Помоги проекту - поделись книгой:
В 1920–1930 годы в СССР сохранилось достаточное количество философских школ, знаменитых философов – Г. Шпет, В. Асмус, А. Лосев, А. Деборин и многие другие. Но тогда же в философию пришли люди с идеями революционной целесообразности, просто не понимающие значимости философских исследований, и наступил этап выхолащивания философского знания политической пропагандой, примитивными схемами, идеологическими догмами. Философия в СССР утратила свою высокую компетентность на несколько десятилетий.
В конце 1940-х годов вопросы профессионального философского знания превратились вдруг в политическую проблему. Во время войны в Институте философии издавались работы [?]. Канта, что должно было показать: мы воюем не с немецким народом, а с Гитлером. Книгу Г. Александрова по истории западноевропейской философии даже выдвинули на Сталинскую премию. Надо сказать, Александров не был сотрудником Института философии, он был ведущим сотрудником в отделе пропаганды, кандидатом в члены ЦК ВКП(б). Но рядовой профессор З. Белецкий написал Сталину письмо, в котором гневно выступил против концепции Александрова, полагая, что тот возвеличивает Канта и Гегеля и тем самым восславляет аристократическую реакцию Германии против Французской революции. Белецкий увидел в этом антиреволюционную направленность...
Неожиданно Сталин поддержал Белецкого. Это удивило всех, поскольку вождь сам способствовал присуждению Александрову Сталинской премии второй степени. Премию отняли, в Институте философии были проведены специальные заседания. Первое заседание, на котором критиковались идеи Александрова, состоялось в январе 1947 года. Протокол этого заседания стал, по сути, политическим заявлением: в книге Александрова слишком возвеличена старая философия, недооценён тот факт, что марксизм совершил переворот в истории философии, что теперь марксистское учение – самое главное...
Была назначена новая дискуссия, на которой должен был выступить Жданов. Сталин указал Жданову, что философия стала научным оружием в руках пролетарских масс. Александров согласился учесть все замечания, обещал иначе расставить людей в руководящих советской философией организациях, согласился с обвинениями немецкой классической философии...
Кто же такой Белецкий? Революционер, сторонник революционной целесообразности. Он в 17 лет «ушёл в революцию». И сохранил революционный дух на всю жизнь. Он был изгоем в научной среде. Он был горбат. Он был злой, непреклонный. Но он был в этой истории единственным, кто не приспосабливался. Он оставался человеком с революционным накалом и революционным пониманием мира.
Однако революционная воинственность Белецкого не получила тогда поддержки философского сообщества. Это означало, что общество в целом уже вышло из фазы революционной целесообразности. По моему мнению, это была предпосылка рождения нового проекта советского общества. Всеобщая нелюбовь к Белецкому в философской среде говорила о том, что революционные принципы уже разрушены, не работают. Учёные хотя и участвовали в критике книги Александрова, но думали уже иначе...
Всякие большие перемены в обществе связаны с тем, что некие укоренённые принципы, договорённости, принятые вначале, начинают расшатываться, а потом ломаются, и им на смену приходят другие. И 1960-е годы становятся временем окончательного угасания революционного накала.
Мне кажется, единственным революционным актом, который произошёл после войны, был как раз отказ от революционных конвенций в обществе, прежде всего у интеллектуалов. Это был результат победы в войне и вызванными победой переменами в сознании людей.
Либеральный же проект 1990-х годов был тоже сформулирован самым революционным образом: «Иного не дано». Это была снова революция. Опять пришли революционные перестройщики, сторонники новой упрощённой целесообразности, имеющей теперь имя «эффективность». А проще говоря – выгода. Однако если Белецкий действительно был непреклонным революционером и защищал свои выстраданные идеи, то многие новые «революционеры» с помощью революционных идей искали только свою выгоду.
Нынешние упростители – политики, пиарщики, экономисты и юристы – переносят менеджеристские критерии управления на философию и социально-гуманитарные науки, хотя такие подходы неуместны даже для естественных наук. Учёные задают вопрос: сколько стоит уравнение Максвелла? И дают ответ: нисколько. Но человечество произвело с помощью этого уравнения за двести лет несметное множество богатств. Поставили бы Максвелла под наукометрический контроль и строгую отчётность, могло бы ничего не быть.
И естественная, и социально-гуманитарная наука, и философия не могут быть подвергнуты тому же менеджменту, что производство и продажи пиццы или квартир. Сегодняшний управленец, в котором воспитана самоуверенность пиарщика 90-х, ошибочно полагается на универсальность принципов менеджмента. Не принимая во внимание, что учёные способны произвести нечто совершенно новое, о чём никто даже не мог предположить.
Отрицание непредвиденных важных результатов науки очень похоже на былую революционную целесообразность своим непреклонным требованием выдать нечто конкретное и немедленно. Такой подход упрощает науку похлеще революционной целесообразности 1930–1950 годов. А зачастую просто уничтожает.
Нынешняя научная среда, в которой так много некачественных работ и коррупции, сформирована именно чиновниками, слепо верящими в эффективность менеджерского подхода. В своей непоколебимости они не уступят сторонникам революционной целесообразности былых лет. Как и тогда, научное сообщество не принимает их подходов, но противостоять им сегодня очень нелегко.
Новые упростители завязывают петлю на горле науки, философии, образования, творчества. Они даже не способны изучить международный опыт организации образования и науки. Например, в России, по сути, закрывают возможность получать образование для людей, не способных платить за учёбу. А вот в Гарварде абитуриенты сдают вступительные экзамены без всякой связи с оплатой. И только успешно сдавших потом разделяют по способности платить. Причём многие не платят, а даже получают стипендию. В Норвегии студентам предлагается кредит, который они должны выплатить через несколько лет после окончания университета.
[?] нас же провинция перестаёт быть местом подготовки высококвалифицировнных кадров. В Италии в 1976 году при обострении кризиса ни одна партия не решилась предложить выбрасывать студентов на улицы, понимая, что молодёжь в условиях кризиса – порох на улицах. Молодых записывали в университеты без экзаменов.
А что у нас? У нас называют университетским образованием подготовку гостиничных служащих, работников похоронной службы и пр. У нас министр образования заявил, что учёные, не уехавшие из страны и получающие небольшие деньги, просто не сумели продать себя на Западе...
Сегодня придумывают гранты для западных учёных, хотя никто из реальных специалистов не может приехать к нам на четыре месяца, как это требуется. Приедут пенсионеры из Арканзаса или уехавшие из России на Запад учёные, может быть, и неплохие, но не те, которых знает и ценит Америка...
Можно долго рассказывать о том, какие удары наносят по науке новые революционеры под лозунгами повышения эффективности. Их предшественникам история вынесла свой приговор. Но нынешние об этом, похоже, просто не знают.
ПОСТСКРИПТУМ
По словам главы Высшей аттестационной комиссии Владимира Филиппова, российские чиновники согласны платить любые деньги, чтобы отказаться от своих липовых диссертаций. «Я уже начинаю шутить, что если раньше платили за написание диссертации, то сейчас чиновники бегают и ищут, кому дать деньги, чтобы отказаться от диссертации». По словам главы ВАК, госслужащие боятся, что станут объектом жёсткой общественной критики, если в СМИ просочатся данные о плагиате в их научных работах. Владимир Филиппов пообещал, что в будущем будет создан механизм, когда защищать диссертацию надо будет в определённой комиссии, которая проверит не только текст, но и знание предмета.
Однако вряд ли стоит надеяться, что запущенная проблема решится быстро.
Руководитель и народы
Евгений Матонин. Иосип Броз Тито. - М.: Молодая гвардия, 2012. – 462 с. – 5000 экз.
Книга, содержащая столь подробную и основательную биографию Иосипа Броз Тито, выходит на русском языке впервые. Автор выбрал самую лучшую стратегию, решив не изобретать велосипед, а просто использовать те многочисленные и фундаментальные труды о югославском лидере, которые в России никогда не публиковались.
В этой книге есть всё – детство, первые шаги в рядах рабочего движения, поездки в Россию, организация партизанской войны против немцев в 1941–1945 годах, руководство Югославией, отношения со Сталиным, Хрущёвым, Брежневым, семейные дела и даже анекдоты.
Все эти детали очень интересны, но наибольший интерес представляет сама история Югославии, показанная через призму биографии Тито. Это история мелких государств, объединившихся в сильную державу, которая через несколько десятилетий распалась, снова став скопищем политических карликов.
Опасность распада в той или иной мере грозит любому федеративному государству. Теоретически все понимают, чем хороша федерация, но опыт Югославии показывает, что понимание отступает на второй план, когда в федерации начинается делёж бюджетных средств.
Читая биографию Тито, мы видим, что он много лет решал, но так и не решил главную проблему югославской экономики. Богатые Словения и Хорватия не хотели передавать свои доходы в федеральный бюджет, а самые нищие регионы – Южная Сербия, Македония и Косово – постоянно требовали вливаний из федерального бюджета.
Регион Косово, беднейший из бедных, беспокоил югославское руководство больше всего. Считалось, что если Косово, смотревшее в сторону Албании, решит отделиться, это станет заразительным примером для остальных участников югославской федерации.
Последние 15 лет существования Югославии названы в биографии Тито "позолоченной эпохой". Внешне всё хорошо – уровень жизни югославов растёт, народ покупает холодильники, автомобили и регулярно ездит отдыхать за границу. В то же время производство сильно отстаёт от потребления. Страна живёт в долг, за счёт иностранных кредитов, выплачивать которые нечем.
Беспокойства добавлял и взрывной темперамент югославов. Например, югославские студенты могли начать забастовку, потому что их не пустили на платную дискотеку. По утверждениям биографов, Тито всегда опасался, что в Югославии повторится сценарий Венгерского восстания 1956 года, которое тоже началось с выступлений студентов, или сценарий Чехословакии 1968 года.
Недовольство югославов проявлялось всякий раз, когда прекращался рост уровня жизни, поэтому Тито стремился поддержать этот рост любой ценой, получая иностранные кредиты. В итоге цена комфорта оказалась слишком высока. В 1979 году, за год до смерти югославского лидера, внешний долг государства составил 14 миллиардов долларов, а валютные резервы сократились до двух миллиардов долларов...
Конечно, автор нынешней биографии Тито не мог уйти от сравнений югославской экономики с экономикой СССР. Он высказывает мнение, что СССР погубило чрезмерное увлечение индустриализацией, а Югославия попала в другую крайность – увлеклась развитием не производства, а сферы услуг, и в первую очередь туризма.
Разумеется, идеальное решение – придерживаться золотой середины, но что делать руководителю, если народ хочет потреблять, потреблять и потреблять?
Хватит!
Новость о задержании в Ростове-на-Дону тридцатилетнего жителя Узбекистана, таджика по национальности Илхама Жураева за изнасилование четырёхлетней девочки - чудовищна. Слава богу, малышка осталась жива. Но как с ней обошёлся этот "зверь" – изнасиловал и бросил на свалке!
Это преступление – ещё одно в череде других. Хочется поинтересоваться: где детский омбудсмен?! Где коллеги-депутаты и сенаторы? Почему молчат наши уличные политики? Почему не слышно массовых возмущений и требований разобраться с подобным? Это страшное деяние превосходит по бесчеловечности действия некоторых приёмных родителей в Штатах. Если уполномоченный по правам ребёнка не спешит реагировать на такие преступления мигранта, я готов взять на себя ответственность по подготовке законопроекта, аналогичного «Закону Димы Яковлева», но уже в отношении других стран.
Что страшнее всего для жителей Узбекистана или Таджикистана? Осуждение близких за подобные преступления, положение изгоев у себя на Родине, невозможность въезда в Россию родственникам преступника.
Эти меры и необходимо предусмотреть. Узбекской и таджикской диаспорам предлагаю заняться вопросом совместно с российской стороной: вычислять и обнародовать публично на Родине информацию о преступнике, его семье, родственниках, включать их в «чёрный список» граждан, которым запрещён въезд в Россию.
Это ещё один серьёзный сигнал о том, что необходимость ускоренного введения визового режима между нашими государствами не только назрела – перезрела. Хватит оставаться глухими к мнению народу, который требует именно таких жёстких мер.
Cчитаю, необходимо внести отдельный законопроект, который бы устанавливал запрет на въезд в Россию членов семей мигрантов, совершивших преступные действия в отношении детей.
Олег НИЛОВ,
Элегантный человек
Уже лет в пятьдесят Владимир Николаевич Соколов взял в руки трость, скорее, посох, узловатую лакированную палку с массивной ручкой. Однако палка эта не воспринималась как свидетельство недуга или как подпорка для передвижения - нет, ни в коем случае! Скорее, она добавляла образу поэта ещё один штрих элегантности, некоторым образом обращала нас к мысли о Серебряном веке[?] В те давние времена трость была необходимым аксессуаром в гардеробе истинного джентльмена, а тем более ещё и поэта. Я не зря упомянул об элегантности Соколова, она проявлялась во всём – и в тончайшем рисунке его лирических стихов, и даже в том, как он, купив четвертинку, совершенно аристократичным образом отправлял её в карман своего пальто. Не зря он когда-то написал в одном из своих сокровенных стихотворений:
Я неслучайно упомянул о Серебряном веке – Владимир Соколов не занимался политикой, не интриговал за кулисами Цэдээла, не диссидентствовал, как иные в силу своей творческой немощи, он был именно Поэтом, а на большее претендовать просто немыслимо. Что могло быть больше? Может быть, поэтому многие годы своей творческой деятельности он словно бы находился в тени. А на самом деле был одним из тех поэтов, кто определял вектор поэтического движения, а сегодня его имя, честно призн[?]"емся, помнят немногие. От поколения поэтов – участников Великой Отечественной – он по возрасту отстал всего на пару лет, потому не воевал, а в поэзию входил вместе с ними – во второй половине 40-х – роковых годов ХХ века. В 60-е годы его имя отождествлялось с заметным движением русской советской поэзии, названным "тихая лирика".
В тени он находился два десятилетия. То есть выходили книги, ценители стихов понимали, что рядом с нами живёт выдающийся лирик, но известность поэта оставалась достаточно камерной. Затем в конце 60-х – начале 70-х годов ХХ века он стал широко известен всем, кто любил стихи. А в те годы любили поэзию многие. Одной из причин резко возросшей известности Соколова стала статья о поэте его давнего друга Евгения Евтушенко в «Комсомольской правде». Владимир Соколов в одночасье стал знаменит.
Таковы были странные законы и загадки славы: достаточно было минимального толчка, чтобы выдвинуть поэта на заметное место в литературной жизни, которое можно окрестить поэтической авансценой. Общественная роль поэта чем-то была сродни театральной роли. Она многое давала её выразителю, но и многое, увы, отнимала. Соколов к славе относился достойно: она не кружила ему голову. В другом чувствовал он озноб бытия, который отразился во многих его творениях:
Может быть, ощущая эту изнанку земного существования, Владимир Николаевич многими воспринимался как печальный человек. Он часто бывал задумчив. Казался суховатым, но, если вам приходилось с ним общаться, вы понимали, насколько это внутренне тёплый и дружелюбный собеседник. Помню его замечательную улыбку, улыбку человека, который всё понимал в этой жизни, знал, что к чему:
В своё время мне выпала радость общаться с Владимиром Николаевичем. Наша беседа растянулась на многие годы. Он не просто говорил, он исключительно точно и чеканно формулировал в разговоре свою мысль. Я помню его с неизменной тростью в руке, временами хмельного, но опять же внутренне собранного и немного печального...
Мы познакомились в конце 60-х годов ХХ века. Всё это кануло в потёмках нашей истории. Знакомство совпало с поэтической юностью моего поколения. Он был очень известен, в то время ещё и на виду в общественной жизни писательского сообщества. Ещё бы – председатель творческого объединения поэтов Москвы. Авторитет его был неоспорим. Поэты шли к нему со своими проблемами. С руководством он говорил сдержанно, но было понятно: если он что-то считает необходимым, значит, это на самом деле необходимо. Владимир Николаевич с лёгкостью решал многие проблемы. Кроме своих собственных. Просить за себя – труднее, чем за других. Он часто и не просил.
Но я помню, как он отстаивал интересы других. Дело в том, что в мае 1974 года Владимир Николаевич позвонил мне и сказал примерно следующее (где-то я уже вспоминал этот момент своей жизни): «Серёжа, мы решили пригласить вас работать в объединение поэтов ответственным секретарём. Как вы на это посмотрите?» Было ясно, что я соглашусь «не глядя», но для приличия я попросил один день на раздумье. Так я стал работать в Союзе писателей, в Московской писательской организации, в одночасье попав в самый центр советской литературной жизни. Для молодого поэта это была бесценная возможность войти в самый центр хитросплетений поэтической Москвы и бесценная жизненная школа. Тем более под руководством такого деликатного наставника, как Соколов.
Конечно, он был абсолютным авторитетом в творческой среде. Даже властный оргсекретарь правления Московской писательской организации Виктор Ильин не вступал с ним в спор, когда Соколов заглядывал к нему решить тот или иной вопрос. Владимир Николаевич непререкаемо высказывал свою мысль, и вопрос решался немедленно. А ведь перед Ильиным замирали по стойке «смирно» сильные мира сего (имею в виду, конечно, мир литературный), чему я сам не раз бывал свидетелем.
