из нее выход.

— Правильно, — улыбнулся тот в пожелтевшие от табака усы и раздавил в пепельнице недокуренную папиросу, — если гражданин не гражданин, а гражданка! Видите, как все просто и логично….

Мокей видел. Его тренированный, нацеленный на анализ сложных ситуаций ум уже подбросил ему эффективное решение. Качать права и объяснять на повышенных тонах этому уроду, кто он, Серпухин, такой, судя по упертости погранца, было бесполезно, значит, следовало изменить подход на традиционный и многократно опробованный. Мило улыбаясь стюардессе, Мокей попросил ее удалиться и далеко не фигурально закрыл перед носом женщины дверь. Оказавшись, таким образом, один на один с майором, Серпухин опустился в обшарпанное кресло и, перегнувшись через стол, прошептал:

— Вас как зовут?

— Ложкин Василий Макарович! — ответил тот и почему-то тоже шепотом.

— Василь Макарыч, — продолжал Серпухин, окрашивая голос в тона повышенной доверительности, — тут такое дело! Речь идет о крайней необходимости, поэтому мне надо вылететь в Лондон сегодня же! Понимаете? Не завтра и не послезавтра, а сегодня! Мне кажется, мы договоримся… — Мокей достал из бумажника и положил перед пограничником несколько зеленых бумажек. — Здесь пятьсот долларов, на обратном пути я передам вам еще столько же. Идет? Клянусь, не обману! Я бы и сейчас, но деньги у меня на карточке…

Слушавший его внимательно майор откинулся на спинку стула. Улыбнулся в усы, но как-то не по-доброму:

— Взятку, сука, предлагаешь? Купить надеешься? Да если хочешь знать, из-за таких, как ты, кто родину изнасиловал, у меня вся жизнь исковеркана! А ты мне деньги суешь, гнида! Все, гражданин, освободите помещение! Паспорт ваш, как не соответствующий требованиям, изымается…

— Ну, извини, Макарыч, не хотел! — заспешил Серпухин, наблюдая, как майор убирает его документ в сейф. — Мамой покойной клянусь, нет у меня сейчас больше наличных, один стольник на всякий случай оставил! Слушай, пять тысяч тебя устроит? Пять! — для убедительности Серпухин растопырил перед носом майора пальцы.

Тот только покачал седой головой, улыбка быстро покидала его помятое жизнью и тревогами лицо. Мокей наседал:

— У тебя семья есть? Семья, говорю!

— Ну есть! — нахмурился майор. — Жена и две дочери…

— Вот видишь, — обрадовался Серпухин, — а ты их лишаешь достатка. Десять, Макарыч, зеленых! Прямо сейчас расписочку тебе и напишу, что должен, мол, брал взаймы и обязуюсь отдать! Любой суд взыщет, любой…

Серпухин засуетился, начал лихорадочно искать на столе чистый клочок бумаги. Пограничник стал медленно подниматься на ноги, отодвинул стул, как если бы для дальнейших действий ему требовалось больше пространства. Кулаки его сами собой сжались.

— Сто! — прохрипел Серпухин и вскочил с кресла. Бросился к майору и, только что не вырывая с мясом пуговицы, забился на его обтянутой кителем груди. — Сто тысяч, сто! Это же капитал, Макарыч, тебе таких денег вовек не заработать…

Ложкин легко отодрал от себя вцепившиеся в китель ручонки и оттолкнул Мокея так, что тот отлетел к двери. Плохо понимая, что делает, Серпухин открыл ее, замер в последней надежде на пороге.

— Миллион! — уже никого не стесняясь, почти кричал он. — Ты, придурок хренов, ты хоть понимаешь, что такое миллион долларов? Это же все, вообще все! Тебе, твоей семье, детям и внукам до гробовой доски!

Майор шагнул из-за стола. Мокей почувствовал, что его отрывают от пола, и засучил в воздухе ножками. В следующее мгновение он уже валялся на потертом паркете, но очень быстро встал на четвереньки и по-крабьи, боком, двинулся по коридору. Поднялся во весь рост: