Принцип неопределенности

— Я буду жаловаться! Вот сейчас позвоню твоему генералу… — Он действительно достал мобильник и начал тыкать в кнопки пальцем. Подождал, но ему никто не ответил. Срывающимся голосом закричал: — Я требую начальника смены!

— А я и есть начальник смены! — ухмыльнулся Василий Макарович, делая весьма недвусмысленный шаг по направлению к скандалисту, но тот, не желая продолжения корриды, уже быстро удалялся в сторону зала ожидания особо важных персон. Персоны эти, заслышав отзвуки скандала, уставились на появившегося у стойки бара Мокея с нескрываемым удивлением. В их ухоженном и благообразном мире было не принято публично выяснять отношения со слугами, даже если это слуги закона, не говоря уже о занятии мордобоем. Поэтому взгляды очень важных персон и сопровождавших их холуев выражали искреннее осуждение.

Не обращая на них внимания, Серпухин хватил поджидавшую его рюмку коньяку и пулей выскочил под высокие своды здания международного аэропорта. Спохватился, что забыл чемодан, только в такси, но эта оплошность его ни в малой степени не взволновала.

— Ну, я ему покажу, — шептал Мокей, забившись в угол на заднем сиденье машины, — урою, сотру в порошок!..

— Гаишникам отстегни, за постой в Шереметьево плати, да еще бензин в копеечку обходится!.. — привычно жаловался таксист, хотя его раздосадованный пассажир даже не поинтересовался, во что ему встанет катание по ночной Москве: сидел, насупившись, скрипел зубами так, что шофер не хотел, а обернулся.

Серпухин удивленного взгляда не заметил. Теперь его мысли занимал уже не старый служака, к нему пришло понимание разразившейся катастрофы. Мокей лихорадочно пытался оценить ее последствия, и выводы его были неутешительны: потеряно все до последнего цента! Он полный банкрот, и это отнюдь не преувеличение…

Серпухин застонал. Невозможность завтра утром лично поставить подпись под документом означала утрату вложенных в сделку денег! Всех! Всего того, что наскреб он по сусекам, что назанимал под гарантии собственности. Голова раскалывалась. Мысли путались. Не понимая того, что говорит вслух, Мокей бесконечно повторял:

— Ну, я покажу, я ему покажу!..

5

«Жизнь человеческая проходит в полнейшей неопределенности, и не потому, что не знает человек, откуда пришел и куда бредет — это бы еще полбеды, — сам мир, в котором коротать ему долгие годы, и тот остается для него сплошной загадкой. Поэтому, чтобы не потеряться во времени и в пространстве, люди и строят разные хитроумные теории, а потом подгоняют под них действительность и радуются своей сообразительности. Философы насилуют в бесплодных попытках свой интеллект, ученые суетятся, тычут в беззащитную природу приборами, представители искусства… эти вообще ничего не понимают — и так все вместе тащатся они безалаберной толпой от рождения к смерти. Хотя, возможно, это и хорошо, пусть себе развлекаются… — улыбался едва заметно апостол, меряя шагами тенистую аллею. — Лишь бы уразумели, что в созданном Господом мире есть всего две команды, и если не делаешь добра, то неизбежно приходишь ко злу. Впрочем, каждый из живущих это подспудно понимает, а то и точно знает, на чьей стороне в данный момент он ведет игру…»

Старик остановился, вытряхнул из поношенной кожаной сандалии попавший туда камешек.

«Тем не менее люди продолжают изо всех сил суетиться, — возобновил он свою прогулку, — рыщут в поисках куска пожирнее, словно стремятся наесться на всю оставшуюся жизнь, да еще и прихватить с собой впрок. Зачем? — Искренне недоумевая, апостол развел большими, жилистыми руками. — Разве есть такие, кто видел гроб с багажником? Разве понадобится людям в иной жизни накопленный ими скарб? Тут поневоле начнешь уважать насмехающихся над человечеством юродивых, а паче того тех упрямцев и безумцев, кто вопреки обстоятельствам жизни дерзает постичь цель своего прихода на Землю, прикоснуться к великой тайне существования в мире добра и зла…»

Святой отец провел в задумчивости жилистой ладонью по окладистой бороде, поправил подпоясывающую грубую власяницу веревку.

«А тайна сия велика есть! — нахмурил он седые, нависавшие над глазами козырьком брови. — В любом уголке Вселенной, в любой из ее галактик зло способно лишь разрушать, возвращая материю в состояние первобытного хаоса, в то время как добро, волей Господа, творит из хаоса разумный и упорядоченный космос и придает ему смысл. Что ж до эволюции человека, то это вовсе не дорога от колеса к космическому кораблю, а тяжкий путь от первобытного „Бог — чуждое и страшное“ до „Бог — лучшее, что есть во мне“. Его, этот путь, показал людям, взойдя на Голгофу, Христос. Этим путем рано или поздно предстоит пройти каждому, кто решится свершить в своей жизни восхождение. Велик не тот, кто много имеет, а тот, кто доискивается истины и работой собственной души взращивает свой бессмертный дух…»

Заслышав за собой легкие шаги, старик не спеша обернулся. Перед ним, боясь отвлечь апостола от размышлений, замер Транквиил, ангел среднего чина «Властей».

— Прости, святой отец, что посмел тебя потревожить!..

Старик улыбнулся, суровое иконописное лицо с глубоко посаженными ясными глазами разгладилось. Ласковые лучи солнца играли серебром его волнистой бороды и густых, до плеч, волос.

— Не стоит извиняться, Транквиил, я могу продолжить занятия после. Даже хорошо, что ты вывел меня из задумчивости, уж больно мысли мои нерадостны. — Апостол сделал движение рукой, как если бы приглашал ангела совершить с ним прогулку. — Видишь ли, я пытаюсь найти слова, способные донести до человека простые, но очень нужные ему истины, пытаюсь уже давно, однако без особого успеха… — Святой отец пожал широкими прямыми плечами. — Когда-то, в первые века христианства, мне казалось, что люди меня понимают, теперь же такое чувство, что я говорю с ними на не знакомом им языке. Боюсь, сам я в этом и виноват, поскольку растерял со временем дар убеждения, которым когда-то владел… — и, игнорируя протестующие жесты своего спутника, продолжал: — Да, Транквиил, это вполне возможно, хотя причина, скорее всего, в другом. Принято думать, что в древности человек был неразвит и примитивен, но на самом деле волна убожества накрыла людей с головой только сейчас. Если раньше они были темны — что, вообще говоря, сомнительно, — то хотя бы тянулись к свету, сегодня же потребность в самостоятельном мышлении у них напрочь отпала. Они говорят и думают навязанными им штампами, их мечты и устремления скудны, и, что особенно печально, то же самое относится и к человеческим чувствам. Очень скоро их без труда можно будет кодифицировать, и тогда уже не останется возможности достучаться до опустевших, покрывшихся коростой душ…

Внимавший каждому слову старика ангел восторженно хлопал огромными сияющими глазами. Апостол остановился полюбоваться бесконечно синим над верхушками деревьев небом, усмехнулся:

— Ас другой стороны, нам ли с тобой не знать, что все люди разные! Разные при жизни и очень разные после смерти. Тут, наверное, будет уместно сказать: разные в особенности. Не ради же собственного удовольствия для каждого из них мы создаем индивидуальные условия, соответствующие их религиозным представлениям и оставленной за плечами жизни, а уж назовут они их раем или еще как — это не наше дело. А каких трудов, — обернулся к Транквиилу святой отец, — каких трудов стоит подобрать готовой вернуться в мир душе подходящее ее судьбе тело!

Стоявший перед стариком ангел смиренно, по-церковному, сложил руки и почтительно кивал в такт словам кудрявой головой.

Апостол улыбнулся:

— Вижу, я тебя порядком утомил! Да и от дел, наверное, отрываю, не для того же ты здесь появился, чтобы выслушивать мои скорбные речи…

Возмущенный таким предположением Транквиил пытался было протестовать, но все же нашел возможным сказать кое-что и по существу.

— Святой отец, — произнес ангел, — прости, что предстал пред твои светлые очи и отвлекаю мелочами, но, как стало известно, настырные сущности из Департамента Темных сил опять затевают на Земле какую-то возню, а Нергаль…

На аскетичном лице апостола отразилось испытанное им удивление.

— Нергаль? Он что, все никак не угомонится со своими кознями?..

— Нет, святой отец! Зубами скрежещет, не в силах пережить последние поражения!..

Старик с удовольствием потер сухие жилистые руки.

— Да, облом ему вышел не по-детски! — и смущенно засмеялся. — Видишь, какой заразный у людей стал язык, так сам к губам и липнет… Ну, что еще там напридумывал известный шкодник?

— Похоже, на этот раз ничего особенно опасного, — смиренно ответствовал Транквиил, с трудом сдерживая улыбку. — Но я тем не менее счел своим долгом поставить тебя в известность…

Однако разом посуровевший апостол отнесся к словам ангела серьезно:

— Кто знает, кто знает, мальчонка прескверный и неглуп, с ним надо держать ухо востро! В любой момент может учинить какую-нибудь пакость…

Поняв, что старик ждет от него подробностей, Транквиил продолжал:

— То ли в шутку, то ли всерьез, только все выглядит так, будто Служба тайных операций Департамента Темных сил взялась гнобить одного из своих собственных сотрудников, и далеко не рядового. Бывший тайный советник Серпина…

— Серпина?.. Это какой же Серпина? — сдвинул к переносице нависавшие козырьком брови старик. — Ах да, помню, помню! Мы ведь с ним и с его ребятами встречались…

— Да, святой отец, вы лично противостояли им дважды, когда Служба тайных операций делала попытку повернуть мир людей ко злу…

— В таком случае, теперь-то чего они хотят? — удивился старик. — Казалось бы, все ясно, шансов никаких…

— В точности пока неизвестно, только загнали Серпину человеком на Землю и называют это экспериментом. Вроде бы хотят, чтобы бедолага на себе испытал, что есть истинное зло…

Транквиил умолк на полуслове, как бы подчеркивая этим неопределенность ситуации и заведомую глупость начинания. Молчал и апостол, но выражение его лица стало сосредоточенным, взгляд ясных глаз — проницательным. Проведя ладонью по ниспадавшей седыми волнами бороде, он заметил:

— Вот видишь, а ты говоришь: пустяки! Нет, Транквиил, это вовсе не мелочь какая-нибудь, а попытка Темных сил познать собственную природу, природу зла, то самое начало в человеке, против которого ему вечно приходится бороться. Именно поэтому эксперимент и проводится над тем, кто принадлежал миру Темных сил, кто насквозь пропитан его ядом. Честно говоря, чего-то подобного я от них и ожидал, уж больно тихо они вели себя последнее время, изо всех сил старались не привлекать нашего внимания… — Апостол глубоко задумался. После долгой паузы произнес, растягивая слова: — Что ж, теперь, по крайней мере, стало ясно, что эти ребята затевают!.. Убедившись в невозможности резкого поворота человечества ко злу, Нергаль и компания решили действовать тихой сапой. Сначала научатся культивировать яд в душах отдельных людей, а потом будут искать способ, как засеять семенами зла всю планету. Нет, Транквиил, это не мелочь, далеко не мелочь…

Напряженно внимавший словам апостола ангел обрадовался:

— Я все понял, святой отец, я все понял! Необходимо немедленно вмешаться в судьбу Мокея Серпухина и нейтрализовать усилия Службы тайных операций…

Старик посмотрел на него с удивлением.

— Разве я сказал что-то подобное? Да и как, сын мой, ты осмелишься пойти против воли Создателя, даровавшего человеку право выбора собственного пути! Это на Земле люди поднаторели менять под ситуацию законы и конституцию, мы же не вправе им уподобляться. Победа добра над злом чего-то стоит лишь в том случае, если человек добыл ее сам, иначе он превращается в куклу, а душа его — в подобие игрового поля, на котором департаменты Небесной канцелярии упражняются в демонстрации своих возможностей…

Ангел стоял потупившись, смотрел себе под ноги:

— Неужели на этот раз происки Темных сил останутся безнаказанными?

— Ну, этого я тоже не говорил! — усмехнулся в бороду апостол. — Кто знает, может быть, Мокей Серпухин справится со своими бывшими коллегами сам или кто-то из людей ему в этом поможет. В качестве тайного советника Нергаля я его припоминаю, ты лучше скажи мне — каков он как человек?

Прозвучавший неожиданно вопрос застал Транквиила врасплох.

— Да ничего особенного, — пожал он плечами с крыльями, — такой же, как все: грешит и врет себе на каждом шагу! С помощью Департамента Темных сил раздобыл кучу денег…

Ангел продолжал говорить, но видел, что апостол не слушает, а думает о чем-то своем. Его лица вдруг коснулась вызванная этими мыслями улыбка. Заметив ее, Транквиил спохватился:

— Прости, святой отец, чуть не забыл! Служба тайных операций запросила содействия у Бюро по превращению жизни в фарс. Естественно, по секретным каналам. Вы ведь помните, это то самое подразделение Небесной канцелярии, которое отвечает за развитие у людей чувства юмора и привнесение в их жизнь разнообразия…

— Ты еще спрашиваешь, — вскинул брови апостол, — именно мы на его создании и настаивали! Смеющийся от души человек не способен на подлость, а юмор — это единственное, что отличает людей от животных. Кстати, недавно услышал отличную шутку! — Глаза старика загорелись озорством, он положил широкую ладонь на плечо Транквиила. — Знаешь, какая самая большая наглость в мире? Неужели не знаешь? Требовать, чтобы Страшный суд был судом присяжных!

И сам первым рассмеялся.

6

Такси затормозило у ворот высокого, увенчанного телекамерами забора. Он отгораживал от жизни большой престижный дом, жильцов которого язык не поворачивается назвать этим совковым словом. Жильцами зовут серых, незаметных личностей, жмущихся по углам зачумленных коммуналок, в то время как само слово «жилец» по сути своей и по смыслу весьма близко понятию приживалка, что означает существо забитое, ютящееся из милости на минимуме чужих квадратных метров. Что ж до тех немногих, кто поселился в новой, с повышенным комфортом башне, то это были истинные хозяева жизни, а хозяева на Руси испокон веков обитают отдельно от крепостных и прочих смердов. Порядок этот установлен не нами, и уж точно не нам его менять.

Выйдя из машины и шарахнув в сердцах дверцей, Серпухин бросил в приоткрытое окно стодолларовую купюру и направился к уже открывавшейся калитке. Проживавший в доме контингент охрана знала не только в лицо, но и по походке и не могла заставить одного из своих кормильцев ждать за забором. При появлении Мокея в просторном, сверкающем чистотой вестибюле ночной дежурный вскочил на ноги, но тот даже не посмотрел в его сторону. Раздражение Серпухина достигло предела, он был готов сорвать его на ком угодно и, в первую очередь, на Аляске, вина которой заключалась уже в том, что она была беспросветной дурой. Поднимаясь в скоростном лифте, Мокей предвкушал, как откроет дверь и прямо с порога бросит в лицо жене что-то резкое и обидное, и тогда, возможно, ему полегчает. Можно будет расслабиться, хорошенько выпить, а утром, на свежую голову, вернуться к осмыслению сложившейся ситуации.

Однако все случилось вовсе не так, как он себе представлял. Дверь Мокей открыл собственным ключом, дорогое пальто в сердцах швырнул в угол на кушетку и только тут понял, что из ярко освещенной гостиной льется музыка и доносится призывный женский смех. И смех этот, без всякого сомнения, принадлежал не кому-нибудь, а Алиске.

«Вот, оказывается, как! — пронеслось в растревоженной голове Серпухина. — Это что-то новенькое в нашем репертуаре!» Слова про репертуар возникали в мозгу у Мокея каждый раз, стоило ему сильно удивиться. Неслышно ступая по ковру, Серпухин заглянул в комнату как раз в тот момент, когда какой-то бритый налысо биндюжник самым наглым образом лапал его личную топ-модель, причем делать тайну из своих дальнейших намерений не собирался. Алиска же, выгнувшись и запрокинув голову, смеялась и даже, словно в танце, подняла к потолку ногу, которая, как вспомнил вдруг Мокей, была на полтора сантиметра длиннее, чем у Кристин Диор.

Поскольку и Серпухин не стал делать тайну из своего присутствия, в воздухе повисло напряженное молчание. Первой его нарушила Алиса, заговорила как ни в чем не бывало и даже не без налета светскости:

— Мока, — сказала она, придав лицу выражение озабоченности, — что случилось? Неужели в самолете бомба? Надеюсь, ты не пострадал?

Ответить что-то едкое жене Серпухин сразу не нашелся, поэтому только с силой топнул об пол и потянул с шеи модный галстук. Не пострадал!.. Да уж лучше бы бомба, чем полный финансовый крах и вдобавок эта пошлая сцена, но жаловаться и жалеть себя было не время.

— Да, — как если бы только что вспомнив, спохватилась Алиска, — позволь представить тебе Виктора! Он… он наш новый сосед снизу, забежал одолжить спички…

Бритый наголо биндюжник едва заметно склонил бычью, переходящую в мощные плечи шею. Если бы вместо темного костюма на нем был кожаный фартук, мужчину легко можно было бы принять за рабочего скотобойни, без труда обходящегося в убойном деле без молота или топора. Жена, как отметил про себя Серпухин, была тоже не в халате, а в подаренном им к Новому Году вечернем платье. Тогда из-за этого наряда вышел грандиозный скандал. Мокею сильно не понравилось, что декольте у платья простиралось почти до пояса, а разрез снизу совсем немного недотягивал до пупа, но, как это часто случалось и раньше, пришлось смириться.

— Видишь ли, милый, — напевно продолжала Алиска, — стоило тебе уехать, как позвонила Эллочка, у нее там небольшая вечеринка, и чтобы развеяться… Виктор любезно согласился меня проводить и вообще…

— И вообще! — басом подтвердил биндюжник, при этом громко откашлялся в громадных размеров кулак. И хотя демонстрация этого орудия молотобойца была явно преднамеренной, Мокей, к чести своей, совсем не испугался.

— Нет, правда, — наморщила узкий лобик Алиска, — мне кажется, у тебя неприятности…

Демонстрируя в сдержанной улыбке ровные фарфоровые зубы, она подошла к Серпухину с явным намерением погладить его по лысеющей голове, но тот грубо отбросил ее руку. Улыбка эта, не ко времени вспомнил Мокей, стоила ему шестисотого «мерседеса» и все равно оставалась фальшивой как внешне, так и по сути. Дантисты, сволочи, последнюю шкуру дерут, пронеслось у него в мозгу, но он сдержался, только саркастически хмыкнул:

— Неприятности?.. Можно сказать и так!

Обойдя застывшую столбом жену, Серпухин приблизился к шкафоподобному молотобойцу и остановился напротив.

— Значит, Витек, говоришь: «Вообще»! Канай отсюда подобру-поздорову!

Как если бы желая прихватить биндюжника за галстук, Мокей выкинул вперед руку, но тут случилось что-то непонятное, и он оказался на полу. Паркет холодный, подумал Мокей, надо бы ковер постелить, и потерял остатки сознания.

Оно вернулось к нему спустя полчаса, но уже в компании с болью в груди и неприятным чувством в районе правой щеки. Первое, что он увидел, был яркий свет, но не в конце тоннеля, а в занимавшем одну из стен спальни зеркале. Как понял Серпухин, он лежал, свернувшись клубочком, в их супружеской кровати и тихо поскуливал. Над ним с озабоченным видом склонились трое. Алиску Мокей узнал сразу, второго, бритого, с бульдожьей челюстью, тоже, похоже, где-то видел и почему-то испытывал к нему острое недоброжелательство, в то время как третий мужчина, обладатель поросшего редкой бородкой лица и белого халата, был ему совершенно незнаком. Он-то Серпухина и тормошил:

— Как вы себя чувствуете?..

— Да пустяки, обычный нокаут, — басил между тем бритый. — Он ручонку-то выкинул, а у меня отработанная реакция, в крови это у меня: правой хук и тут же левой в челюсть. Хорошо, вовремя сдержался, а то бы…

Что «а то бы», биндюжник не договорил, но и без его пояснений было понятно, что врач Серпухину уже не понадобился бы, разве что патологоанатом.

В глазах Алисы читалось искреннее сочувствие:

— Мока, дорогой, как ты? Я боялась, что он тебя убил…

— Не он, ты! — простонал Мокей, прикладывая ладонь к разбитым губам.

— Вот и отлично, — улыбнулся обладатель белого халата и, обхватив пальцами запястье Серпухина, проверил его пульс. — Жить будет! Вы уж тут как-нибудь сами разбирайтесь, а я пошел…

Провожавшая доктора до дверей Алиска что-то благодарно ворковала, запихивала ему в карман зеленую бумажку. Тот притворно хмурился, давал на ходу последние указания, как поддержать в больном угасающую жизнь. Мокей отвернулся к окну. Болели грудь и челюсть, было трудно дышать. Что-то говорила вернувшаяся в спальню Алиса, приглушенно гудел бас боксера, но Серпухин старался не слушать.

— Подлая, подлая, подлая! — повторял он одними губами, все сильнее смыкая веки, как если бы хотел отгородиться от обошедшегося с ним несправедливо мира. Любое, даже самое малое движение отзывалось болью. «Точно, ребра! — понял Мокей. — Эта скотина сломала мне ребро, а то и два». Когда-то, учась в университете на историческом, он развлечения ради заглядывал в Первый медицинский и даже кое-что познал. Впоследствии, когда перед ним распахнула свои объятия армия, это помогло ему пристроиться в медсанбат. С сердобольными сестричками — некоторые из них были очень даже ничего — ив обществе интеллигентных врачей коротать срок было куда приятнее, чем маршируя с полной выкладкой по пыльному плацу. Хорошие были времена, легкие и, главное, беззаботные, жаль только прошли… «Два ребра поломано, а может, даже три! — все больше проникался к себе жалостью Серпухин. — Эх, забыть бы обо всем на свете и оказаться на койке в родном медсанбате! Как ее звали?.. Ах да, Зина! Зинка бы за мной ходила, а заодно уж и перевязывала. Руки у нее были нежные, умелые…»

Опустившаяся на колени Алиска заглядывала ему в лицо:

— Мока! Ну, улыбнись, Мока! Он же не нарочно, у него работа такая…

— Скажи этому типу, чтобы убирался, — голосом диктующего последнюю волю умирающего простонал Серпухин.

Однако Алиса с мужем не согласилась:

— Но позволь, ведь есть же приличия! Нельзя так просто гнать человека из дома…

— А соваться к жене, стоит мне шагнуть за порог, это можно? — отпарировал Серпухин. — Вон!

Придерживая ладонью поврежденную часть грудной клетки, он попытался сесть на кровати, и это ему удалось. Алиска перешла на шепот:

— Зачем ты так, у него же рефлекс, как у собаки Павлова. Неужели не ясно? Его так учили. Ну, зашел человек попросить коробочку спичек, к чему делать из этого трагедию?

Отголоски боли на лице Серпухина смешались с гримасой сарказма:

— Ну да, в темном костюме и с бутылкой шампанского! А спички? — поинтересовался Мокей, проявляя чудеса формальной логики. — Он же боксер, значит, не курит, а в доме электрические плиты…

Этот классический образчик дедуктивного мышления поставил жену в тупик, но лишь на краткое мгновение:

— Он… он хотел зажечь свечу и послушать при ее дрожащем свете ноктюрн Шопена! Виктор — тонкая, ранимая натура…

Серпухину препирательство с женой успело надоесть:

— Сделай милость, не держи меня за идиота!

Алиса его не слушала, ею владело вдохновение:

— Он, между прочим, поет в мужском хоре и как раз собирался на репетицию, поэтому и в вечернем костюме…

— Ну да, — делано удивился Мокей, — ночью? Боюсь, если хорошенько поискать, здесь можно найти всю его капеллу, причем большую, академическую! Ладно, хватит, я устал! Собирай свои манатки и убирайся на все четыре стороны, там и репетируйте. Видеть тебя не могу!

Потом Серпухин долго лежал, глядя в белый лепной потолок, и перебирал, как четки, свои обиды. Ему вспомнилось детство, как его били одноклассники, впрочем, как он бил, тоже вспомнилось, но как-то походя, мельком. Жалко было себя и до соплей обидно, что никто его не любит и деваться ему, в общем-то, некуда. Хотя… — как ни страдал Мокей, а улыбнулся, — есть на свете человек, кто и примет друга, и выслушает! Все-таки и он, Серпухин, совершил в жизни по крайней мере одно доброе дело! Мысль грела. Когда это было?.. Точно уже и не вспомнить. Сколько знал Мокей Мерцалова, тот всегда был не таким, как все, поэтому он и не удивился, когда Васку с треском вышибли с работы. Институт влачил нищенское существование, но вместо того, чтобы заняться чем-то полезным, его сотрудники, словно пауки в банке, продолжали сводить друг с другом счеты. Мерцалов же показывать зубы никогда не умел, вот мужика и съели. Потом, словно почуявшие запах крови акулы, навалились другие неприятности. Начались бесконечные дрязги с женой, которая вскоре его благополучно бросила. Помнится, сидели с Ваской вдвоем на кухне, пили водку и Мокей травил анекдоты, только бы развлечь друга и повеселить. Перед уходом, хоть тот и отбрыкивался, оставил ему пачку денег. Так, немного, смешную сумму, случалось, за ночь больше проигрывал в казино. Потом?.. Потом Мерцалов куда-то подевался, а куда — неизвестно. Кто-то говорил, будто бы купил на Волге домишко и сидит там безвылазно. К Новому Году, правда, регулярно шлет открытки и приглашает приехать, но ответить ему Мокей ни разу не удосужился…