Однажды он заболел. Позвонил мне и пригласил заехать к нему домой – обсудить проблемы объединения поэтов. Это было осенью 1974 года. Не скрою, по дороге к нему я купил бутылку «Московской особой». Когда я появился на пороге его квартиры в Астраханском переулке, то понял, чем он был болен. Владимир Николаевич з[?]пил. Его возлюбленная Марианна – тогда они ещё не были расписаны – собралась уходить и попросила пить поменьше. Меня поразило полное отсутствие быта. На закуску – какие-то корки чёрного хлеба, телевизор, стоящий прямо на полу. Даже сильно выпив, Соколов держался, как и положено настоящему джентльмену. Попросил налить ему рюмку. Выпил. Предложил почитать стихи. Разве я мог отказаться от такого удовольствия – послушать стихи мастера. Уходил я от него в этот день, точнее, уже на другой день, часа в три ночи. До сих пор помню эту атмосферу доверительного разговора, бедного застолья и стихи, записанные Владимиром Николаевичем в потёртой тетради:
Он знал цену поэтическому слову. Более полувека назад написал:
Через полвека после написания этой замечательно ёмкой строфы я вспоминаю стихи Соколова. Конечно, сегодня многие поэты относятся к слову легкомысленнее, проще, даже примитивнее, что более всего заметно в стихах, размещённых в Интернете, но всё же нет ничего прекраснее, чем ждать золотого слова в золотое время суток, – где-нибудь ранним утром или, наоборот, на закате, когда сквозь просветы между занавесками прорезаются тонкие полосы света...
Мне довелось поучаствовать в праздновании его 50-летия. Это была весна 78-го года. Чествование проходило в Большом зале нашего Цэдээла. Уже не помню деталей, но в душе сохранилось ощущение взволнованного праздника.
К Соколову обратился Евгений Евтушенко. Подумать только – в 78-м году ему, уже мэтру, избалованному и заласканному славой и властью, было всего сорок шесть лет. Он заговорил громко, и все смолкли. «Володя, тебе сегодня пятьдесят. Ты переходишь в другой возраст – других ощущений, другого уровня раздумий. Дай бог тебе прожить ещё двадцать пять лет – до семидесяти пяти, дальше загадывать не будем. Но двадцать пять – обязательно!» Евгений Александрович, к сожалению, промахнулся – Соколову судьба отпустила ещё только 18 с небольшим лет...
Сам Владимир Николаевич осознавал уникальность своего поэтического дара. Одновременно он очень хорошо понимал, какие условности и барьеры поставлены перед творцом не только обществом, где он жил, но и всей современной жизнью. Однажды он сказал мне: «Разве для такой жизни мы были созданы?..»
Это прозвучало горько, но без обиды, и даже с некоторым ироническим пониманием того, что жизнь несовершенна и мы все заложники её несовершенства. Это чувство отразилось в пронзительном стихотворении-исповеди:
В его жизни было немало страстей и ошибок, дружб и расставаний... Так, в своё время Владимир Николаевич отдалился от некоторых своих слишком радикальных приятелей – как слева, так и справа – и в итоге прервал всяческое с ними общение. Он вообще смотрел на жизнь широко – без злобы и ненависти, был толерантен к разным идеям, но всегда оставался по-советски воспитанным человеком. Долгое время он не принимал поэзию Андрея Вознесенского. Однажды сказал мне, что он и не так может играть со словом, но – зачем? Он и в самом деле виртуозно обращался с поэтическим словом. Через много лет он вдруг сказал мне, что с удовольствием прочитал новые стихи Вознесенского. «Ты знаешь, – сказал он мне, – я просто долго не понимал, где он ищет свою поэзию... А когда понял, принял всё то, что он делает».
Не надо думать, что жизнь поэта была безоблачна. Его первый брак завершился семейной драмой. Зато во втором браке он был счастлив. Его второй женой стала Марианна Роговская-Соколова, известный литературовед, знаток Чехова. В своё время Марианна Евгеньевна работала директором Дома-музея Чехова в Москве, написала несколько книг о великом писателе. Она много делает для того, чтобы имя Владимира Николаевича не было предано забвению. Чего стоят одни только замечательные Соколовские чтения, которых прошло уже более десяти. Владимир Соколов посвятил ей целую книгу стихов, она так и называется – «Стихи Марианне». Эта книга – венец любви, преданности, самоотверженности:
Поделиться книгой: