Государство и рынок: механизмы и методы регулирования в условиях преодоления кризиса

Рис. 4.1. Механизм децентрализованной и централизованной координации

Глобальная координация через инклюзивность (включенность) экономических агентов обеспечивает формирование мировых норм и правил хозяйствования. Основное условие совершенной конкуренции (идеала реформирования российской экономики) в том, что рыночная цена складывается под воздействием совокупного спроса и предложения всех участников. Структура связи между субъектами рынка – структуры рынка, такова, что никто в отдельности повлиять на цену не может. Но поскольку конкурентный рынок со времен А.Смита утратил способность саморегулирования из-за усиливающейся концентрации производства и капитала в новых формах, то происходит замена механизма конкуренции другими системами.

В глобальной стратегии требуется сделать выбор из-за множественности способов конкурировать: где размещать деятельность и как ее координировать. Принципы глобальной координации, позволяющие компаниям получать конкурентные преимущества через глобальную стратегию, выделил М. Портер. Механизм глобальной экономической координации представлен в табл. 4.1.

Таблица 4.1. Механизм глобальной экономической координации

Рынок и его инфраструктура проявляются через институты: кредитноденежную систему, товарные биржи, конвертируемость валют и т. д. В настоящее время эти институты приобрели, в основном, глобальный характер. Из таблицы видно, что механизм глобальной экономической координации связан с получением конкурентных преимуществ. Глобальная координация обеспечивает формирование мировых норм и правил хозяйствования через инклюзивность (включенность) экономических агентов, которые проявляются в современном мире, как взаимоотношения центра и периферии в сетевых пространственных структурах. Этот вывод сделан на основе обоснования сетевого общества М. Кастельсом (1996), который на многочисленных примерах доказал, что доминирующие процессы и функции в наших обществах определяются конфигурацией отношений в сетях и между сетями.

На наш взгляд, наступила новая эпоха, характеризующаяся четвертым этапом эволюции принципа координации в экономике. Первый этап представлял собой так называемую «невидимую руку» рыночной координации Смита и выражался в снижении издержек массового производства в координируемых рынком вертикально специализированных промышленных предприятий. Второй этап Альфред Чендлер (1977) назвал зримой рукой иерархической координации, использующей организационные инновации команды менеджеров США. Третий этап – решение проблемы путем совершенствования внутренней организации фирмы, а не производительности (снижении издержек). Такая позиция противоречит сложившемуся в 1990-е годы в США и Великобритании представлению об экономике, как объекте политики управления спросом центрального правительства.

Предлагаемый нами четвертый этап основан не на получении конкурентных преимуществ путем снижения издержек (первый и второй этапы), или получении стратегических преимуществ путем постоянного усовершенствования производственного процесса и продукта (третий этап), а путем использования системы экономической координации, в которой реализуется механизм согласования интересов бизнеса и целей развития общества. На основе выделенных принципов и механизмов экономической координации (централизованной, децентрализованной и глобальной), нами сделан вывод о том, что произошла замена механизма конкуренции (саморегулирующегося рынка) системой экономической координации. Централизованная координация со стороны правительства обеспечивает конкурентную среду (так называемые «правила игры»). Децентрализованная координация в существующей конкурентной среде обеспечивает конкурентоспособность. Глобальная координация обеспечивает формирование мировых норм и правил хозяйствования.

4.2. Особенности государственного управления рынком в условиях кризиса

Глобальный кризис со всей ясностью продемонстрировал реальное значение института государства для экономики как национальной, так и мировой. Однако это лишь наиболее очевидный признак фиаско неолиберальной теории. На самом деле, именно претворяемые через экономическую политику, через каналы глобализации принципы либерально-рыночной модели развития (саморегуляции рынка, приоритетного развития финансового сектора, сокращения расходов на социальный сектор и т. п.) предопределили мировой кризис в его нынешнем виде. Поэтому весьма своевременными представляются усилия по решению задачи «теоретико-методологического очищения и обновления» [167] и вытекающей из этого практической задачи корректировки курса развития национальной и мировой экономики.

Сущность происходящих с конца ХХ века изменений в экономических функциях государства экономическая теория трактует как переход от экстенсивных форм государственного регулирования к интенсивным. Причиной таких изменений стало исчерпание реформистской модели координации экономики государством, что, в свою очередь, явилось следствием изменения характера воспроизводственного процесса, в котором главными производительными силами стали наука, информация, человеческий фактор. Институциональные реформы 80-х годов ХХ века, прошедшие в США, Западной Европе, Японии, приведшие к повышению эффективности государственного регулирования экономики, были нацелены на развитие означенных факторов как национальных стратегических приоритетов.

Ежегодные расходы социальной направленности в странах «Большой семерки» начиная со второй половине 90-х гг. составляли 25–30 % ВВП, расходы на информационные технологии – 2–4 % ВВП, расходы на НИОКР – 2–3 % ВВП. Причем, в 1980-е годы произошло перераспределение финансирования НИОКР. Примерно за десятилетие доля государства снизилась с 45 % до 33 %. Соответственно возросла доля частного сектора. Однако, с нашей точки зрения, более важны качественные изменения, которые заключаются в том, что изменились приоритеты государственного финансирования. Преобладающими направлениями государственного финансирования стали сферы здравоохранения, естественнонаучных программ, фундаментальных исследований, обороны, космоса, энергетики, что характеризует формирование предпосылок постиндустриальной стадии развития.

Государство из внешней силы по отношению к хозяйственным процессам превращается в органическую составляющую социально-ориентированной рыночной экономической системы. Оно выполняет все более усложняющиеся экономические функции, которые обеспечивают устойчиво поступательное развитие экономики. В западных странах означенный процесс, начиная с «административной революции», начало которой Д. Хикс датирует периодом I Мировой войны, развивался практически поступательно на протяжении всего ХХ века. Российские экономисты рассматривают «административную революцию» как составную часть серии экономических революций конца ХХ века.

Сущность этого понятия раскрывается как радикальные качественные организационно-управленческие трансформации, ставшие, как подчеркивал, в частности, А. Городецкий [168] , следствием и одновременно фактором технологической, структурной, информационной революций, в совокупности приведших к институциональной трансформации Западного общества. Поэтому для России вполне закономерным является изменение первоначальной тенденции к тотальному «уходу» государства из экономики в 1990-е годы к расширению его экономических функций, но лишь при условии их качественной трансформации. Генеральное направление этих изменений определяется глобальной проблемой формирования механизма устойчивости социально-экономического развития в планетарном масштабе.

Под воздействием изменения характера воспроизводственного процесса происходит изменение и структуры государственных экономических функций, их перераспределение в сторону курирования национального предпринимательства, науки, связи, информационной сферы и т. п. Глобальными факторами трансформации регулирующих возможностей государства выступают: резкое углубление взаимозависимости развития стран; потребность в согласовании экономической политики государств и контроля за ее соблюдением хозяйствующими субъектами всех уровней; необходимость унификации регулирующих мероприятий и вытекающее из этого делегирование части суверенных прав на наднациональный уровень; участие государства в создании «международного общественного блага» как условие интеграции в мировое хозяйство; наличие широкой совокупности проблем, порождаемых глобализацией, решение которых возможно только на государственной основе; информатизация, НТП.

В совокупности эти факторы ведут к достаточно противоречивым последствиям, что заставляет предположить целый комплекс разнохарактерных тенденций развития взаимодействия государства и экономики в условиях глобализации, как определяющей тенденции, поскольку, несмотря на универсальный характер государственных регулирующих механизмов, страны решают проблемы, свойственные разным уровням экономического развития. Если в странах ядра глобальной системы – странах «Большой семерки» – идут процессы централизации, продолжается формирование разветвленных механизмов государственного регулирования, усиливается поддержка национальных ТНК и ТНБ в условиях обостряющейся конкурентной борьбы в мире, то на периферии насаждается идеология тотальной либерализации (рис. 4.2).

Рис. 4.2. Современная трансформация экономических функций государства

Можно сделать вывод, что становление новой социальноэкономической системы, главной характеристикой которой является устойчивое развитие, выступает объективным фактором возрастания экономической регулирующей функции государства. Не случайно в настоящее время формируется концепция неоэтатизма как теоретической основы новой государственности. И российские и западные исследователи констатируют начало периода изменения формы государственности в ходе становления постиндустриального общества в связи с глобальными вызовами человечеству. Еще в конце 90-х гг. ХХ века А. Тоффлер подчеркивал: «Грядущая информационная революция в формировании механизма государственности и глобальных институтов управления является одной из важных черт создания нового типа власти, адекватной информационному обществу и стратегии перехода к сфере разума». В значительной части проблемы перехода к устойчивому развитию оказываются задачами даже не регулирования, а именно управления, поскольку речь идет о существенном изменении стратегии цивилизационного развития. При этом, как показал современный кризис, управление должно исходить из принципа упреждения.

Механизм саморегуляции социально-экономической системы получил дальнейшее развитие, что нашло подтверждение в период экономических кризисов: энергетического 1970-х и финансового 1990-х годов. Подтверждает это и нынешний кризис 2008–2010 гг., когда наиболее мощные субъекты национальных и мирового хозяйств уповают на поддержку института государства в спасении бизнеса и самого рынка.

Уже в период кризиса 1998 г. было отмечено, что трансграничное перемещение огромных капиталов оказывает сильное воздействие на национальные экономики, особенно развивающихся стран. Причем, разрушительное воздействие может оказывать не только бегство капитала, но и массированный приток в страну иностранных вложений. По мнению Ж. Северино, вице-президента азиатского отделения Всемирного банка, одной из причин кризиса 1998 года явилось стремительное открытие национальных экономик для иностранного капитала без принятия необходимых защитных мер. Он критиковал МВФ и Всемирный банк за то, что, проводя политику либерализации финансового рынка, они не способствовали формированию соответствующих государственных систем регулирования [169] .

На саммите «Большой семерки» в Кельне в 1999 г. были приняты рекомендации по оздоровлению глобальной финансовой сферы и предупреждению ее системных кризисов. Их принятие показывает, что в глобальной экономике уже определились контуры участия института государства в формирующейся новой планетарной системе. Было предложено шесть основных направлений действий, пять из которых адресованы непосредственно к исполнению правительствам стран [170] :

1. Повышение прозрачности финансовых институтов и рынков для обеспечения качественной информации;

2. Усиление регулирования финансовых систем индустриальных стран для укрепления кредитной дисциплины;

3. Укрепление макроэкономической политики и финансовой системы стран с формирующимися рынками;

4. Обеспечение условий функционирования финансовых рынков, когда все участники будут знать, что они не смогут избежать последствий своих рискованных действий;

5. Осуществление социальной политики, обеспечивающей защиту бедных и уязвимых слоев населения.

Новые индустриальные страны (как сейчас действует и Китай) использовали кризисы ХХ в. для обновления и укрепления технико-технологического и экономического потенциала, своевременно сместив акценты государственного регулирования с окрепших отраслей на новые виды производства, в частности, на микроэлектронные комплексы. Полученные результаты позволили экономистам прийти к выводу, что «искусственное сужение сферы интервенций государства в экономику ограничивает возможности периферийных стран стимулировать и регулировать процесс… развития, исходя из своих национальных интересов» [171] .

Эксперты Всемирного банка и ЮНКТАД признавали, что высокая динамика экономического роста при сохранении определяющего положения принципа социальной справедливости в государственном регулировании экономики стран Восточной и Юго-Восточной Азии есть результат хорошо продуманной политики целевых интервенций государства в экономику и организации чрезвычайно быстрого накопления физического и человеческого капитала [172] . В результате проявилась новая функция государства в экономике – управление рынком. Именно так обозначил государственные манипуляции рыночными силами в Восточной Азии один из известных западных экономистов Р. Вэйд [173] .

Экономическая сущность функции управления рынком, по нашему мнению, заключается в преодолении эффекта временного предпочтения частного предпринимательства для реализации долгосрочных интересов развития национального бизнеса. Осуществление функции возможно при помощи известного набора инструментов, создававшихся на протяжении длительного периода взаимодействия государства с рынком: индикативного планирования, опирающегося на систему целевого адресного финансового поощрения, фиксированных каналов государственных субсидий в ускорение экономического роста, стимулирования роста доли накопления, регулирования рынка труда. Таким образом, государство способно расширить возможности функционирования рынка, снимая ограничения, направляющие деятельность экономических агентов только в сегменты экономики с достаточно быстрой и высокой окупаемостью. За счет механизма, поддерживающего склонность к сбережению, инвестициям и инновациям, сокращается время, необходимое для достижения высокого уровня развития экономики.

В процессе формирования этой новой функции государства можно выделить две составляющие:

1) разработка новых инструментов и направлений экономической политики, отражающих качественную трансформацию государственного регулирования экономики в условиях глобализации;

2) поиск моделей комплексного применения всего арсенала выработанных инструментов государственного регулирования рыночной экономики в новых условиях геоэкономики (при изменении системы связей национальной экономики с внешней средой, когда экономическая политика государства, фактически, не может больше подразделяться на внешнюю и внутреннюю, что и вызывает изменение технологии действия государства на международной арене).

Имеющиеся методы претерпевают корректировку под воздействием закономерностей глобализации. Национальные экономики выступают как отдельные звенья различных мировых воспроизводственных циклов. Потенциал их развития теперь определяется возможностью включаться в различные интернационализированные производственные структуры, что предполагает гомогенность форм и методов национального хозяйства мировому. Уникальность ситуации, на наш взгляд, состоит в том, что новая функция впервые в полном объеме проявила себя в развивающихся странах, а не в наиболее развитых. Учитывая необходимость решения глобальной задачи изменения характера производящей экономики для обретения системой устойчивости (понимаемой как состояние социоприродного оптимума [174] ), что потребует смены практически всех технологий и системы ценностей социально-экономического развития [175] , анализируемая функция управления рынком будет прогрессировать.

Поскольку деятельность ТНК – основной канал интегрирования экономики развивающихся стран в глобальную систему, особую актуальность приобретают проблемы государственного регулирования деятельности монополистических образований. Сущность данной функции заключается в преодолении саморазрушающего свойства рынка и его социализации. В качестве одной из основных форм государственного регулирования монополий зарекомендовала себя оптимизация механизма ценообразования (рис. 4.3).

Рис. 4.3. Государственная экономическая функция управления рынком

«Управление рынком», безусловно, отличается от «командования рынком», в основе которого лежит волюнтаризм государственной бюрократии. Но имеются принципиальные различия и с понятием «регулирование рынка». В первом случае государство выступает как центральный эндогенный элемент механизма саморегуляции экономической системы. Оно устраняет анархию рынка, постоянно направляя его функционирование в соответствии с избранной целью при сохранении свободы выбора для экономических субъектов. Во втором случае государство выступает как экзогенный фактор, централизованно воздействующий на рынок через систему законодательства, административные нормативы, технологические, санитарные и прочие стандарты. При этом, большинство инструментов воздействия на экономику применяется периодически, с целью устранения фиаско рынка. современных научно-технических ресурсов.

Таким образом, анализ воздействия глобализации и кризисов на институт государства показал, что качественное его изменение заключается не только в социализации, как это проявилось в развитых странах, но и в раскрытии новых имманентных экономических функций. В новых индустриальных странах проявилась функция управления рынком (рис. 4.4). Она удачно реализуется в моделях социально-экономического развития в странах Юго-Восточной Азии.

Рис. 4.4. Факторы обеспечения государственного управления рынком

Формирование новой экономической функции государства – управление рынком – опирается на государственную политику регулирования доходов от экспорта ресурсов, инвестиционную политику, основанную на инновационном подходе, использование опыта аналогичных преобразований в других странах, привлечение технологической помощи высокоразвитых государств, использование преимуществ интеграции и интернационализации производства, достижений информационно-коммуникационной революции (ИКР) и всего арсенала современных научно-технических ресурсов.

Вопрос о формировании функции управления рынком является дискуссионным. Так, российский экономист Л.А. Антоненко считает, что регулирующие функции государства сохраняются в силу приоритетности социальных гарантий в эпоху постиндустриализма, а частный сектор, при этом, обуславливает конкуренцию и социальную динамику [176] . При данном подходе государство выступает только как инструмент согласования интересов.

Трудно согласиться с таким утверждением, поскольку уже на стадии рынка несовершенной конкуренции государственное регулирование поддерживает устойчивость функционирования механизма конкуренции. Современная развитая конкурентная политика государства создает среду для равной, добросовестной конкуренции. Это достигается не только за счет антимонопольной политики, но и при помощи выравнивания условий конкуренции для различных групп экономических агентов, а также сбалансированности конкурентного пространства в плане предоставления льгот и преференций на федеральном и/или региональном уровне. Таким образом, на постиндустриальной стадии государство выступает как институт, связанный со всеми составляющими социально-экономической устойчивости.

Опыт российских реформ доказывает, что рынок постоянно нуждается в «опеке» и корректировке со стороны государства. Он является результатом эволюции не только экономики, но и государства. При этом государственное регулирование выступает базовым условием устойчивого функционирования и развития современной рыночной экономики. Отказ правительства РФ в начале реформационного периода от важнейших функций современного государства – разработки стратегии социально-экономического развития и регулирования всех сфер деятельности общества в соответствии с ней, с нашей точки зрения, предопределил подходы к формированию основных институтов рыночной системы проолигархического характера и стал не только основной причиной неудовлетворительных результатов реформационного двадцатилетия, но и предуготовил сложности развития в период нынешнего кризиса страны.

По разному оценивая причины неудач развития, большинство отечественных экономистов отмечает, что несостоятельными оказались надежды на регулирующее воздействие рынка в решении основных проблем российской экономики: перехода к новому качеству экономического роста, развития конкурентной среды, формирования широкого слоя эффективных собственников, стимулирования бизнеса к инновационному типу хозяйствования и т. п. Предпосылки формирования новой экономики, к которым относится и трансформация институтов системы, не созданы. Поэтому задачи позитивного теоретического анализа институциональных изменений в российской экономике далеко не исчерпаны.

4.3. Механизмы регулирования мирового финансового рынка в условиях глобализации

Неотъемлемыми чертами современной экономики являются процессы интернационализации и глобализации мирового хозяйства и в том числе – финансового рынка. Отмена ограничений на трансграничные перемещения капитала во второй половине XX в. сначала только между развитыми, а впоследствии и между развивающимися странами, привела к значительному росту объема и расширению географии международных финансовых операций. Свободное перемещение капитала позволило привлекать значительные объемы инвестиций в национальные экономики, испытывающие дефицит финансовых ресурсов, одновременно обеспечивая инвесторам в странах с избыточными финансовыми ресурсами диверсификацию вложений.

Либерализация движения капитала способствовала также трансферу наиболее передовых финансовых технологий из развитых в развивающиеся страны и повышению эффективности финансовых рынков в мировом масштабе. Вместе с тем, трансграничные потоки спекулятивного капитала нередко оказывали и дестабилизирующее влияние, приводя к долговым кризисам и кризисам платежного баланса (например, в странах Юго-Восточной Азии в 1997 г., в России в 1998 г., в Аргентине в 2001 г.) или к формированию пузырей на рынках отдельных активов (например, крах «новой экономики» в США в 2001 г. и ипотечный кризис в США в 2007 г.) [177] . В связи с этим среди экономистов и политиков, как на национальном, так и на международном уровне, в последнее время активно ведутся дискуссии о действиях, которые должны предпринимать национальные регуляторы для предотвращения подобных негативных эффектов глобализации, в частности, о возможности нового введения ограничений на движение капитала.

Вопрос создания эффективной системы регулирования для защиты финансового рынка от рисков волатильных потоков краткосрочного капитала является актуальным и в российских условиях. Значительное давление на рубль и обвальное падение российского фондового рынка осенью 2008 г. демонстрируют сохраняющуюся уязвимость российской экономики к внезапному изменению направлений финансовых потоков. Вместе с тем задачи построения в Москве международного финансового центра к 2020 г., сформулированные в Стратегии развития финансового рынка Российской Федерации до 2020 г., требуют существенно более высокой устойчивости рынка.

Рассматривая вопрос об эффективности централизации и децентрализации регулирования экономики и финансового рынка в исторической перспективе, следует отметить, что взгляды на его решение в разные периоды менялись довольно серьезно. Более того, феномен глобализации рынков, наблюдаемый экономистами, начиная с последней трети XX в., отнюдь не является новым. Размышляя о своем времени, президент Международного конгресса исторических исследований в 1913 г. говорил: «Мир становится единым в совершенно новом смысле этого слова… С сокращением расстояний, благодаря новым силам, предоставленным в наше распоряжение наукой. пути развития политической, экономической и научной мыслей в каждой из областей переплетаются все прочнее. События в любой точке земного шара сегодня значимы для любой другой его точки. Мировая история стремится к превращению в единую историю» [178] .

Время, к которому относится это высказывание, действительно характеризовалось динамичным развитием рынков и ростом благосостояния жителей большинства развитых стран. Однако Первая Мировая война и Великая депрессия стали причиной резкого роста уровня безработицы и падения производства. В ответ на требования защиты от неблагоприятной экономической обстановки политики были вынуждены отказаться от золотого стандарта, служившего в начале XX в. основной гарантией свободной торговли и свободного перетока капитала, и закрыть национальные границы для иностранных производителей и инвесторов. Необходимость совместного контроля над движением капитала была подтверждена и в 1944 г. на переговорах в Бреттон-Вудсе, где определялась послевоенная финансовая архитектура мира.

Лишь в конце 1950-х гг. в Лондоне стал организационно оформляться рынок, чьим основным достоинством была свобода от государственного вмешательства и контроля. Пытаясь защитить стоимость фунта стерлингов, английское правительство ввело ограничения для британских банков на финансирование международной торговли вне зоны фунта, и в результате новым источником займов, выдаваемых британскими банками в долларах, стали долларовые депозиты американских вкладчиков. Так появился неподконтрольный национальным регуляторам евродолларовый рынок. Еще один стимул к развитию он получил во время Карибского кризиса, когда советские банки, беспокоясь, что их американские счета могут быть заморожены, перевели свои валютные резервы в Лондон. Наконец, возможно, самую эффективную помощь рынку евродолларов невольно оказали сами США, которые для предотвращения утечки долларов из страны после начала войны во Вьетнаме ввели налог на приобретение американскими гражданами зарубежных ценных бумаг, в результате чего иностранные заемщики, желавшие привлекать займы в долларах, сформировали рынок еврооблигаций.

С увеличением объемов международной торговли увеличились и объемы капитала, не имеющего национальной принадлежности. Еврорынок представлял собой легальную площадку, куда и откуда капитал мог перетекать без помех со стороны национальных законодательных систем. Еще до формального распада Бреттон-Вудского соглашения, несмотря на официальное существование контроля над перемещением капитала, он мог предоставить крупным компаниям финансирование ненационального происхождения.

Распад Бреттон-Вудского соглашения в 1971 г. и начавшаяся примерно тогда же научно-техническая революция значительно ускорили международное движение капитала. Неизмеримо увеличилось разнообразие финансовых инструментов и усложнилась институциональная структура рынка. Сменилась и господствующая в обществе парадигма – более эффективными стали считаться системы, основанные на децентрализации и самоорганизации, проводились меры по уменьшению влияния государства на экономику, на первый план вышли методы саморегулирования. В рамках общих процессов либерализации экономики сначала в развитых, а затем и в развивающихся странах происходило дерегулирование финансовых рынков: был упразднен контроль над процентными ставками, практически повсеместно устранены барьеры на пути движения капитала между странами, отменены ограничения в совмещении различных видов профессиональной деятельности. В период с 1970 по 1998 гг. доля стран, налагающих ограничения на международные операции с капиталом, сократилась с 80 до 66 % [179] .

Свободное перемещение капитала оказало целый ряд положительных эффектов на экономики как развитых, так и развивающихся стран: капитал направлялся в наиболее продуктивные инвестиционные проекты, происходило распределение инвестиционных рисков и распространение новых технологий, повышение эффективности национальных финансовых систем, экспорт и импорт капитала способствовал выравниванию колебаний национального дохода (и соответственно, потребления и инвестиций). Интеграция в систему мировых рынков капитала представлялась весьма привлекательной даже для стран на довольно ранних стадиях экономического развития.

Финансовые рынки способствовали и повышению эффективности рынка труда и человеческого капитала: доступ к ним квалифицированных сотрудников способствует повышению их географической мобильности (за счет ипотеки), увеличивает эффективность поиска работы, а главное – открывается дверь в мир предпринимательства. Повышение дохода квалифицированных сотрудников приводит, в свою очередь, к повышению стимулов к накоплению человеческого капитала. Повышение степени мобильности международного капитала также ограничило такие источники государственного финансирования как высокие государственный долг, налоги и уровень инфляции – поскольку крупный дефицит бюджета свидетельствует о высоком уровне налогообложения или инфляции, капитал уходит из стран с низкой финансовой дисциплиной.

Тем не менее, указанным преимуществам интеграции рынков противостоят и значительные риски. Оказалось, что открытие национальных финансовых рынков для мирового капитала зачастую может способствовать переносу валютных кризисов и кризисов платежного баланса на третьи страны. Согласно исследованию конца 1990-х гг., 18 из 26 банковских кризисов последних двух десятилетий произошли в течение 5 лет после либерализации финансового сектора [180] . Диспропорциональный рост финансовых рынков иногда приводит к неправильному размещению ресурсов внутри реальной экономики. Кроме того, процесс либерализации оказывает отрицательное влияние на страны со слабой институциональной средой – высоким уровнем коррупции, неэффективным государственным аппаратом и неадекватным исполнением контрактов. В связи с этим часто предполагается, что странам со слабой институциональной средой следует отложить либерализацию финансового рынка до тех пор, пока они не укрепят свои институты [181] .

Степень, в которой национальная экономика может воспользоваться преимуществами свободного перемещения капитала и ограничить его риски, определяется, в первую очередь, внутренней экономической политикой. Ключевыми элементами успешной политики интеграции на макроэкономическом уровне должны быть структурные реформы, позволяющие избегать переоцененных валют и чрезмерных дефицитов торгового баланса. В микроэкономической сфере должна формироваться такая система стимулов, которая позволяла бы избегать формирования излишнего валютного долга. Во многих развивающихся странах должны быть реформированы банковский сектор и банковский надзор. Кроме того, по отношению к рынкам должна проводиться ясная и прозрачная информационная политика.

Все это может служить объяснением того, почему переход стран с плановой экономикой к рыночной модели хозяйствования или копирование экономических моделей ведущих западных стран в быстро развивающихся странах в 1990-е гг. привели к череде локальных финансовых кризисов в Юго-Восточной Азии, Мексике, Аргентине и России, влияние которых в силу эффекта «заражения» (contangion) было ощутимо и в развитых западных странах.

Возможная причинно-следственная связь между либерализацией движения капитала и возникновением финансовых кризисов вызывала широкую экономическую дискуссию о необходимости реформы мировой финансовой архитектуры еще в конце 1990-х гг. Тогда такие дискуссии велись на уровне G-20 и G-33, однако по большей части оказывались малопродуктивными. Этому способствовало и то, что от обсуждения проблем реформирования финансового сектора на протяжении длительного периода отказывались МВФ и Всемирный Банк (ВБ). Положение изменилось только с началом острой фазы общемирового финансового кризиса в 2008 г. Создание Форума финансовой стабильности и обсуждение наиболее актуальных проблем развития финансового сектора стало предметом межправительственной и надгосударственной дискуссии, что, безусловно, отражает требования времени и соответствует уровню развития мировой финансовой системы. Среди наиболее актуальных вопросов, обсуждаемых в настоящее время, выделяются следующие [182] :

– реформа банковского и страхового надзора (обеспечение достаточности капитала в рамках Basel II и Solvency II);

– реформа международных стандартов финансовой отчетности с целью увеличению информационной прозрачности;

– переосмысление роли Международного Валютного Фонда и Всемирного Банка и создание новых контрольных или совещательных органов;

– создание системы регулирования рынка производных финансовых инструментов.

Одним из наиболее далеко идущих и достаточно популярных подходов к реформе мировой финансовой архитектуры является отказ от политики либерализации мировых рынков капитала последних десятилетий и новое введение количественных или налоговых ограничений на его перемещения, по крайней мере, в развивающихся странах. Сама по себе идея введения единообразного международного налога на спот-операции на валютном рынке для снижения стимулов краткосрочно перемещать большие суммы капитала и дестабилизировать рынки была высказана в 1978 г. Джеймсом Тобином [183] .

Размер налога, по первоначальному замыслу автора, должен был составлять около 1 % от суммы сделки, однако впоследствии ставка была понижена до 0,1–0,25 %. Налогообложение валютных операций, по мысли Тобина, могло принести два результата: во-первых, стабилизировать колебания валютных курсов, возникающие из-за краткосрочных спекуляций в условиях режима плавающих валютных курсов. Во-вторых, налоговые поступления могли направляться на помощь беднейшим странам – таким образом, налог становился еще и инструментом перераспределения мирового богатства. Тем не менее, размышляя о своем детище, Тобин не считал, что маленький налог позволит разрешить большие проблемы глобальной экономики. В 1978 г. он писал: «Я не ожидаю слишком много от своего скромного предложения. Я полагаю, оно позволит национальным экономикам и правительствам восстановить некоторую часть краткосрочной автономии, которой они наслаждались до введения конвертируемости валют. Предложение не сможет и не должно помочь разрешить правительствам проводить внутреннюю политику независимо от внешних обстоятельств. Следовательно, оно не освободит крупнейшие правительства от императивной потребности более эффективно координировать политики» [184] .

Особенность налога Тобина состояла в том, что он представляет собой косвенный налог на валовый оборот, который должен уплачиваться дважды – при приобретении инвестором иностранной валюты и при ее продаже. Так, если предположить, что ставка налога составляет 0,1 %, то единовременные инвестиции в иностранные активы подорожают не менее, чем на 0,2 %. Если же инвестор будет осуществлять свои вложения ежемесячно, то удорожание составит не менее 2,4 % годовых. Таким образом, в условиях нормальной экономической конъюнктуры и низкой инфляции небольшой по величине налог Тобина теоретически способен препятствовать краткосрочным перемещениям капитала.

Тем не менее, предложения Тобина обладают рядом существенных недостатков. Во-первых, учитывая, что волатильность цен активов в периоды кризисов достигает двух– и трехзначных величин, любой разумный инвестор будет готов заплатить несколько процентов налога, чтобы спасти свои активы или осуществить высокодоходную спекуляцию. Чтобы предотвратить финансовую дестабилизацию ставка налога должна достигать внушительных величин, но это, в свою очередь, может приводить к неэффективности рынков.

Во-вторых, одновременное введение единообразного налога во всех странах мира даже в современных кризисных условиях представляется маловероятным. В результате инвесторы смогут обходить страны с налогом Тобина. Благодаря развитию финансового инжиниринга сделки с национальными активами уже давно могут осуществляться без выхода на местный рынок, например, с помощью деривативов или депозитарных расписок.

В третьих, даже если налог найдет свое применение, то, чтобы избежать искажения ценообразования на ряд финансовых активов и избыточных издержек, от него будут освобождены краткосрочное торговое финансирование, денежные переводы мигрантов, процентные платежи по долговым обязательствам и прочие операции, и перед национальными регуляторами встанет проблема идентификации потоков средств, которые должны облагаться налогом.

Неясно также, что собственно должно являться объектом налогообложения. Если облагать этим налогом лишь торговые операции с акциями и облигациями, вся торговля переместится на рынки фьючерсов и опционов. Если он распространяется на все торгуемые на бирже деривативы, то в выигрышном положении окажутся внебиржевые срочные контракты, созданные специально для того, чтобы избежать налога. В общем, налог Тобина представляет собой теоретическую конструкцию, неприменимую на практике и вряд ли способен предотвращать переоценку финансовых активов и банковские кризисы. Попытки его введения в некоторых странах в конце 1970-х гг. были достаточно быстро отвергнуты как несостоятельные. Даже сам Тобин впоследствии подверг собственные идеи сомнению, как мешающие свободному перераспределению капитала.

Тем не менее, предложения подобного рода активно выдвигаются антиглобалистами, в мире создаются целые общественные движения за внедрение налога (к примеру, Tobin Tax Initiative в США). После начала активной фазы мирового финансового кризиса в 2008 г. дискуссия о налогообложении трансграничных потоков капитала возобновилась и на уровне правительств и международных финансовых организаций. Очевидно, что в таком виде введение налога на финансовые транзакции является скорее популистской, а значит привлекательной для политиков идеей, позволяющей не только угодить тем, кто требует наказать банки за раздувание кризиса, но и с легкостью увеличить поступления в казну в условиях угрожающего большинству развитых стран бюджетного кризиса. При этом, как уже указывалось ранее, такой налог вряд ли способен достичь своей истинной цели.

Рассматривая различные варианты снижения волатильности трансграничных потоков капитала, необходимо понимать, что основной причиной начавшегося в 2007 г. мирового финансового кризиса была не чересчур активная торговля финансовыми инструментами, а чересчур активное принятие на себя рисков, связанных с ними. Относительно небольшие убытки по ипотеке subprime привели к кризису из-за невероятной закредитованности финансовых посредников, долги которых были по большей части краткосрочными.

Кризис спровоцировало схлопывание рынка репо – обеспеченных однодневных кредитов [185] . Когда финансовые посредники стали терять деньги на ипотеке subprime, краткосрочные кредиторы, опасаясь банкротства, отказались выдавать им новые ссуды. Последовательно лишаясь средств, посредники были вынуждены распродавать активы, что привело к еще более резкому падению цен. Предотвратить чрезмерное использование кредитного плеча и краткосрочных кредитов могло бы введение налога на краткосрочные заимствования.

Стимул для их значительного роста был создан комбинацией низких процентных ставок первой половины 2000-х гг. и политики инфляционного таргетирования, проводимой Федеральной Резервной Системой США (далее – ФРС США) в течение последних 30 лет. Минимальные процентные ставки и предсказуемый темп рост цен практически полностью устранили риск невозможности рефинансирования долга.

Пионером в деле введения транзакционного налога на приток краткосрочного капитала стало Чили, установившее подобные ограничения еще в ходе экономических реформ в 1990-е гг. В противовес изначальным предложениям Тобина правительство Чили предложило минимальную норму резервирования для ввозимого в страну капитала, которая на практике соответствовала ставке налога. Выраженная как постоянная процентная ставка от величины притока, она делала краткосрочные вложения более дорогими, чем долгосрочные. К аналогичным мерам в наши дни прибегают и правительства стран, столкнувшихся со значительным притоком средств из-за рубежа. Например, в октябре 2009 г. для противодействия чрезмерному притоку иностранного спекулятивного капитала и предотвращения надувания новых пузырей 2 %-ный налог для иностранцев на покупку инструментов с фиксированной доходностью и акций был восстановлен в Бразилии (до начала кризиса его ставки составляли 1,5 % и 0,38 % – в зависимости от вида сделки, однако налог был отменен после в период девальвации реала в начале кризиса).

Введение подобных ограничений поддерживается и МВФ, эксперты которого отмечают, что традиционная политика по предотвращению пузырей через укрепление валютных курсов уже не срабатывает. Среди других обсуждаемых в настоящее время предложений МВФ в сфере финансового регулирования можно выделить введение двух специальных налогов на банки – основного, зависящего размера их баланса, и дополнительного налога на прибыль и вознаграждения, превышающие норму.

Правительство России в качестве меры борьбы со спекулятивным капиталом предлагает ограничить предельный уровень процентов по валютным займам, которые можно списать на расходы, ставкой рефинансирования Центрального Банка. В настоящее время Налоговый кодекс РФ разрешает уменьшать доналоговую прибыль на проценты по рублевым кредитам в пределах ставки рефинансирования, увеличенной на 10 % для рублевых кредитов и на 15 % для валютных кредитов.

До настоящего момента эмпирические исследования не дают однозначного ответа на вопрос, как влияют налоги на потоки международного капитала и не оказывают ли они нежелательных побочных эффектов. Считается, что они не могут предотвратить спекулятивных атак на переоцененные валюты, а способны только отсрочить их. Более того, существующие эмпирические данные показывают, что введение налога на «горячий капитал» не оказывает негативного влияния на инвесторов.

Безусловно, первой реакцией на угрозу утечки капитала является рассмотрение возможности повторного введения контроля над его движением. Однако в современных условиях это становится проблематичным. Любые меры контроля могут только остановить утечку внутреннего капитала, но не привлечь иностранный капитал. Кроме того, опыт развития финансовых рынков показывает, что регулятивные ограничения, напротив, приводят к появлению новых финансовых инструментов. Примером этого может являться развитие рынка еврооблигаций.

Международный и внутрироссийский опыт показывает, что определяющее влияние на состояние финансового рынка и уровень доверия инвесторов к его институтам оказывает качество его регулирования. Общим местом в дискуссии последнего времени является необходимость усиления контроля над банковским сектором, ограничение степени саморегулируемости финансовых рынков, снижение уровня заемных средств, которым могут пользоваться финансовые институты, повышенное внимание к системным рискам. Даже такие сторонники свободных рынков как Джордж Сорос утверждают: «Необходимо признать, что ложной была сама концепция функционирования финансовых рынков, которой руководствовались, – я имею в виду идею о том, что рынки тяготеют к равновесию. Рынки тяготеют к созданию пузырей, так что регуляторы должны взять на себя ответственность не позволять этим пузырям подпитывать себя и затем лопаться» [186] .

4.4. Постсоциалистические страны [187] : новая сфера привлечения прямых иностранных инвестиций

Одним из важнейших признаков глобализации является регулярное превышение темпов роста объёмов международных прямых инвестиций над темпами роста мирового ВВП, а также значительное увеличение числа предприятий с высокой долей иностранного капитала и иностранных представительств во всём мире. В результате существенного роста международных прямых инвестиций, их доля в мировом ВВП также существенно возросла. Это относится как к миру в целом, так и к отдельным группам стран [188] .

Международные прямые инвестиции (МПИ) осуществляются преимущественно транснациональными корпорациями (ТНК). В конце 1990-х гг. было около 65 тыс. ТНК и около 850 тыс. их дочерних филиалов [189] . Более 90 % МПИ осуществляются фирмами из развитых стран Западной Европы, а также США и Японии. С другой стороны, эти же страны одновременно являются наиболее привлекательными для иностранных инвестиций. Данный факт объясняется тем, что большинство ТНК расположено именно в развитых индустриальных странах. Привлекательность развитых индустриальных стран для прямых инвестиционных вложений определяется такими факторами, как высокая покупательная способность населения, развитая инфраструктура, а также относительно стабильные экономическая и финансовая ситуации.

В первой половине 1990-х гг. инвестиционные режимы многих стран были подвержены значительным изменениям. Большинство этих изменений были направлены на создание благоприятных условий для инвестиционных вложений. Помимо поправок были также заключены многочисленные двусторонние и многосторонние соглашения, стимулирующие МПИ. Наряду с традиционными регионами в последние годы ПИИ все больше направляются и в развивающиеся страны. Особо следует отметить рост ПИИ в страны Латинской Америки и Юго-Восточной Азии. Характерен в этом смысле тот факт, что большие объёмы ПИИ в 1980-1990-е гг. были направлены в Китай, который в настоящее время по объёму привлекаемых ПИИ занимает второе место в мире (после США).

Страны Восточной Европы, а также страны СНГ до начала 1990-х гг. фактически не рассматривались как потенциальные объекты для осуществления ПИИ. Однако в последние годы интерес к этим странам со стороны иностранных инвесторов существенно возрос, хотя в мировой географической структуре эти страны занимают всё ещё довольно скромное место.

Феномен МПИ составляет предмет многочисленных фундаментальных и эмпирических исследований. В экономической литературе известно более 40 концепций, объясняющих это явление. Различают микро-, мезо– и макроэкономические теории [190] . Микроэкономические концепции рассматривают инвестиционную деятельность с точки зрения интересов отдельного предприятия. На мезоуровне изучаются инвестиционные мотивы в отдельных странах и регионах, возникающие преимущественно в условиях олигополистической конкуренции. Наконец, на макроуровне речь идёт о влиянии факторов, действующих в рамках национальной экономики, на инвестиционные решения предпринимателей, а также о значении МПИ для развития национальных экономик [191] . Данные концепции носят общий характер и не объясняют феномена стремительного распространения МПИ в последние десятилетия.

В то же время становление глобального хозяйственного миропорядка обусловливает специфику международной инвестиционной деятельности для многих фирм. Речь идёт, в первую очередь, о следующих факторах:

1. Обострение международной конкуренции вынуждает многие предприятия всё больше искать возможности выхода на зарубежные рынки. При этом использование только какого-либо одного инструмента (например, экспорта) уже не представляется целесообразным. Одним из способов является открытие филиалов за рубежом. Этот метод помогает изучить состояние того или иного национального рынка "изнутри". Этому благоприятствует то обстоятельство, что в последние десятилетия многие страны совершенствуют своё законодательство в направлении создания более благоприятных условий для иностранных инвесторов.

2. Острота международной конкуренции на современном этапе вынуждает многие фирмы постоянно искать возможности снижения издержек. Этим объясняется постоянное перемещение отдельных производственных операций в те регионы, где расходы на оплату труда существенно меньше, нежели в стране, где находится материнская компания. Поиск всё более и более дешёвой рабочей силы становится в условиях глобализации существенным фактором, определяющим географию распространения МПИ.

3. Особая проблема, которая также не рассматривается в традиционных концепциях МПИ, связана с направлением прямых инвестиций в постсоциалистические страны. Как уже отмечалось, с конца 1980-х гг. постсоциалистические страны переживают трансформационную стадию, которая включает глобальную (внешнюю) составляющую. При плановой экономике в связи с доминантой государственной собственности прямые инвестиции в эти страны практически не направлялись. Соответственно, постсоциалистические страны в ходе рыночных реформ, прежде всего, должны были создать законодательную базу для привлечения инвестиций и решить проблему привлекательности национальной экономики для иностранных инвесторов.

С конца 1980-х гг. у иностранных фирм появилась новая сфера возможных инвестиционных вложений. По мере развития трансформационных процессов отдельные предприятия и целые отрасли в данном регионе могут представлять интерес для реализации международных инвестиционных проектов. Несмотря на то, что постсоциалистические страны по-прежнему занимают довольно скромное место в сфере привлечения ПИИ, данный интерес всё более и более возрастает. Опыт привлечения ПИИ в постсоциалистические страны явился предметом многочисленных теоретических и эмпирических исследований.

Так, Д. Хеш отмечает, что направлять ПИИ в постсоциалистические страны целесообразно только при соблюдении двух условий: трансферте ресурсов и сохранении инвестором контроля за ресурсами [192] . Трансферт ресурсов осуществляется либо в форме перемещения производства в целевой регион, либо в форме создания сетевых связей для обслуживания новых рынков. Перемещение производства оправдывает себя тогда, когда в целевом рынке достигается снижение издержек. В свою очередь перемещение производства связано с открытием новых рынков. Для обслуживания этих рынков зачастую необходимо создание сетевых связей. Как известно, при осуществлении ПИИ контроль за вложенными средствами остается в руках инвестора. Такой контроль целесообразен при допущении несовершенства рынка. Например, если в целевом регионе не развит финансовый рынок, то использование ПИИ имеет явное преимущество перед другими способами внедрения на иностранные рынки. Регион ЦВЕ находится в географическом плане близко от Западной Европы, в которой расположены многие потенциальные инвесторы. Поэтому при перемещении производства появляется возможность экономии на транспортные расходы. Кроме того, в странах ЦВЕ относительно низкий уровень расходов на оплату труда. Иностранные инвесторы также заинтересованы в том, чтобы сохранить контроль за управлением предприятием, в которое они вложили свои средства. В такой ситуации иностранные инвесторы могут создать собственную систему мотивации на предприятии и повысить эффективность его работы [193] .

Говоря о значении ПИИ для развития экономики постсоциалистических стран, необходимо отметить следующие особенности:

1. В период существования плановой экономики решения об инвестиционных вложениях принимались исключительно государственными органами. С первых лет рыночных преобразований инвестиционная активность государства резко сократилась и была, фактически, сведена к нулю. В этих условиях объективно возникает инвестиционный голод, который предполагает потребность в иностранных инвестициях.

2. В период существования плановой экономики отсутствовали конкурентные механизмы. Внутренний спрос был ограничен государственным планированием. Отчетливо наметились тенденции неконкурентоспособности экономики постсоциалистических стран и недостаточности внутреннего спроса. Поэтому возможности развития конкурентной среды в результате открытия филиалов иностранных компаний и роста внутреннего спроса за счёт создания новых рабочих мест следует рассматривать как существенный фактор экономической динамики в постсоциалистических странах.

Обобщая некоторые аспекты, содержащиеся в изложенных выше концептуальных подходах к объяснению феномена ПИИ, следует предположить, что иностранные инвестиции должны привести в странах-реципиентах к ряду позитивных эффектов, так как:

а) ПИИ способствуют обновлению физического капитала за счёт трансферта современных технологий, а также ведут к созданию новых рабочих мест. В результате создаются предпосылки для роста отечественного спроса и, опосредованно, для экономического роста в целом;

б) ПИИ ведут к обострению конкуренции на внутренних рынках стран-реципиентов. Осуществляемый трансферт новейших технологий и международных инноваций даёт фирмам с прямыми иностранными инвестиционными вложениями конкурентные преимущества по сравнению с прочими отечественными фирмами. Обострение конкуренции создаёт новые стимулы для поиска возможностей повышения эффективности производства;

в) трансферт новейших технологий в ходе вложения ПИИ создаёт предпосылки для повышения производительности труда в соответствующих фирмах;

г) ПИИ оказывают позитивное воздействие не только на экономику тех фирм, в которые они направляются, но и других предприятий в странах-реципиентах. Данное воздействие обусловливается, так называемыми, передаточными эффектами (эффекты spill – over). Эти эффекты проявляются в том, что обострение конкуренции на внутреннем рынке страны-реципиента, создаёт стимул к повышению эффективности производства у всех участников рынка. Уход с рынка неконкурентоспособных фирм ведёт к перераспределению ресурсов в пользу наиболее эффективно работающих предприятий. Передаточные эффекты проявляются также и в процессе обучения персонала. Одновременно с внедрением ПИИ западные фирмы осуществляют различные образовательные программы для будущих руководителей и сотрудников своих представительств. Лица, работающие в представительствах западных фирм, имеют возможность перенять производственный и управленческий опыт своих зарубежных коллег. В дальнейшем они передают этот опыт, переходя в другие фирмы (в том числе, и без участия иностранного капитала) или открывая свои предприятия. Наконец, "передаточные эффекты " проявляются за счёт того, что в результате использования ПИИ возникает дополнительный спрос на промежуточные продукты (сырьё, материалы, комплектующие и т. д.), поставляемые отечественными предприятиями без участия иностранного капитала, и эти предприятия получают новые возможности для своего развития.

Принципиально подобные эффекты возможны не только в постсоциалистических странах, но и в мире в целом. Поэтому мы предполагаем, что глобализационным преимуществом обладает национальная экономика привлекательная для иностранных инвесторов. В таких странах обозначенные позитивные эффекты проявляются настолько отчётливо, что оказывают реальное воздействие на экономический рост и динамику общественного благосостояния населения. В странах, относительно непривлекательных для иностранных инвесторов, подобные положительные эффекты проявляются слабо и не играют существенной роли в сфере экономического развития страны. Подобную ситуацию можно охарактеризовать как глобализационный дефицит.

Высказанная нами гипотеза носит общий характер. В то же время своеобразие экономики постсоциалистических стран придаёт проблеме привлечения ПИИ особое значение. Фактически на этапе перехода к рынку необходимо вновь создавать законодательную базу. При этом перед иностранными инвесторами возникает проблема вложения средств в экономику, в которой долгое время рыночной конкуренции не существовало. Отсутствовала также и необходимость решать такие задачи, как завоевание новых рынков сбыта, мотивация сотрудников, эффективное использование финансовых средств и т. д. В отличие от тех государств, в которых позитивные эффекты от привлечения ПИИ усиливают существующие тенденции, в постсоциалистических странах они призваны, в первую очередь, способствовать становлению рыночных инструментов управления.

Сам факт того, что трансформационные процессы в постсоциалистических странах происходят в условиях глобализации (один из основных признаков глобализации – стремительное распространение иностранных вложений в экономику других государств) можно трактовать как историкоэкономический шанс постсоциалистических стран. Привлечение инвестиций должно ускорить становление рыночной экономики. Однако следует помнить, что западные фирмы имеют множество альтернативных возможностей для вложения своих средств. В этих условиях шансы постсоциалистических стран во многом определяются, во-первых, возможностью привлечения ПИИ (то есть создание условий, при которых иностранные инвесторы не откажутся от инвестиционных проектов в пользу других регионов) и, во-вторых, возможностью извлечения реальной выгоды иностранными инвесторами от потенциально позитивных эффектов, получаемых в результате ПИИ.

Как уже отмечалось, на сегодняшний день позиция постсоциалистических стран на мировом рынке ПИИ является довольно скромной, то есть многие крупнейшие инвесторы всего мира не рассматривают предприятия на территории постсоциалистических стран как наиболее привлекательные объекты своих вложений. Это связано с наличием факторов риска, которые, несмотря на общие тенденции, имеют свою специфику для каждой страны (рис. 4.5 – пример для России).

Рис. 4.5. Факторы риска для иностранных инвесторов, вкладывающих средства в экономику России

Таблица 4.2. Резервы повышения привлекательности России в сфере привлечения ПИИ

Перечисленные факторы имеют специфическую российскую природу и не столь актуальны, например, для стран Центральной и Восточной Европы (ЦВЕ). Активность иностранных инвесторов в странах ЦВЕ значительно выше по сравнению с Россией, что легко объясняется географической близостью Западно-Европейского региона, где расположено много потенциальных инвесторов. Кроме того, большинство стран ЦВЕ (Чехия, Польша, Словакия, Венгрия, Словения, Болгария, Румыния, Литва, Латвия, Эстония) стали членами ЕС, что позитивно сказалось на их инвестиционном климате.

Таким образом, одна из важнейших задач российской экономики в условиях глобализации состоит в привлечении ПИИ. Именно привлечение ПИИ можно рассматривать как инструмент модернизации производственных мощностей, что повысит уровень международной конкурентоспособности российских предприятий. По нашему мнению, важнейшими мероприятиями в рамках экономической политики государства, направленными на повышение привлекательности российской экономики для ПИИ являются совершенствование правовых основ иностранной инвестиционной деятельности; налоговая реформа; достижение финансовой стабильности; реформа образовательной системы; предоставление институциональных гарантий иностранным инвесторам. Предполагаемый эффект от проведения подобных мероприятий представлен в табл. 4.2.

4.5. Африка как арена столкновения экономических интересов: опыт, современное состояние и перспективы в посткризисном мире

Африканский континент, начиная со средних веков, становится местом столкновения экономических интересов мировых держав.

Африка издавна притягивала европейцев: ещё до открытия огромных запасов полезных ископаемых «чёрный континент» был источником специй, слоновой кости и других малодоступных ценностей. После арабского завоевания Северной Африки в VII веке европейцы оказались отрезанными от глубинных областей континента, получая только информацию от арабских путешественников и торговцев. Так, Мухамед ибн-Муса аль-Хорезми в первой половине IX века описал все известные арабам города и страны Африки; Аль-Бируни в начале XI века поведал о занятиях африканцев, состоянии торговли, рассказал о добыче золота и сборе жемчуга. В XV веке отмечены первые попытки европейских проникновений в Африку: генуэзские купцы в это время бывали в Марокко, откуда начинался торговый путь в долину Нигера; с 1415 года отмечено постепенное движение португальцев на юг вдоль Атлантического побережья материка. Торговля золотом и пряностями была основной целью европейцев на Африканском континенте: подсчёту выгод и убытков при ведении торговых операций с африканским населением посвящён ряд дошедших до наших дней записей европейских купцов (Г. Зурара, А. Ка да Мосто).

Особую страницу в европейской экспансии на африканском континенте в доколониальный период, несомненно, представляет работорговля. Зарождение работорговли относится к временам, не сохранившимся в письменной истории; устные предания, записанные много позже, уже упоминают о её существовании. Так, древнейшие источники Египта свидетельствуют, что рабство, а с ним и торговля рабами, составляли заметную, если не определяющую часть экономики североафриканских государств древности. В средние века в Западную Европу рабы из Африки стали вывозиться, прежде всего, португальцами (в середине XV века), а с начала XVI века испанцы начали доставлять их в Вест-Индию, а португальцы – в Бразилию.

В 1452 году Папа Римский Николай V своей буллой санкционировал захват португальцами африканских земель и обращение их жителей в рабство. В течение XVI–XVII веков торговля рабами составляла королевскую привилегию, передававшуюся частным лицам большей частью как монополия, с обязательством доставить в заокеанские колонии определённое количество рабов в определённое время. В 1510 году первые 250 африканцев с побережья Гвинейского залива были доставлены на золотые рудники Эспаньолы [194] . Вывоз рабов из Африки, их продажа в Южной Америке, покупка на вырученные деньги сахара и других сырьевых товаров, с целью их торгового обмена на ром и другие товары, производимые в североамериканских колониях, и затем окончательная перевозка экспортных товаров из Северной Америки в Европу оказалась очень прибыльным делом. Такая схема была названа «Торговлей по золотому треугольнику»: цена любого товара (будь то рабы, ром или сахар) на каждом звене этой торговой цепи после перевозки возрастала в несколько десятков раз, не только покрывая торговые издержки, но и обеспечивая обогащение торговцам.

В североамериканские колонии англичане впервые завезли африканских рабов в 1620 году, причём английское правительство навязало их колониям, введя монополию. Постепенно развилась целая система «негроторговли». Всего в британские колонии в Северной Америке, и позднее в США, было доставлено около 13 миллионов рабов из Африки, но на каждого живого раба приходилось по 3–4 погибших во время «охоты на людей» и их транспортировки.

Подъём торговли африканскими рабами произошёл с основанием больших торговых компаний в Нидерландах, Франции и Англии (1621–1631 годы), получивших привилегии на вывоз рабов из Западной Африки, на пространстве от Тропика Рака до мыса Доброй Надежды. В 1650 году в Африке проживало около 100 млн человек (примерно 18 % населения планеты). Работорговля, физическое истребление и нещадная эксплуатация коренного населения существенно изменили демографическую ситуацию: в 1800 году население Африки сократилось до 90 млн человек (около 7,5 % населения Земли) [195] .

XVIII–XIX вв. открыли новую страницу усиления европейского влияния на африканском континенте. После потери Англией и Францией основных североамериканских колоний их взоры устремились в Африку. Так, в 1788 году в Лондоне была учреждена «Африканская ассоциация», основной целью которой стало создание условий для развития торговых отношений Великобритании. Первая британская колония в Африке была основана в 1787 году: на территории Сьерра-Леоне начала действовать компания, уполномоченная принимать бывших рабов и заключившая с местным вождём договор о продаже участков побережья [196] . После запрета работорговли в 1807 году британцы взяли под свой контроль все торговые операции на юге и западе Африки: для благоприятного ведения торговли и ограничения французского влияния они приобретали у местных вождей небольшие территории («уступленные мили»), например, участки земли в устье реки Гамбия.

В Южной Африке в 1652 году голландцы основали Капскую колонию. В конце XVIII века население колонии насчитывало более 60 тысяч человек, треть из которых были европейцы; Капская колония была стратегическим объектом на пути в Индию. В 1795 году англичане заняли мыс Доброй Надежды, завершив тем самым эпоху голландского господства в данном регионе и заложив основы британского колониального владычества на юге континента. Впоследствии потомки голландских переселенцев (буры) основали в 1850-е годы собственные государства – Трансвааль и Оранжевую республику, основу экономики которых составляли разведение крупного рогатого скота и овец, выпуск вина, экспорт шерсти и страусовых перьев; эти территории, богатые золотом и алмазами, также пали в ходе англо-бурской войны 1899–1902 годов.

Именно наличие запасов золота и алмазов предопределило ускоренное развитие Южной Африки: как отмечают А.Б. Давидсон и И.И.Филатова, «слухи об алмазах молниеносно распространились по всему свету, и уже в 1870–1871 годах начался наплыв искателей наживы и приключений из разных стран, прежде всего англосаксонских…» [197] . В период алмазно-золотого бума капитал меньше чем за 20 лет прошел в Южной Африке цикл развития от преобладания мелких старателей до монополистического объединения – одного из первых в истории мирового капиталистического хозяйства. Южноафриканские промышленники имели тесные связи с лондонским Сити и международным капиталом; приток капиталов в Южную Африку, особенно из Великобритании, оказался очень бурным. Только в 1889 году в промышленность здесь было вложено 12 млн фунтов стерлингов [198] . Несомненно, захват южноафриканских земель укрепил британское колониальное господство в Африке как политически, так и экономически: Великобритания взяла под контроль не только горнодобывающую промышленность региона, приносившую огромные прибыли, но и овладела ключевыми портами на пути из Атлантики в Индийский океан.

В начале 1870-х годов колониальные владения составляли лишь несколько процентов территории африканского материка, но уже к началу XX века он был поделён почти полностью: после англо-бурской войны 1899–1902 годов в тропической и южной Африке суверенными считались два государства: Эфиопия, сумевшая разгромить в 1896 году итальянскую армию, отправленную для её завоевания, и Либерия, основанная чернокожими выходцами из Северной Америки; остальная территория Африканского континента входила в состав европейских колониальных империй. Европейская колонизация африканских территорий в XIX веке имела под собой преимущественно экономическую почву: ограниченность природных и людских ресурсов Великобритании, Франции, Бельгии, Испании, Португалии, Италии и Германии привела их к необходимости захвата колоний. К концу XIX века Африка оказалась разделённой на владения нескольких европейских держав.

В конце XIX – начале XX веков в Южной и Юго-Западной Африке европейская колониальная политика реализовывалась с помощью ряда компаний, получавших от правительств стран-метрополий особые права. В частности, так называемая «Южно-Африканская Компания» (South Africa Company) могла не только захватывать новые земли и использовать их по своему усмотрению, но и занималась налогообложением. Один из основных функционеров компании – С. Родс – крупный финансист и инициатор английской колониальной экспансии в Южной Африке – захватил Родезию (названную в его честь) и обеспечил беспрецедентную собираемость налогов за счёт жёсткой эксплуатации вождей, местных чиновников и ростовщиков. Imperial British East Africa Co получила право эмиссии монет в Британской Восточной Африке (Кения, Уганда, Британское Сомали).

Особое значение для ужесточения столкновений европейских держав в Африке стало открытие огромных запасов полезных ископаемых. Создававшаяся промышленность была в большей степени рассчитана на экспорт и имела стремительные темпы развития: в Бельгийском Конго, например, добыча меди с 1913 по 1937 год возросла более чем в 20 раз; к 1937 году Африка занимала в капиталистическом мире внушительное место по производству минерального сырья: на нее приходилось 97 % всех добываемых алмазов, 92 % кобальта, более 40 % золота, хромитов, литиевых минералов, марганцевой руды, фосфоритов и более трети всего мирового производства платины [199] .

Другим важным аспектом европеизации и колониального господства в Африке стало развитие сельского хозяйства. Вовлечение континента в международные экономические отношения в качестве источника сырья и рынка сбыта продукции изменило судьбу традиционных форм хозяйствования, прежде всего, земледелия, на смену которому пришли плантационное хозяйство и выращивание монокультур, определяющих экономическую специализацию отдельных стран (кофе, какао-бобы, бананы, арахис, пряности и т. п.) [200] . В Западной, Центральной и Восточной Африке экспортная сельхозпродукция производилась в основном в хозяйствах самих африканцев – европейское плантационное производство там не привилось из-за неблагоприятных для европейцев климатических условий. Экспортная сельхозпродукция производилась также на фермах, принадлежащих европейцам, в Южной Африке, Южной Родезии, Кении, Юго-Западной Африке.

После окончания I Мировой войны колониальное освоение Африки ускорилось, при этом африканские территории постепенно превращались в аграрно-сырьевые придатки европейских держав, сельское хозяйство, в основном, было переориентировано на экспорт. Кроме того, в 1920-1930-е годы существенно изменился состав сельскохозяйственных культур, выращиваемых африканцами, серьёзный рост отмечен в производстве экспортных культур: кофе – в 11 раз, чая – в 10 раз, какао-бобов – в 6 раз, арахиса более чем в 4 раза, табака – в 3 раза и т. д. Европейские страны начали активно эксплуатировать сельскохозяйственные ресурсы африканских стран, формировать плантационное хозяйство масличных пальм, кофе, какао, лекарственных трав и пряностей, тем самым способствуя перемещению трудовых ресурсов в регионе. Выращивание и экспорт сельхозкультур в колониях позволило европейским державам с ещё большей силой ужесточить конкурентное противостояние на мировых рынках сельскохозяйственного сырья.

Особо следует отметить, что вплоть до 1960-х годов две ведущие мировые державы – США и СССР – практически не проявляли интереса к Африканскому континенту: их экономическое влияние там было незначительным. Однако ситуация изменилась с крушением колониальной системы: если раньше Африка была разделена на сферы экономического влияния европейских держав, то обретение независимости странами континента усилило проникновение американского капитала, а также привлекло Советский Союз.

Для СССР, в первую очередь, имела значение идеологическая экспансия, зачастую в ущерб экономическим интересам. С конца 1950-х годов в марксистско-ленинской теории всё большее внимание уделялось разработке концепции «некапиталистического развития» и «социалистической ориентации». Эти идеи были горячо поддержаны многими лидерами африканских государств: первые шаги в таком направлении сделали правительства Ганы и Гвинеи, позднее на этот путь встали Танзания, Конго, а с середины 1970-х годов – Эфиопия, Ангола и Мозамбик. Сотрудничество с африканскими странами не ограничивалось торговыми операциями. СССР оказывал всемерную поддержку в создании национальной промышленности, подготовке национальных кадров, военно-технической сфере. При этом к 1990 году общая сумма долга стран Африки перед СССР достигла 13936,6 млн инвалютных рублей, из которых на военные поставки приходилось 12347 млн, а на экономическую помощь – 1589,6 млн инвалютных рублей. Что же касается стран «социалистической ориентации», то на их долю приходилось 9335 млн инвалютных рублей (67 % от общей суммы). В числе основных заёмщиков оказались Алжир, Ливия (12 %), Ангола, Мозамбик, Эфиопия (22 %) [201] .

Как правило, в странах, выбравших некапиталистический путь развития, ситуация складывалась напряженно, происходили кровопролитные гражданские войны; однако ряд самых основных трудностей был примерно один и тот же, что и в государствах, согласившихся с неизбежностью капиталистического пути. Это проблемы экономического характера; большинство африканских стран после провозглашения независимости оказалось в числе беднейших стран мира, не способных без внешней финансовой помощи обеспечить нормальное функционирование национальной хозяйственной системы. Экономическая отсталость африканских государств позволила бывшим европейским метрополиям (прежде всего, Франции, Бельгии и Великобритании) сохранить экономическое влияние во многих странах континента, хозяйственные системы которых на протяжении десятилетий срастались с европейским капиталом. На наш взгляд, здесь можно говорить лишь о трансформации отношений: экономическое господство европейских держав в Африке из прямого колониального владения преобразовалось в сохранение сфер экономического влияния в формально независимых государствах.

Начало 1990-х годов ознаменовалось серьёзными изменениями в экономике африканских стран. Во-первых, распад СССР и отказ от экспансии марксистско-ленинской идеологии в странах «третьего мира» был связан и с прекращением военно-технической помощи Советского Союза развивающимся странам, что повлекло повсеместное сворачивание экономического сотрудничества, разрушение сложившихся в последние десятилетия торговых связей, серьёзное сокращение программ подготовки национальных кадров в советских вузах. Кроме того, окончание «холодной войны» стало основой прекращения блокового противостояния и борьбы за сферы влияния, в том числе на Африканском континенте.

Конец XX века стал периодом полного ухода России с африканской экономической арены, чем не преминули воспользоваться растущие мировые державы – Китай, Саудовская Аравия, Япония, Канада, Австралия. Указанные страны стремительно наращивают экономические связи на африканском континенте, вкладывают инвестиции, развивают промышленность, формируют рынки сбыта для своей продукции. Для России в условиях нарастания экономической глобализации возникает необходимость восстановления утраченных позиций и сфер влияния в Африке. При этом возможно, с одной стороны, погашение части долга сырьевыми товарами африканских стран (пищевыми продуктами тропического земледелия, масличными культурами, товарами переработки сельскохозяйственного сырья и продукцией горнодобывающих предприятий).

С другой стороны, африканский континент представляет собой сосредоточение колоссального экономического потенциала, связанного с огромными запасами полезных ископаемых, наличием трудовых ресурсов, возможностью развития и наращивания объёмов выпуска сельскохозяйственной продукции, рыбного и морского хозяйства, лесной промышленности, перспективами расширения рынков сбыта для российской продукции с высокой добавленной стоимостью (металлургия, химическая промышленность, машиностроение, энергетика и т. д.). Всё это повышает инвестиционную привлекательность ряда африканских государств, что должно быть оценено российским бизнесом и поддержано государством.