Принцип неопределенности

— И не говорите, Джеймс, и не говорите! Так иногда хочется услышать заунывную мелодию волынки, увидеть покрытые сочной зеленью холмы, вдохнуть напоенную влагой прохладу…

На этот раз слуга промолчал: что было толку поддакивать и сочувствовать, когда, находясь в астрале, Черный кардинал мог в любую секунду оказаться в любой точке земного шара и уж подавно в собственной резиденции на севере туманного Альбиона. Что ж до «напоенной влагой прохлады», то этого добра в Москве хватало с избытком, правда, ее бензиновый аромат несколько отличался от запаха цветущего вереска.

— А замок в горах Испании? — продолжал Нергаль с грустью. — Вы помните восход луны над пиками скал? Потрясающее воображение зрелище, просто незабываемое… — Сделал маленький глоточек виски. — Таинственный серебристый свет лежит на снежных вершинах, бархатно-черное небо усыпано ярчайшими мохнатыми звездами… Нет, Джеймс, здесь такого не увидеть. — Черный кардинал с томным вздохом поставил стакан на услужливо поданный поднос и вскинул на слугу холодные, сидящие близко к носу глаза буравчиками. — Что же в таком случае вы не спросите меня, какого черта мы торчим в Москве? А, Джеймс?..

Негр только неуверенно улыбался, показывая всем своим видом, что подобная наглость никогда бы не смогла самостоятельно прийти ему в голову. Да и кому угодно из тех, кто теоретически мог бы задать начальнику Службы тайных операций такой вопрос. В Департаменте Темных сил, а возможно, и в целом ряде других подразделений Небесной канцелярии, такого смельчака не сыскалось бы, а уж на Земле, этой опекаемой им планете, и подавно.

— И это правильно, Джеймс, что не спрашиваете! — Черный кардинал резко поднялся на ноги. — В этой жизни вредно знать слишком много, чрезвычайно вредно! Не счесть числа тем, кто поплатился за свое любопытство, и не только жизнью…

Заложив ручки за спину, Нергаль принялся расхаживать по гостиной, остановился напротив украшавшей одну из стен картины и долго, пристально ее рассматривал. Сказал, наконец, презрительно оттопырив нижнюю губу:

— Редкостная дрянь! Повесили бы Моне или, на худой конец, Дега… Нет, Гогена не предлагайте, — бросил он в сторону молчавшего слуги, — эту грубятину не люблю! — Продолжал, брезгливо морщась: — Не понимаю, как можно жить в квартире, когда со стены на тебя смотрит то ли составленная из треугольников женщина, то ли подробный план устройства общественного туалета… А вам, Джеймс, — обернулся он к камердинеру, — что вам ближе всего из живописи?..

Однако, задав вопрос, Нергаль тут же о нем забыл и, отойдя к выходившей на террасу стеклянной стене, отодвинул в сторону штору. Холодный мелкий дождь затянул панораму города серой дымкой, размыл, окружив бледной радугой, тысячи вытянувшихся по горизонту разноцветных огней.

— А в России, в России мы потому… — Он замолчал и, не поворачиваясь к слуге, вдруг резко спросил: — Скажите, Джеймс, а что, по-вашему, есть зло?

Камердинер опешил. Не так часто хозяин удостаивал его элементарным вниманием, уже не говоря о разговоре. Обращался к нему? Это да, бывало, но Джеймс знал, что с таким же успехом Нергаль мог бы говорить со стеной или с буфетом, не ожидая, естественно, от них ответа. Теперь же дело обстояло по-иному. Нерешительно покашливая в огромных размеров кулак, слуга явно тянул время.

— Зло, экселенц, — вымолвил он наконец сдавленным голосом, — зло — это то, чему мы все под вашим мудрым руководством служим!

Какое-то время Черный кардинал озадаченно молчал, после чего попросил:

— Нельзя ли точнее?

На этот раз камердинер позволил себе задуматься и отвечал не сразу, а как бы предварительно взвесив произносимые слова:

— Зло, сэр, — это именно то, чем управляет Департамент Темных сил… сэр!

Нергаль рассмеялся:

— А что, если, к примеру, мне придет мысль заняться разведением крупного или мелкого рогатого скота, скажем, козлов?.. — поинтересовался он. — Это, по-вашему, тоже будет злом? Впрочем, если иметь в виду факультет Темных сил Академии знания, да и большинство подвизающихся у меня на службе сущностей, именно этими рогатыми созданиями я и занимаюсь…

Последняя фраза, а точнее тон, каким она было произнесена, означала, что ответа от него больше не ждут, и Джеймс незаметно перевел дух. Не то чтобы слуга боялся Черного кардинала: бояться — слишком слабо сказано — камердинер перед ним трепетал. Он был бы только благодарен, если бы и его зачислили в разряд блеющих и рогатых, только бы лишний раз не трогали.

— Да, Джеймс, — продолжал между тем Нергаль, — по части определения понятий вы не то чтобы светоч, правда, справедливости ради следует заметить, что и вопрос я вам задал не из простых. Над ним многие очень умные люди ломали себе голову. Ломали, ломали, пока не сломали. Бердяев, к примеру, жил на Руси такой философ, считал, что зло дает человеку необходимый жизненный опыт, и по сути своей был прав, хотя ничего полезного для нашего рассмотрения его умозаключение не содержит. Бытует также мнение, что зла на белом свете вообще нет, что оно существует лишь в головах людей, в их сознании… — Начальник Службы тайных операций саркастически усмехнулся. — Скорее всего, так оно и есть на самом деле, звери ведь зла не знают. Но в таком случае возникает логичный вопрос: чем занимается наш департамент?

Проблема эта — не департамента, конечно, а сущности и происхождения зла — меня в последнее время не на шутку занимает. Иногда мне даже кажется, что чего-то главного я в природе зла не понимаю…

Заложив руки за спину, Нергаль прошелся по комнате, вскинув голову, посмотрел на замершего у камина Джеймса. В его взгляде не было ни симпатии, на которую он вряд ли оказался бы способен, ни жалости, которой не знал наверняка. Черный кардинал смотрел на слугу, как на часть обстановки, и думал о чем-то своем. Когда же вышел из задумчивости, то сказал устало и даже с какой-то легко различимой грустью:

— Так вот, Джеймс, если бы вы меня все-таки спросили, почему мы обретаемся в России, я бы вам ответил… — Он едва заметно пожал плечами, словно и сам удивлялся собственным словам. — Да, я сказал бы вам, что хочу наконец разобраться, чему служу, понять, что такое есть зло и откуда пришло оно в этот мир! Не Бог же, в самом деле, создал его, сотворяя Вселенную! И Россия, Джеймс, как никакая другая страна, приспособлена для того, чтобы дать на этот вопрос развернутый ответ. Семена зла, посеянные здесь века назад, добросовестно взращивались ее бездарными и безразличными правителями, так что теперь цветут пышным цветом и благоухают накопленным ядом. Однако не стоит забывать, что за цветением в природе следует созревание урожая, и, похоже, эти ягодки у несчастного народа еще впереди. — Нергаль вернулся к камину и, опустившись в кресло, добавил: — Если, конечно, цветочки вовремя не оборвать…

Неожиданно он криво ухмыльнулся, как если бы какая-то новая мысль пришла в его маленькую, с прилизанными волосиками голову.

— А скажите, Джеймс, только скажите честно! — Черный кардинал закинул ногу на ногу и жестом указал слуге место перед собой. — Вы состоите у меня в камердинерах последние пару тысячелетий, много видели и кое-что знаете, так вот ответьте: кто из моего ближайшего окружения представляется вам наиболее талантливой и яркой личностью? Мне это важно знать особенно сейчас, когда, отложив текучку, я собираюсь наконец разобраться в принципиальной для себя проблеме…

Занявший указанное ему место Джеймс смотрел на Черного кардинала глазами преданной собаки.

— Экселенц, в департаменте все знают, что вы, с вашим умением подбирать сотрудников, окружаете себя исключительно такими сущностями…

Начальник Службы тайных операций только укоризненно покачал головой и слабо махнул рукой:

— Оставьте, Джеймс, оставьте! Неужели вы боитесь сказать правду? Люди лебезят и лицемерят по необходимости и в силу своей слабости, вам-то это зачем? Помнится, когда в битве при Апулии я спас вас от преследовавших Спартака легионеров, вы вели себя куда как смелее!

— Но, экселенц, — камердинер выпрямился и гордо выпятил грудь, — когда сражаешься с оружием в руках, это совсем другое дело!

Начальник Службы тайных операций аргумента к рассмотрению не принял.

— Не заставляйте меня ждать, Джеймс, это элементарно неприлично!..

Огромный негр явно переживал не лучшие минуты своей жизни. На его лбу выступили крупные капли пота, а в выражении лица появилось нечто жалобное, словно он заранее просил проявить к себе снисхождение.

— Да, сэр, конечно, сэр, я так полагаю, сэр…

— Ну же, Джеймс! — Нергаль не спускал с камердинера пронзительных, ввинчивавшихся в него буравчиками глаз.

— Серпина, сэр! — с трудом произнес тот, как если бы тем самым подписывал себе смертный приговор. И добавил, как человек этот приговор подписавший и теперь испытывавший облегчение: — Мне кажется, экселенц, бывший тайный советник превосходит способностями и умом всех остальных ваших приближенных…

Тонкие губы Черного кардинала раздвинула едва заметная улыбка.

— Вот видите, Джеймс, ничего сложного! Говорить правду, как утверждал один известный остроумец, всегда легко и приятно… — Какое-то время он продолжал рассматривать слугу, после чего перевел взгляд близко посаженных глаз на пламя камина. — Я тоже так думаю. Только в том-то и беда, что советник — бывший. Это, Джеймс, наводит на печальные мысли! Если лучшие из лучших проваливают самые ответственные операции, то что говорить об остальных. А Серпина провалил две из них, и провалил с треском…

Воспользовавшись тем, что Черный кардинал задумался, Джеймс тайком отер со лба пот. Стараясь не шуметь, он на цыпочках отошел в угол к бару и замер там памятником себе.

Потрескивали в камине дрова, где-то в трехмерном мире людей в одной из дальних комнат пробили часы, Нергаль погрузился в невеселые размышления. Успехи Департамента Темных сил в той же мере, как и его неудачи, зависели от работы возглавляемой им Службы тайных операций, только вот неудач этих в последнее время накопилось что-то слишком много. И каких! Это вам не спровоцировать сексуальный скандальчик в Соединенных Штатах и не помочь разворовать государственные деньги в России — дважды срывались многообещающие попытки повернуть развитие событий на Земле ко злу, и оба раза операцию проводил его тайный советник Серпина! Правда — и Нергаль отдавал себе в том отчет — не меньшую, а значительно большую роль играл в этом деле он сам, только вряд ли найдутся среди живущих на Земле такие люди, а в темном мире — сущности, кто готов был бы винить в собственных неудачах самого себя.

Начальник Службы тайных операций все больше мрачнел. За провалом столь тщательно спланированных против человечества провокаций — пытался он подвергнуть анализу ситуацию — должно скрываться нечто такое, что имеет непосредственное отношение к глубинной сущности зла, которому он так долго служил и в природе которого решил наконец разобраться. Обе операции развивались весьма успешно, но в последний момент, то ли благодаря вмешательству Департамента Светлых сил, то ли усилиями самих людей, все шло коту под хвост и насмарку. И, что самое плохое, в результате пошатнулся его собственный авторитет, а этого допустить было никак нельзя. Работавшие на секретную службу информаторы доносили, что среди темных сущностей пополз слушок, что он, великий и страшный Нергаль, уже не тот и не пора ли… А кому, как не ему было знать, что в черном мире достаточно один раз споткнуться, чтобы тебя тут же затоптали и добили! Разве сам он так не поступал? Разве судьба того же Серпины не служит тому ярким примером?

Серпина!.. Нергаль беспокойно завозился в кресле, как если бы это имя выпирало из сиденья острой пружиной. Бывший тайный советник, как в фокусе, сконцентрировал в себе причины постигших Департамент Темных сил неудач, он и есть то ключевое звено, за которое следует тянуть, чтобы вытащить на свет всю цепочку. Джеймс прав, Серпина был самой яркой сущностью в его, Нергаля, окружении. Взять хотя бы его работу в аду, куда в качестве наказания за провал первой операции он был послан обычным надсмотрщиком. Далеко не каждому придет в голову для усиления мучений грешников объединять их в пары так, чтобы философы объясняли браткам свои заумные теории. Черный кардинал позволил себе улыбку: помнится, особенно маялся каторжанин Иммануил Кант, пытавшийся растолковать вору в законе концепцию «вещи в себе».

«После провала второй операции, — продолжал вспоминать Нергаль, — наказание Серпине исключало проявление какой-либо инициативы. Ничто не вечно под луной, да и что пользы человеку от трудов его, которыми трудится он под солнцем? — пришли на ум Нергалю слова Экклезиаста. — Род приходит, и род проходит, только род этот никуда не девается, а присоединяется к очереди грешников, которая медленно втягивается во врата чистилища. А двигается она еле-еле потому, что при входе лежит самый обычный коврик, на котором один не лишенный философской глубины остряк написал: „Уходя из жизни, вытирайте ноги!“ Куда-куда, а уж в чистилище народная тропа никогда не зарастет, и ковриком этим до последнего времени отбывал наказание бывший тайный советник Серпина…»

Расправляя мышцы, Черный кардинал потянулся в кресле и поднялся на ноги.

— Именно Серпина! — произнес он вслух и удовлетворенно потер одну миниатюрную руку о другую. — Ему в эксперименте предстоит сыграть роль козла отпущения. Малый он талантливый, вот пусть и поработает, не подозревая о том, на благо родного Департамента… — Нергаль бросил взгляд на застывшего у барной стойки камердинера. — Скажите, Джеймс, вы ведь заглядывали в нижний, материальный мир людей? Не стоит отрицать — я знаю точно, заглядывали! Вас там ничего не удивило?..

— Нет, экселенц, — с готовностью отрапортовал слуга, — ничего особенного там не происходит! — Едва заметно замялся. — Если не считать…

— Ну же, Джеймс, об этом-то я вас и спрашиваю!

— Этот мужчина, сэр, что спал пьяным в гостиной, женщина называла его то Серпухиным, то свиньей…

Смею заметить, сэр, он как две капли воды похож на вашего бывшего тайного советника…

Нергаль не скрывал своего удовольствия:

— Совершенно верно, Джеймс, совершенно верно! Серпине пришло время послужить нашему делу в человеческом обличье. Умный и находчивый в качестве моего приближенного, он, надеюсь, проявит свои способности и в мире людей, поможет нам выявить в чистом виде природу зла. Как и все живущие на Земле люди, Серпина не будет помнить свои предыдущие жизни, как не будет дано ему знать о его службе в Департаменте Темных сил. Такое знание не только не пошло бы нам на пользу, а элементарно сорвало задуманный мною эксперимент, от которого, признаюсь, я ожидаю очень многого. В сугубо человеческой природе Серпины — а теперь уже Серпухина — со всеми присущими ей пороками и недостатками и кроется залог успеха операции. Поместив нашего подопытного под пресс жизненных обстоятельств, мы, словно из масличных семян, выдавим из зародившихся в его душе зерен зла ту субстанцию, которая способна отравить жизнь всего человечества. На примере Серпухина мы научимся культивировать эти семена, в то время как сам он станет их сеятелем…

Как если бы его посетила неожиданная мысль, Нергаль вдруг замолчал, повернулся к камердинеру:

— Что-то я запамятовал, Джеймс, чья это проделка — написать на коврике чистилища про жизнь и чистые ноги?

— Шепетухи, экселенц! — пришел ему на помощь камердинер, как если бы все это время ожидал услышать именно такой вопрос. — Эти слова придумал и написал Шепетуха, мелкая темная сущность, пребывавшая на Земле в должности уездного лешего. В последнее время, лет так сто — сто пятьдесят, он находился в непосредственном распоряжении вашего тайного советника Серпины…

— Спасибо, Джеймс, теперь припоминаю! — усмехнулся начальник Службы тайных операций. — А что, способный малый, придумано неплохо!..

Ступая неслышно по паркету, Джеймс приблизился, сообщил, конфиденциально понизив голос до шепота:

— Позвольте вам напомнить, экселенц, Шепетуха, как и ваш бывший тайный советник, был признан виновным в провале операции и показательно наказан. Вместе с ним мотает срок его подельник Ксафон, служивший в Департаменте Темных сил в ранге мелкого беса…

Начальник Службы тайных операций удивленно поднял брови.

— Не знал, что вы владеете феней, Джеймс! Ну и где же эти проходимцы, как вы выразились, «мотают срок»?

Камердинер позволил себе ироничную улыбочку:

— В женском туалете на железнодорожной станции Савелово, сэр! Служат ручкой и цепочкой для слива в унитаз воды…

Нергаль веселости слуги не разделил.

— Я бы на вашем месте не стал подтрунивать над коллегами, Джеймс! Кому-то ведь надо делать и эту работу. И никогда не забывайте, что коврик для вытирания ног может быть и черного цвета…

Не глядя больше на мелко дрожащего камердинера, начальник Службы тайных операций пододвинулся к камину и протянул к огню маленькие, холеные руки.

— Вызвать ко мне!

— Всех… всех троих, сэр? — заплетающимся от страха языком переспросил камердинер.

— Вы глупеете на глазах, Джеймс! Только Шепетуху и Ксафона. Времени мало, вызовите их до вчера, скажем, где-то в полдень, в музей мадам Тюссо, — и, повернувшись к слуге, с издевкой добавил: — Не знаю, чего вы так испугались, как будто никто и никогда в жизни не вытирал о вас ноги! В мире людей, Джеймс, это дело до банальности будничное…

3

Что бы злые языки ни говорили, а дела в стране потихоньку налаживаются. Вот и на станции Савелово Московской железной дороги открылся новый туалет. В старый, не то что войти, мимо пробежать было тошно, так был загажен несознательными гражданами. Бывало, пролетит над ним какая беззаботная птаха и падает если не замертво, то без чувств на радость поджидающим такой оказии местным кошкам. Теперь же, когда с отправлением естественных надобностей разобрались, высвободилось время заняться и другими насущными проблемами. Так, шаг за шагом, глядишь, и вся жизнь изменится к лучшему, надо только верить в светлое будущее и ждать.

К поезду, кукушке в четыре вагона, уже прицепили старенький тепловоз. Он стоял под парами, готовый тянуть лямку аж до самого Углича, когда Вера Спиридоновна толкнула локтем свою товарку-проводницу. От дощатого, выкрашенного в зеленый цвет здания вокзала еще тянулись с рюкзаками пассажиры, так что времени оставалось в достатке.

— Слышь, Зинк, я на минутку отлучусь, — сказала Вера Спиридоновна, — а ты глянь за моими, чтоб без билета не лезли…

И пошла через пути к длинному, выкрашенному светлой краской сарайчику.

«Пусть за копеечку, но зато чисто и бумага всегда в наличии», — думала Вера Спиридоновна, перешагивая через рельсы. Ну просто как в Европе, где она никогда не бывала. Правда, ей, как постоянной посетительнице, да и чего уж там греха таить: по извечному нашему знакомству, было бесплатно. Однако, когда дело дошло до слива и рука заслуженной проводницы сама потянулась к фарфоровой ручке, ни той, ни даже крупного звена металлической цепочки на месте не оказалось.

— Ну народ! — скорбно покачала головой Вера Спиридоновна, — на ходу подметки режут! Вор на воре и вором погоняет…

Но была не права! Пусть только на этот раз, хотя, вполне возможно, где-то имеются и другие примеры исправления диких российских нравов. Никто не крал столь нужных в обиходе предметов из общественного туалета на станции Савелово Московской железной дороги, никто на кражу даже не покушался. Привыкли мы все-таки облыжно хаять все свое родное и еще при этом косимся блудливым глазом на Запад, мол, как он на нас, дикарей, посмотрит. На самом же деле…

На самом деле Вере Спиридоновне с ее высоким давлением и начинающейся стенокардией лучше было бы не знать, куда подевалась фарфоровая ручка на грубой металлической цепочке. Лучше — для сохранения ее же психического здоровья. Не зря в народе говорят: «Меньше знаешь — крепче спишь». Именно для нас звучит со страниц Библии древняя еврейская мудрость, утверждающая, что многие знания обо всем творящемся на просторах России несут с собой многие печали.

В то время как раздосадованная проводница рассказывала Зинке о покраже, покинувшие место ссылки леший Шепетуха и бес второго разряда Ксафон робко переминались с ноги на ногу в одном из залов известного на весь мир музея мадам Тюссо. Чувствовали они себя при этом на редкость скверно, что и не удивительно, поскольку не каждый день тебя насильно отрывают от служения лучшей половине человечества и бросают, облачив в человеческие тела, в неизвестность, да еще в центр Лондона, населенного чопорными и драчливыми англичанами.

Правда, несмотря на урочный час, музей был совершенно пуст, и мелкотравчатых негодяев это несколько успокаивало. Застывшие восковые фигуры особых опасений не внушали, хотя невольно наводили на мысль, что все это неспроста и может иметь самые непредсказуемые последствия. Да и выставленные напоказ изверги рода человеческого и прочие тираны с таким вниманием всматривались стеклянными глазами в будущее, что невольно казалось, будто за дымкой надвигающихся лет им видится нечто такое, что греет их погрязшие в крови греховные души. Кривил под пожелтевшими усами губу восковой Джугашвили, знал, видно, ирод, что хоронить его в толще истории время еще не пришло. Щурил узкий глаз добренький дедушка Ленин: его-то даже в землю закопать не посмели, не говоря уже о том, чтобы стереть имя ненавистника русского народа с лица городов. В сравнении с этими двумя западные властители выглядели всего лишь чопорными и холодными, но и от них ничего хорошего Шепетухе с Ксафоном ждать не приходилось. Власть — она любая страшна, потому как не хуже концентрированной кислоты вытравляет из души нечто глубоко человеческое, подменяет его показной заботой — нет, не о людях, зачем мелочиться — о народе и его эфемерном благе. Но ни о чем таком, даже отдаленно напоминающем эту вечную истину, темные твари не думали. Их пугливые душонки сотрясал животный страх, выходивший на поверхность зубовной дробью.

И боялись они не зря. Начавшее набирать силу красно-коричневое свечение не оставляло сомнений в том, что впереди их ждет встреча с одним из иерархов Департамента Темных сил, а такое для мелких сущностей даром никогда не проходит. С трудом унимая дрожь, леший и бес второго разряда наблюдали, как сгущаются мерцающие краски, как из этого клубящегося марева выступает на паркет музея маленький, похожий на хищную птицу человечек с тонкой ниточкой усов над бледной верхней губой. За ним, как бы оберегая хозяина и на каждом шагу раболепствуя, двигался затянутый в белоснежную ливрею огромный негр. Завидев эту странную парочку, Ксафон и Шепетуха пали ниц, ударили с бильярдным стуком лбами об пол.

Нергаль, казалось, этого даже не заметил. Не обращая внимания на распростертые на паркете тела, он двинулся прогулочным шагом вдоль стендов музея. Некоторые из выставленных экспонатов привлекли его внимание. Постояв с минуту у одного из восковых злодеев, Черный кардинал переходил к следующему и вновь замирал, пристально всматриваясь в черты желтоватого, подмалеванного красками лица. Собственное лицо начальника Службы тайных операций становилось при этом все более злым и напряженным, так что следовавший за ним тенью камердинер поотстал на шаг, стараясь по возможности выйти из окружавшего фигурку хозяина поля наэлектризованного раздражения.

Неожиданно Нергаль обернулся и, щуря глаз, спросил:

— Скажите, Джеймс, все эти убийцы и насильники, равно как разных мастей изуверы, они что, подвизались на службе у нашего департамента?

— Без всякого сомнения, экселенц, — с готовностью подтвердил слуга, — без всякого сомнения! Кадровыми сотрудниками, скорее всего, не были, а в агентах, так сказать на любительском уровне, шестерили, и с превеликим удовольствием…

— И творили зло?

— Да, сэр! Конечно, сэр!

— И благодаря этому злу люди их и помнят?.. — как если бы усомнившись, изломал тонкую бровь Нергаль.

Джеймс в ответ лишь пожал широченными плечами:

— Представляется, что так, экселенц! Мне кажется, люди вообще помнят только то, что поражает их воображение и превосходит норму обыденного в монотонно текущей жизни. А зло это или добро…

Черный кардинал наградил слугу внимательным взглядом.

— А вы, Джеймс, становитесь философом!.. — и, возвращаясь к какой-то своей, не оставлявшей его мысли, продолжал: — Да, действительно, все они несли в мир зло и смерть, хотя смерть по сути своей злом не является. Смерть есть всего лишь обстоятельство человеческой жизни, как и все прочие, и если и причиняет зло, то только как следствие чего-то иного, глубинного. Во все времена люди убивали друг друга, пытали и возводили на плаху, а потом оказывалось, что тем самым они создавали великое государство. История — смешная штука, вы не находите? — Нергаль в задумчивости покачался с пятки на носок. — Возьмите хотя бы Ивана Грозного или того же Петра, не ставивших человеческую жизнь ни в грош! А победу во Второй мировой добывали разве не количеством? Вот и получается, что все в мире относительно и зависит от того, под каким углом на это посмотреть… — Продолжал, не глядя на камердинера: — Только все эти любительские ужасы и доморощенные страсти меня не устраивают. Мне, Джеймс, как алхимику философский камень, необходимо выделить зло в чистом виде! Поэтому, как сказал бы один из представленных здесь экспонатов, мы пойдем другим путем…

Не договорив и не глядя больше по сторонам, Черный кардинал направился в соседний зал, где в разных позах демонстрировали себя спортивные герои и звезды шоу-бизнеса. Здесь Нергаль задерживаться не стал и даже не удостоил восковых кумиров поверхностным взглядом. Следовавшим за ним на приличном расстоянии Шепетухе и Ксафону было и подавно не до знакомства с экспозицией. Тем временем забежавший вперед Джеймс открыл перед начальником Службы тайных операций малозаметную боковую дверь и, пропустив его вперед, поманил пальцем жавшихся у стены бедолаг. Не больно-то с ними церемонясь, подтолкнул одного за другим в большую, освещенную камином комнату, сам же, скрестив на груди руки, встал у входа, отрезав тем самым любые поползновения к бегству. Только ни о каком побеге не могло быть и речи: Шепетуха и Ксафон едва держались на ногах от страха.

Нергаль между тем опустился на сиденье высокого дубового кресла и по излюбленной своей привычке принялся смотреть на пляску язычков пламени. Мягкий отсвет камина играл на поднимавшихся к невидимому потолку стенах, тяжелые шторы на окнах были плотно задернуты.

— Вот видите, Джеймс, — произнес Мерный кардинал задумчиво, — в Лондоне мне тоже холодно…

Прежде чем снова заговорить, долго молчал.

— Я вызвал вас, чтобы поручить одно секретное и ответственное дело… — Слова камнями падали в царившую в здании музея тишину. Не потрескивали дрова, замерли, затаив дыхание, язычки огня, застыли на стенах тени. — Почему именно вас, поймете позже.

Неожиданно, словно вспомнив что-то забавное, Нергаль улыбнулся.

— Скажите, Шепетуха, или как вас там, зачем вы перебивали на кладбищенских плитах даты рождения и смерти?

Переминавшийся с ноги на ногу леший от неожиданности вопроса начал заикаться.

— Я, в-ваша ч-честь…

— «Ваша честь» — обращаются к судье, — оборвал его лепет Черный кардинал, — а до суда пока дело не дошло! Так зачем вы это делали?..

— Я… экселенц, я молодой был, неопытный, хотел, чтоб людям добро… — залопотал, заспешил леший. — Они, бедолаги, приходят на кладбище и видят, что покойнички зачастую моложе их в могилке отлеживаются, вот и расстраиваются. Опять же родственничкам усопших приятно, что родной им человечек прожил не семьдесят, а лет так девяносто. Да и всемогущество щекочет нервы: кому сто лет дам прожить, кому — сто двадцать, а одной симпатичной дамочке отвалил по доброте душевной все двести пятьдесят. Так вы знаете, экселенц, — Шепетуха утер слюнявый рот ладонью, — никто даже спасибо не сказал! На вторую неделю работы взяли с поличным и не посмотрели, что леший, упекли на три года в кутузку. Вот и получается, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным…