Коридор

2

Толя Кошелкин вскакивает с батареи‚ бежит вниз‚ к секретарше: не звонил ли кто по городскому телефону‚ не просил ли что передать. Секретарша у начальника злющая‚ вредная‚ своенравная: дай такой власть‚ она до конца насладится. Вот она и наслаждается‚ и командует‚ и измывается как хочет и над кем хочет. Перед ней больше‚ чем перед начальником‚ заискивают. Начальник может сделать одну крупную пакость‚ секретарша – тысячу мелких. Ребята заранее сговорились‚ жребий бросили‚ наметили жертву‚ кому за ней ухаживать‚ кому соблазнять‚ цветы дарить‚ конфетами кормить‚ интимные слова на ушко нашептывать‚ чтобы смилостивилась‚ оттаяла‚ звала к телефону милого друга. Выпал жребий Толе Кошелкину. Сколько он сил положил‚ сколько нервов‚ пока убедил ее в нежных и бескорыстных чувствах‚ – подсчитать невозможно. Секретарша – женщина недоверчивая‚ подозрительная‚ в критических летах‚ привыкшая на своем посту к мужскому обману: такую разве проймешь? "Я понял всё‚ – в нужный момент с надрывом сказал Толя. – Я был не нужен". Тем ее и взял. И всё из-за проклятого телефона. Не захочет – не позовет. Не разрешит – не позвонишь. А что? Телефон служебный. Частные разговоры в рабочее время не допускаются.

Толя Кошелкин возвращается сразу‚ мгновенно‚ через две ступеньки. Этот зараза-кадровик‚ бесчувственная душа‚ – за что ему только деньги платят! – неужто не понимает‚ как им важен его звонок? Мог бы войти в положение‚ мог бы понять среди своих анкет‚ что они не фотографии размером шесть на девять‚ а люди‚ живые люди: ущипни – синяк‚ уколи – кровь‚ у которых решается судьба‚ будущее‚ перемена положения. Курить больше нет сил‚ дым закручивается спиралями‚ в горле будто рашпилем провели‚ сухость одна и кашель...

– Ну‚ мужики... – сипит Толя в холодной ярости. – Дело чести!

Нос у Толи заострился‚ щеки ввалились: вступил человек на гибельный путь и не сойдет с него теперь до конца. И это так. Можно заранее попрощаться с Толей Кошелкиным. Потому что были уже случаи. Потому что за эти годы Толя Кошелкин погибал неоднократно‚ и всякий раз – весело‚ убедительно и несолидно.

Впервые это случилось на сцене институтского клуба‚ при переполненном зале. Толя Кошелкин изображал тупого студента на лабораторных работах по электротехнике‚ и этот самый студент своими неумелыми действиями производил короткое замыкание. Гас свет‚ артисты раскидывались по сцене в живописных позах‚ свет загорался снова‚ и зрители вяло аплодировали нехитрой авторской выдумке. И тогда Толя Кошелкин‚ который любое дело доводил до конца‚ – если он‚ конечно‚ за это дело брался‚ – решил устроить на сцене настоящее короткое замыкание. Он приготовил заранее два голых провода‚ включил в сеть и замкнул в нужный момент. Брызнули искры‚ охнул зал. Свет погас и зажегся снова.

Тупой студент умирал. Он умирал по-настоящему‚ убедительно и достоверно‚ и ни один народный артист не сделал бы этого лучше‚ и даже Константин Сергеевич Станиславский со своей знаменитой системой не смог бы к нему придраться. Его трясло‚ его било и колотило об пол‚ ломало и корежило‚ а зрители топали от восторга ногами‚ зрители орали и бесновались‚ и кричали "Бис!" Хохотал зал‚ хохотали артисты на сцене‚ хохотал за кулисами счастливый автор. Дали занавес‚ но тупой студент продолжал умирать на пыльных досках. Только тут почуяли неладное и ногой вышибли провод из его рук.

Пока его откачивали‚ ребята быстренько прикинули силу тока‚ и когда Толя очнулся‚ радостно ему сообщили‚ что по всем правилам электротехники его должно было убить‚ почему не убило – непонятно‚ и теперь всем своим существованием он‚ Толя Кошелкин‚ бросает вызов всемирно известному закону Ома.

Второй раз он умирал под парашютом после прыжка с аэростата. Как только повесили объявление о приеме‚ он уже знал‚ что запишется‚ прыгнет и случится несчастье. А какое несчастье может случиться? Не раскроется парашют? Он раскрылся. Запутаются стропы? Не запутались. Сядет на высоковольтную линию? Не сел. Повиснет на дереве? Не повис. Опустится в воду? Не опустился.

Он прыгнул с аэростата и сразу же начал дергать за стропы‚ управляя полетом‚ – какой смысл лететь просто так‚ мешком? – и от этого дерганья его понесло куда-то вбок и принесло на пасеку. Он повалил ногами улей‚ вместе с ульем накрылся парашютом‚ и озверевшие от ужаса пчелы отомстили ему за всё. "В таких случаях‚ – объяснил потом пасечник‚ – первым делом затыкают лётку". Можно подумать‚ что где-то еще бывали такие случаи.

Когда его отбили от пчел и увезли в больницу‚ пасечник сообщил любопытствующим‚ что пчелы должны были зажалить его до смерти‚ – лошадь‚ и ту зажаливают‚ – почему не зажалили, ему не совсем понятно‚ но раз уж он выжил‚ то теперь до ста лет ревматизма не будет. Весь клуб ржал от восторга‚ разглядывая его опухшую физиономию‚ а он до сих пор бледнеет от одного запаха меда.

В третий раз он умирал посреди праздничного стола‚ на винегрете‚ огурцах и селедке с луком. Сюда‚ на этот стол‚ его занесла скользкая мостовая и очередное увлечение мотоциклом. Его "ИЖ"‚ поскользнувшись на повороте‚ – а повороты он всегда проходил на скорости‚ иначе зачем мотоцикл и зачем повороты? – высадил с маху обе оконные рамы и вместе со своим седоком рухнул в полуподвал‚ прямо на свадебный стол‚ где в этот самый момент отдавали замуж единственную горячо любимую дочку. Хозяин дома обезумел: дело было зимой‚ хозяин рванулся к топору‚ чтобы зарубить эту гадину‚ этого частного владельца‚ который вместе со своим паршивым мотоциклом нахально развалился на его богатом столе‚ но убивать не было необходимости. Он лежал убитый на остатках колбасы‚ картошки и домашних малосольных огурчиков‚ а рядом‚ как верный конь‚ теплым боком привалился к нему "ИЖ"‚ в моторе что-то постукивало‚ колесо крутилось‚ из выхлопной трубы на дорогих гостей шел отработанный газ.

Его увезли на "Скорой помощи"‚ – мотоцикл хозяин дома оставил под залог‚ – и санитары от хохота вываливались из машины. Врачи не могли его осматривать‚ сестры – перевязывать‚ нянечки – ухаживать: от смеха у них тряслись руки. "Вряд ли выживет"‚ – решил после осмотра главный врач и неожиданно для самого себя глупо захихикал.

При выписке ему сообщили‚ что жив он остался случайно‚ по всем правилам медицины его должно было убить‚ а почему не убило – никто не понимает: рамы были дубовые‚ крепкие‚ старые‚ – теперь таких не делают‚ – да еще на окне стояла железная решетка‚ чтобы в комнату не залезли воры.

Толя Кошелкин в своей короткой жизни умирал неоднократно‚ а в промежутке сколько еще было увлечений‚ которые тоже оканчивались печально‚ но без смертельного исхода. А в перерывах между увлечениями он отсыпается‚ отъедается‚ наливаются щеки‚ нос пухнет картошкой. Тихий‚ благодушный человек. И всё-то ему неохота‚ всё-то ему лень... Сидит‚ мурлычет песенки. "Как за Камой‚ за рекой‚ потерял я свой покой..." – "Толя‚ – позовут‚ – а Толя... Пошли‚ погуляем". – "Меня не любишь‚ – отвечает Толя, глядя ленивым кошачьим глазом‚ – но люблю я. Так берегись..." – "Чего беречься?" – спросит непосвященный. "Любви моей". И опять сидит‚ опять мурлычет. "Возле города Тагил я Марусю полюбил..." Вдруг – клюнуло. И всё. И конец. Щеки вваливаются‚ нос заостряется. Человек встает с места и добровольно идет к своей неминучей гибели.

На тихого Бог нашлет‚ а резвый сам наскочит.

3

– Мужики! – вскакивает Толя. – На тысячу двести пойдем?

Молчат мужики. Не привыкли мужики говорить о деньгах. Им‚ мужикам‚ стыдно. Их так воспитали.

– Пойдем или как?

– Тысяча пятьсот – оно‚ конечно‚ больше‚ – дипломатично сообщает Саша Терновский. – И значительно.

– Значит, не пойдем.

– Куда ты торопишься? – морщится Саша. – Дай нам поколебаться.

– Ты молчи. Ты у нас интеллигент.

– Да‚ – гордо соглашается Саша. – Я у вас интеллигент.

Саша Терновский – интеллигент. У него маленькое‚ от скул к носу заостренное лицо‚ мелкие‚ близко посаженные глаза‚ – когда пьет чай‚ оба глаза в чашку смотрят‚ – смазанные, будто не в фокусе‚ черты лица‚ и никакими ухищрениями он‚ искусный фотограф‚ не может добиться четкости на собственных портретах. Вроде бы‚ всё есть – и нос‚ и рот‚ и глаза‚ но чуть-чуть размыто: так и хочется лишний раз навести на резкость. Саша Терновский не любит свое лицо.

Он с детства увлекается фотографией‚ в кладовке при кухне оборудована у него лаборатория‚ и все ее стены‚ как обоями‚ от пола до потолка сплошь заклеены снимками, один и тот же его портрет‚ не в фокусе‚ размноженный в сотнях экземпляров‚ а поверху‚ бордюром‚ нацарапано тушью‚ с подтеками: "Где вы купили такое лицо?" И посреди одинаково насупленных физиономий – узкий‚ вертикальный снимок Саши Терновского во весь рост‚ на пляже‚ в цветных сатиновых плавках‚ которые пошила мама: детские‚ неразвитые плечи‚ широкий таз‚ тонкие ноги‚ сутулая спина‚ как постоянное напоминание о самом себе‚ чтобы не забывал‚ смирял гордыню‚ философски относился к неудачам в личной жизни.

Саша Терновский пишет мрачные стихи про разбитую жизнь‚ несбыточные надежды‚ могильный тлен и хлад, и читает их всем‚ кто пожелает слушать‚ повергая в недоумение инженерно-технический состав серийно-конструкторского бюро машиностроительного завода. "Как приятно в ночной тиши пить остатки своей души..." Однажды он чуть было не женился на поэтессе – тоненькой девочке с большими глазами‚ которая тоже писала грустные стихи‚ но в последний момент она вышла замуж за спортсмена-десятиборца‚ родила ему ребенка-великана и перестала не только писать стихи‚ но и слушать. Это случилось еще в институте и было первым ударом в его личной жизни‚ а таких ударов по сей день состоялось великое множество и‚ очевидно‚ будут еще‚ несмотря на лабораторию‚ сплошь заклеенную его портретами. А он лежит‚ как камушек, на дороге‚ подходи и бери‚ и если не взяли‚ то по недомыслию‚ потому что он готов полюбить любую женщину‚ которая сделает к нему только один шаг. И за бездетность с него не надо вычитать. Это несправедливо – вычитать с него за бездетность.

Саша Терновский живет вдвоем с мамой‚ по вечерам‚ после ужина‚ дружно забираются с ногами на диван‚ слушают Бетховена на допотопном проигрывателе‚ обмениваются впечатлениями. Его мама – женщина утонченная‚ неизлечимо болезненная – получает пенсию за убитого еще в финскую войну мужа‚ и этой пенсии‚ пока Саша учился‚ им не хватало на самое необходимое‚ но теперь он инженер‚ у инженера – зарплата‚ изредка – премия‚ и на необходимое им уже хватает‚ а на желаемое – нет. Все институтские годы Саша проходил в отцовских сапогах‚ галифе и кителе‚ а под кителем – ковбойка‚ на ковбойке – белый‚ крахмальный‚ пристегиваемый воротничок и полосатый галстук с гигантским узлом. Он был один такой на весь институт; всё время он был окутан иронией‚ как дымовой завесой‚ и под этой завесой сначала учился‚ теперь работает и не выйдет из-под нее‚ наверно‚ никогда. И всё время надо быть начеку‚ чтобы не прорвалась завеса‚ чтобы не сдуло ее в сторону‚ а то прорвется – и ты голый. Детские‚ неразвитые плечи‚ широкий таз‚ тонкие ноги‚ сутулая спина.

Саша Терновский любит докапываться до основы‚ до того места‚ откуда всё начинается. Где другой проскочит на скорости мимо‚ Саша непременно зацепится. Еще в школе задумывался над непосильными вопросами‚ ставил в тупик учителя истории‚ читал Ницше‚ делал заметки на полях косым прыгающим почерком: "Правильно"‚ "Нет!"‚ "Сволочь..."‚ "Вот он‚ фашист!" "Гитлеровец! Бей гадов!!" Когда изучали "Вопросы языкознания"‚ теоретическую работу И. В. Сталина‚ когда все факультеты старательно обсасывали тонюсенькую брошюрку‚ дружно обругивали неизвестного им доселе академика Марра‚ отложив в сторону другие науки‚ вот тогда Саша и задал на семинаре свой вопрос‚ повергший преподавателя в священный ужас: "А что за срочность такая? Неужто в техническом институте изучать больше нечего?" Спасибо преподавателю‚ оставил без внимания кощунственную выходку‚ а то бы‚ как миленький‚ вылетел Саша из института и неизвестно куда бы еще залетел. А многие в группе даже не поняли его вопроса. Сказали – изучай‚ они и изучали. А почему‚ зачем – в голову не пришло. Подумаешь‚ проблема. Как изучили‚ так и забыли.

Саша Терновский – человек неуравновешенный. У него никогда не поймешь‚ что будет через минуту. Да он и сам этого не знает. После школы Саша решил стать кинооператором‚ и на экзаменах в институт ему достался снимок "В жаркий день". Он посадил актрису на стул‚ вплотную подтащил фонари и два часа мудрил с ними‚ устанавливал свет. Уже все сделали свои снимки и пошли проявлять пленку‚ уже ассистенты грубо намекали абитуриенту на его неспособность‚ а он ворочал и ворочал фонари‚ и актриса прогрелась‚ пропотела‚ на нее было страшно смотреть‚ потому что на улице стояла жара – тридцать градусов в тени‚ а под фонарями – все пятьдесят. "Пить!.." – хрипло прошептала актриса‚ закатывая глаза‚ и ей дали стакан воды. Сашин снимок "Первый глоток" потряс всё жюри. Казалось‚ перед ним открылись желанные двери‚ но он срезался на собеседовании‚ высказав свои взгляды на кинофильм "Кубанские казаки"‚ чего не требовалось не только от будущих операторов‚ но даже от будущих режиссеров. Он не хотел‚ не желал этого‚ он понимал‚ что делает глупость‚ но нервная система в который раз не поддалась регулировке‚ и он наговорил гадостей всем членам комиссии вместе и председателю в отдельности.

С горя Саша поступил в технический институт‚ после второго курса они поехали в военные лагеря‚ и здесь его нервная система развернулась в полную силу. Вместе со всеми он погрузился в теплушку‚ – девять человек на наре‚ семьдесят два на вагон‚ – и по дороге лихо‚ не хуже других‚ пил теплую водку‚ сидя по-турецки в тесном пространстве между нарами‚ запрокидывая голову и стукаясь затылком о верхние доски. Лихой воин‚ бывалый солдат‚ почти герой. В первую же ночь ему надоело спать в тесноте‚ по команде поворачиваться на другой бок‚ и он с комфортом развалился на полу‚ подложив под голову чемодан. Дома он вечно страдал от бессонницы‚ от шума машин‚ – нервозное дитя большого города‚ – а здесь сладко спал на голых трясущихся досках‚ под грохот и лязг колес‚ а утром ребята перешагивали через него и не могли добудиться. Такая у него странная нервная система‚ которая чувствовала себя превосходно на голом теплушечном полу.

На третьи сутки они приехали на место. Из Москвы‚ из столичного института‚ первый раз в этот город: на вокзале им приготовили торжественную встречу. Подошел поезд‚ грянул оркестр‚ распахнулись двери теплушек и посыпались на перрон грязные‚ чумазые‚ оборванные столичные студенты. И только один человек сошел с поезда в парадном костюме‚ при галстуке. Это был Саша Терновский‚ потому что представление о военной службе было связано у него с девушками‚ которые машут платочками проходящему отряду. Прямо с вокзала‚ срочно изменив распорядок встречи‚ их повели строем в баню. Оркестр играл "Марш нахимовцев" – "Простор голубой‚ земля за кормой..."‚ студенты пели и лихо‚ по-разбойничьи‚ подсвистывали‚ а на тротуарах и в окнах домов недоумевали местные жители‚ и девушки в том числе‚ кто это такие и куда их гонят. Если заключенные‚ то почему они поют‚ а если вольные люди‚ то почему они так одеты.

После бани им выдали обмундирование – х/б‚ б/у. Хлопчатобумажное‚ бывшее в употреблении. У Саши Терновского галифе висели сзади мешком‚ гимнастерка торчала дыбом‚ из широких голенищ выползали на свет серые бязевые портянки. Они маршировали по жаре в противогазах; брали штурмом высоту "Песчаную"‚ ориентир – отдельно стоящее дерево; при всяком перекуре заваливались спать в тенечке в пыль‚ в мусор‚ в невообразимые колючки; строем маршировали в столовую‚ где на крашеных столах стояли кастрюли с кашей‚ залитой сверху коричневым жиром неизвестного происхождения‚ и миски с брусками вареного свиного сала: мало кто мог это осилить; с песней ходили в кино на "Фанфана-Тюльпана"‚ приспособленного для солдат‚ укороченного‚ без пикантных сцен‚ так что с трудом проглядывал сюжет из-за многочисленных сокращений; пили чай с подсыпанным в него порошком – бромом‚ что ли? – чтобы солдатам легче было переносить воздержание‚ а солдаты тоже не дураки‚ за неделю до увольнения переставали пить чай; и наконец Саше Терновскому перед строем объявили благодарность за образцовое несение службы. На другое утро он сбежал в город‚ в самоволку. Так захотела его нервная система,‚ а он с ней никогда не спорил. За самоволку он заработал наряд на кухне и целые сутки неторопливо мыл жирные алюминиевые миски‚ невозмутимо выгребал из них остатки еды‚ не разгибая спины‚ окутанный паром‚ над железным лотком с горячей водой‚ под торопливые понукания голодных солдат‚ которым не хватало посуды. И его нервная система даже получала от этого некоторое удовлетворение.

И еще раз она сработала совсем недавно‚ в ночь под Новый год. Вдруг ни с того‚ ни с сего Саша Терновский захандрил‚ заперся в лаборатории‚ поставил пластинку с дикой музыкой‚ – на рентгеновской пленке с проглядывающим на просвет скелетом‚ – и слушал ее весь вечер. Она шумела‚ трещала‚ издавала непотребные звуки‚ а Саша молча кривлялся в такт музыке‚ дергал руками и ногами‚ и сотни лиц с нечетким изображением пристально глядели на него со стен. В двенадцать часов ночи он вошел в туалет и с первым ударом курантов дернул за веревку смывного бачка "Эврика".

– Ребятушки‚ – говорит Саша Терновский‚ – а ребятушки... Плохо наше дело. Не выпить ли по такому случаю молочка?

4

Идут пить молоко. Мимо сборки‚ мимо кузнечного цеха‚ напрямик через термичку‚ где плотный‚ осязаемо жаркий воздух душным компрессом накрывает лица и затыкает ноздри‚ и где можно бесплатно хлебнуть пузыристо-злющую газировку с солью. Остановились‚ выпили по стаканчику‚ пошли дальше. Зимой друзья бегают в столовую‚ по морозу без пальто‚ едят свиные шницели – сплошное сало в сухарной корочке‚ на просвет всё видно‚ а летом‚ в жару‚ пьют до обеда молоко‚ выбегают в перерыв из проходной – и на канал‚ купаться. Ныряют, постанывают от наслаждения и лениво ползут обратно‚ проклиная всё на свете. Влажные трусы противно прилипают к брюкам‚ и работать уже неохота‚ а охота спать.

Они сидят в цеховом буфете‚ пьют холодное молоко из пивных кружек и сочетают приятное с полезным. Полезное – это молоко‚ а приятное – это молоко в рабочее время. Вокруг них все пьют молоко‚ едят мятые коричневые пирожки с повидлом‚ густо мажут горчицей толсто нарезанную вареную колбасу и дешевую ливерную‚ а женщины берут ее домой целыми кругами‚ чтобы не толкаться после работы в очередях. Буфет выкрашен масляной краской в синий‚ безжизненный цвет‚ душно пахнет эмульсией и каленой металлической стружкой‚ пронзительно‚ на высоких тонах‚ верещат станки‚ да еще рядом‚ за стенкой‚ нескончаемо постукивает компрессор‚ будто пальцем по темени‚ и часто громыхает молот в соседнем кузнечном цехе. Молоко подрагивает в кружках‚ на больших окнах с частыми переплетами дребезжат стекла.

– Мальчики‚ – вздыхает Рита Колчина‚ – ой‚ мальчики... На улице-то теплынь! Какая погода пропадает!..

И тоскливо смотрит в пыльное окно.

– Какая пропадает погода... – печально‚ на весь буфет‚ повторяет Рита Колчина‚ и интонация у нее чеховских героинь: "В Москву! В Москву!.." На сцене это звучало бы прекрасно‚ на сцене этому бы аплодировали‚ но здесь‚ в цеховом буфете‚ рядом с ливерной колбасой и пирожками с повидлом‚ вызывает общее недоумение.

Рита Колчина – актриса. Еще в школе на всех вечерах читала она стихи‚ выступала на городском смотре‚ прославилась, была приглашена в Кремль‚ на концерт для охраны. Они собрались в проходной у Спасской башни‚ и солдаты настороженно сверяли каждое лицо с фотографией на паспорте. Потом их провели по территории‚ а внутри здания был еще один пост‚ новая проверка‚ пристальное оглядывание с ног до головы‚ быстрый‚ врасплох‚ вопрос: "Оружие есть?" А когда их‚ запуганных‚ завели в артистическую‚ в дверях встал солдат‚ у лестницы встал солдат‚ в кулисах стояли солдаты и в зале тоже сидели одни солдаты. Во время концерта за сценой ходил мужчина во френче‚ но без погон‚ и вежливо предупреждал товарищей артистов‚ чтобы ничего не уносили с собой на память. Так редко люди попадали в Кремль‚ что потихоньку отвинчивали выключатели‚ вывертывали лампочки из настольных ламп‚ брали мыло в туалете‚ чтобы похвастаться потом перед друзьями.

После десятого класса мама Риты Колчиной сумела убедить дочку‚ что лучше быть плохим инженером‚ чем плохим актером. Она поверила маме‚ пошла в технический институт‚ старательно и добросовестно училась‚ даже получала пару раз повышенную стипендию‚ и всё было предельно просто и ясно‚ как заметка в институтской многотиражке: "Отличница‚ будущий инженер‚ находит время для занятий художественной самодеятельностью". И это была истинная правда. В институте Рита сразу же поступила в театральный коллектив и в первом спектакле затмила всех участников. С тех пор и до последних дипломных дней она блистала на подмостках‚ ее окружала толпа поклонников‚ через которых трудно было пробиться‚ но она независимо прошла мимо всех‚ скромно гордясь своей исключительностью. Была у нее большая‚ вымышленная любовь к партнеру по сцене Вале Грудеву‚ и бегала она на свидания в угол институтской территории‚ где пожарный водоем и пяток елок. В водоеме студенты купались‚ под елками загорали и готовились к экзаменам. Валя Грудев приходил на свидание легким пружинистым шагом‚ часто вскидывая голову‚ отчего красиво подлетали кверху его светлые волосы‚ и они вели двусмысленные беседы с многочисленными паузами и интонациями тех героев‚ которых изображали на сцене. Игра была и там и тут‚ и Валя Грудев милостиво ожидал от нее развития событий‚ будто из них двоих мужчиной была она‚ потому что Валя был избалован гораздо больше: герой-любовник и герой-спортсмен‚ чемпион института в беге на сто метров. Стоило только посмотреть‚ как он разминался перед бегом‚ как брал старт‚ бежал и рвал грудью финишную ленту – настоящий спектакль. Валя Грудев прошел за годы учебы все факультеты по очереди‚ откуда его отчисляли за непроходимую тупость‚ и только на заводе‚ да и то не сразу‚ Рита Колчина поняла‚ какая она была дура. А Валя так и остался дураком‚ у которого по счастливой комбинации генов оказались длинные ноги для бега и красивый профиль для сцены‚ и у которого самовлюбленность с тщеславием подавили даже естественные мужские потребности.

На курсе‚ где училась Рита‚ было мало девочек. Факультет считался мужским‚ и девочки туда не шли. Десяток девочек был на их курсе‚ и они установили по факультету абсолютный рекорд‚ потому что на старших курсах их было по пять‚ по три и даже одна. Эта одна считалась у них универсалом. Вернее‚ она не была универсалом‚ но заставили обстоятельства. На всех соревнованиях и смотрах‚ где требовалось участие женщин‚ она бегала‚ прыгала‚ метала‚ толкала‚ ныряла‚ пела и танцевала. Она не могла создать только волейбольную команду и провести эстафету четыре по сто метров. Всё остальное она делала, а с приходом десятка девочек можно было создавать что угодно‚ даже девичий хоровод. Весь курс, весь мужской факультет неослабно следил за Ритой Колчиной‚ все институтские годы прошли под внимательными взглядами‚ и это придало театральность ее поведению‚ машинальную театральность позы‚ движения‚ речи‚ будто всегда под взглядами сотен зрителей. И если рядом не было зрителей‚ она сама смотрела на себя со стороны.

Когда Рита пришла на завод‚ сразу же оказалось‚ что плохим инженером так же плохо быть‚ как и плохим актером. Она попала в мир техники‚ к которому не имела никакого отношения‚ да и не должна была‚ наверно‚ его иметь. Ее пугали вызовы в цех‚ шум‚ который не перекричишь‚ грязь‚ от которой не спасешься‚ колючие спирали стружек и неуклюжие железки‚ которые так красиво выглядели когда-то на чертежах‚ нравились ей и подтверждали правильность выбранной профессии. И потом на заводе она мгновенно‚ без длительного примиряющего перехода‚ превратилась из премьера в рядового инженера‚ ушло сценическое обаяние‚ обаяние издалека‚ но остались ранние морщинки‚ прыщик на носу‚ прочие бытовые мелочи‚ не дающие права на исключительность. А главное‚ осталась театральность‚ неистребимая наигранность‚ которая среди чертежных досок и разговоров о зарплате выглядит неуместной. Все девочки с их курса давно уже замужем‚ с детьми‚ с разводами и любовниками‚ – словом‚ идет нормальная жизнь‚ – а она до сих пор одна‚ отпугнув в институте скромных‚ привлекая нахальных‚ которые‚ в свою очередь‚ отпугивали ее. И хотя ребятам‚ ее друзьям‚ всего по двадцать шесть лет‚ ей‚ женщине‚ уже двадцать шесть. Недавно Рита Колчина начала курить‚ и это ей тоже не идет. Ей многое не идет в жизни‚ так же‚ как многое шло на сцене.

– Мальчики‚ – тоскливо говорит Рита‚ – а мальчики... Может‚ подадим заявления?

– И что? – лениво спрашивает Саша Терновский.

– Там видно будет.

– А если не будет?

Отношения у Саши с Ритой сложные‚ нахально-иронические. Так он выделяет женщин‚ которые ему нравятся. Это Саша подговорил ребят‚ и они‚ незваные‚ пришли к Рите в гости‚ принесли пол-литра‚ шумели‚ через силу говорили пошлости. А у Риты чинная мама‚ везде скатерти‚ салфеточки‚ фарфор и хрусталь‚ фотографии единственной дочки в разных ролях. Мама напоила их чаем с кексом‚ а они попросили жареной картошки. Выпили пол-литра‚ огляделись‚ свернули голову подарочному пингвину с ликером. Пили приторный ликер‚ заедали жареной картошкой. Рита бледнела от злости и обиды. Потом закурили‚ развалились на диване‚ и, не выдержав собственного хамства‚ стали прощаться. "Спасибо‚ что зашли"‚ – сказала Рита. "Нам спасибо не надо‚ – ухарски ответил Саша. – Нам бы деньгами..." Она протянула рубль. Он взял. Она пошла их провожать‚ и они напоследок вываляли ее в снегу. Обиды было на месяц. А чинной маме ребята понравились. "Смешные какие... Даже притворяться не умеют". И вздохнула. Внуков хотела мама‚ внуков...

– Братцы‚ – предлагает Костя Хоботков. – А не взять ли еще по кружечке?

Берут еще по кружечке‚ наливаются молоком по горло. Сидят‚ развалившись‚ на металлических стульях с тонкими ножками‚ лениво двигают по пластмассовому покрытию тяжелые‚ толстого стекла кружки. Грохает молот в кузнечном цехе‚ звякают стекла‚ подрагивает молоко на донышке.

– Какая погода пропадает!..

5

На выпускных экзаменах в школе Костя Хоботков писал сочинение на вольную тему: "Образ молодого советского человека великой Сталинской эпохи". Привели их в актовый зал‚ усадили по одному‚ выдали чистые листы с печатью школы‚ следили неотрывно‚ в туалет выпускали тоже по очереди‚ чтобы‚ не дай Бог‚ не обманули учителей‚ не списали друг у друга‚ не подсунули тайком заранее приготовленное. От этих молодых всего можно ожидать! Костя исписал кучу страниц о молодом человеке великой эпохи‚ приводил примеры‚ цитировал‚ долго думал над концовкой, пока не подсмотрел у соседа спереди: "И если потребуется‚ если будет нужно‚ я‚ как и все..." Вяло боролся с искушением‚ хотел придумать что-нибудь свое‚ или хотя бы то же самое‚ но другими словами‚ а потом махнул рукой и решительно‚ слово в слово‚ списал у соседа: "И если потребуется‚ если будет нужно‚ я‚ как и все..." Сдал листы‚ побежал в кино‚ выбросил из головы всё сочинение.

Во время экзаменов неожиданно умер Иван Егорыч‚ директор школы. Пришел с очередной проработки‚ с очередного привычно-надоедливого напоминания о великих задачах‚ усталый‚ голодный‚ прокуренный. Разогрел еду себе и больной жене‚ наелся‚ наглотался – к сердцу подступило‚ помыл посуду‚ прибрал в комнате‚ накричал на легкомысленную‚ неизвестно с кем шлявшуюся дочку‚ лег с газетой на диван‚ часто-часто задышал и умер. Хоронили его торжественно‚ говорили речи‚ плакали‚ гроб под музыку обносили вокруг школы‚ – "Зачем они играют на похоронах? Только мучают живых..." – процессия из учеников и учителей растянулась на километр до Ваганьковского кладбища‚ впереди на красных подушечках несли медали "За оборону Москвы" и "За доблестный труд в Великой Отечественной войне"‚ а директора соседних школ пристально вглядывались в этот торжественно-формальный ритуал.

На выпускном вечере ребята пили‚ курили в открытую‚ ночью пошли по Арбату‚ по бульварам‚ на Красную площадь‚ пели на всю улицу: "Под городом Горьким‚ где ясные зорьки..." И Ольга Матвеевна‚ немка‚ ходила вместе со всеми и тоже пела‚ бойко стучала каблучками‚ задорно потряхивала кудряшками перманента. Под утро они проводили ее домой‚ весь класс поцеловался с ней у подъезда‚ а Колька Борисенко два раза‚ и из окна дома им улыбался муж Ольги Матвеевны‚ герой войны. Через час они вернулись‚ прокричали под окнами: "Сказочку! Ска-зоч-ку!.." – и Ольга Матвеевна выглянула смущенная‚ с растрепанными волосами‚ в наспех запахнутом тесном‚ обольстительном халатике‚ за ее спиной из глубины комнаты недовольно бурчал муж‚ – и ребята тихонько удалились‚ сразу догадавшись‚ что на этом их отношения закончились и целоваться с ней больше не придется. Они разошлись по домам‚ разошлись по институтам‚ и после школы с ее маленькими‚ привычными классами было особенно неуютно в огромной аудитории‚ где Костя Хоботков писал сочинение. "Пишите поменьше‚ – посоветовал преподаватель. – Главное‚ чтобы ошибок не было".

Так Костя попал в мир техники. Он вставал затемно‚ ехал через весь город с пересадками‚ приходил в холодные слесарные мастерские и отчаянно бил молотком по зубилу‚ обтесывая кубик. Молоток проскакивал мимо‚ ударял по руке‚ и вокруг зубила вся кисть была в крови‚ в каемочке от сбитой кожи. Подходил мастер‚ играючи показывал как нужно‚ металл отскакивал ровными слоями‚ и от всего этого становилось совсем погано. А потом – не успели оглянуться – покатило с горки: черчение‚ сопромат‚ детали машин‚ военные лагеря‚ заводские практики‚ и одна из них‚ самая памятная – пятьдесят третьего года. В то лето нежданно‚ вдруг‚ расстреляли Лаврентия Павловича Берию – ближайшего друга и соратника великого вождя и учителя‚ и практикантов послали по цехам разъяснять это событие. Костя пришел к литейному цеху‚ где на затоптанном‚ плешивом газончике кучками лежали рабочие‚ и прочитал вслух сообщение в газете‚ которое они‚ очевидно‚ сами уже читали или слышали по радио. "Вопросы есть?" – спросил‚ холодея. "А чего ж‚ раньше не знали‚ кто он такой?" – заорал чумазый малый в проеденной потом майке и требовательно уставился на Костю‚ будто именно он‚ Костя‚ обязан был знать об этом раньше и принять необходимые меры. "Не знали‚ – кратко ответил Костя‚ боясь вступать в длительные обсуждения. – Еще вопросы есть?" Больше вопросов не было. Рабочие ели хлеб‚ колбасу‚ пили молоко из бутылок‚ – в литейке его выдавали бесплатно‚ за вредность‚ – и в их темных руках оно выглядело ослепительно белым. "Всё ясно"‚ – бодро крикнул всё тот же малый‚ и беседа закончилась‚ хотя никому тогда не было ясно‚ и докладчику Косте в том числе‚ и тем‚ кто послал его проводить беседу‚ тоже.

Но теперь у Кости уже был опыт‚ и осенью его выбрали агитатором. Ему досталась старая‚ дощатая развалюха с множеством веранд‚ пристроечек и сарайчиков‚ примкнутых к основному строению‚ будто дом распирало от тесноты. По вечерам‚ когда жильцы были в сборе‚ Костя не ходил агитировать – стеснялся. Он приходил днем‚ после лекций‚ и вел беседы со старой‚ расплывшейся еврейкой в широченном фланелевом халате с цветочками‚ с уныло-обвисшим бантиком на груди. Она готовила обед‚ устало шаркала шлепанцами из кухни в комнату‚ из комнаты на кухню‚ а Костя ходил за ней следом‚ мешался в тесных проходах и на ходу рассказывал про разрушения военных лет‚ восстановление хозяйства‚ про успехи по сравнению с тысяча девятьсот тринадцатым годом и про ежегодное‚ первого марта‚ снижение цен. "Конечно‚ – машинально поддакивала усатая еврейка‚ занимаясь делами‚ думая о своем‚ уставая на глазах. – Конечно‚ конечно... А вы как думали?" А потом останавливалась‚ терла лоб‚ мучительно вспоминала: "Лук – положила... Морковь – положила... Петрушку... Петрушку клала или нет?" – "Клали‚ клали"‚ – подсказывал Костя и опять принимался за свое: про разрушения‚ про восстановление, успехи по сравнению.

Перед самыми выборами ему подкинули вдобавок к развалюхе здоровенный этаж заводского общежития‚ где в каждой комнате жило по три-четыре семьи. Сколько кроватей‚ столько семей. Каждый женился‚ приводил жену‚ отделялся от соседей занавеской‚ ел‚ пил‚ спал‚ принимал гостей‚ рожал детей. Костя пришел туда в первый раз‚ поглядел на это дело и больше уже не ходил‚ не агитировал.

К этому времени он уже завел себе новых приятелей‚ а со школьными друзьями встречался редко‚ в метро или на улице‚ с любопытством выспрашивал подробности. Витька Борисенко‚ сын дворничихи‚ к всеобщему изумлению кончил школу с золотой медалью. Даже учителя не могли понять‚ как это произошло‚ а он‚ оказывается‚ преодолевал одну из очередных преград. Это имело для него принципиальное значение‚ потому что всё‚ что он ни делал‚ имело для него принципиальное значение. Поступил не куда-нибудь – в институт восточных языков‚ изучает не что-нибудь – китайский язык. Оставлен в аспирантуре‚ подает надежды. Витька не вырос совсем: хмурый‚ упрямый‚ хулиганская челочка наискосок и неожиданные очки в тонкой‚ золотой оправе. Для него китайский язык‚ что футбол‚ где можно доказать свое преимущество с большим счетом. А вечером приходит домой осунувшийся‚ с прилипшими ко лбу редкими волосами‚ и от усталости слова не может вымолвить.

Колька Борисенко‚ Витькин брат‚ с трудом дотянул до выпускных экзаменов. В последние школьные дни прибавилось у него хлопот: продавал завтраки‚ занимал у дружков по рублику‚ чтобы могла его близкая знакомая незаконным путем сделать запрещенный аборт. Витька тоже продавал завтраки‚ предназначенные для укрепления подросткового организма‚ в последний раз выручал брата. Только сдал экзамены – забрали Кольку в армию‚ в офицерское училище. И эпилепсия не помогла‚ не обнаружили у него эпилепсии при ближайшем рассмотрении. Служит теперь в Средней Азии‚ раз в год приезжает домой‚ молодцеватый‚ дочерна загорелый‚ будто лаком покрытый‚ старший лейтенант. Коротенькая гимнастерка под тугим поясом‚ щегольские‚ в гармошку‚ сапоги‚ модный‚ не по уставу‚ маленький козырек фуражки. Ходит по окрестным дворам‚ ищет старых дружков‚ с которыми когда-то в подворотне торчал‚ кирпичами кидался – "На кого Бог пошлет". А дружки остепенились‚ дружки – кто где‚ у дружков жены-дети. Один Колька холостой‚ гроза женщин. "Недолго билась та старушка в гусарских опытных руках..."

Рыжий Вячик‚ зубрила несчастный‚ получил свою золотую медаль. Хотел Вячик поступать в университет‚ но мама отговорила. Боялась мама‚ что в университете будут дотошно приглядываться к анкетам. Сыну "врага народа" нужен институт попроще. Мама к тому времени всего уже боялась‚ – нервная и раздражительная до истерики‚ до тупых болей в затылке‚ – потому что вплотную подошел тот момент‚ когда на практике надо было проверить‚ отвечает ли ее сын за ее мужа. Мечтал рыжий Вячик стать великим физиком‚ мама настояла – пошел в строители.

Рэм Сорокин‚ студень‚ желе‚ отвратный тип‚ обогнал ростом почти всех и бегал в тренировочный зал "Спартака". Тощий‚ узкоплечий‚ кисти рук висели почти до коленок‚ а сами коленки толще ног. Пророчили ему тренеры великую будущность‚ ходил он гордый‚ свысока презрительный‚ на переменах подпрыгивал‚ доставал до плафонов‚ резко рубил рукой‚ будто гасил мяч‚ и повсюду таскал чемодан‚ а в нем пара тетрадей и спартаковская форма. Сдал кое-как экзамены‚ получил аттестат иуехал на сборы. Сколько лет с той поры прошло‚ а он всё на сборах. Тренируется и играет‚ играет и тренируется. Приняли его между делом в институт физкультуры‚ втянули за уши спортивную знаменитость. Как не принять? У него удар – все блоки прошибает. Раздался в плечах‚ ноги – пружины‚ одевается с иголочки: встретишь – не узнаешь. Всё грозится Рэм Сорокин взяться за учебу‚ перейти на второй курс‚ да некогда. Тренировки да игры‚ игры да тренировки... Студент первого курса‚ спортсмен-любитель.

В десятом классе поразил всех Карл Беркин‚ "Карлоны бырл-бырл‚ а берлоны кырл-кырл". Сидел он и грустил‚ грустил и сморкался‚ а потом упросил свою маму купить ему дешевое одноствольное ружье Ижевского завода. Зарядил патроны дробью‚ седьмым номером‚ третьим‚ картечью на волка‚ разрывной пулей "Жакан"‚ с которой ходят на медведя‚ и молча бродил по подмосковным лесам‚ выныривал из кустов‚ пугал мирных дачников‚ высматривая дичь грустными своими глазами. "Карл‚ – говорил шокированный дед. – Чтобы внук раввина ходил‚ как разбойник‚ по лесу... Пфуй!" – "Ну и что? – резонно отвечал Карл. – Я же ни в кого не стреляю". Потом стрелял в белку‚ в сороку‚ в стайку реполовов на кусте бузины. Убил птичку‚ ощипал‚ поразился крохотности тельца‚ поджарил на костре‚ брезгливо откусил кусочек полусырой дичи и потерял к этому делу всякий интерес. С тех пор ружье мирно висит на стене‚ и перед праздниками мама стирает с него пыль‚ всё равно как со старого отцовского патефона с набором веселых пластинок‚ которым не пользовались с самой войны – не было причин. А жилище бедного раввина приобрело воинственный вид‚ особенно когда библейский старик с белой бородой и красными слезящимися глазами сидел под этим ружьем и клеил коробочки для аптекарских товаров. Сейчас доклеит последнюю коробочку‚ возьмет в руки оружие и поведет свой народ по пустыне. После школы Карл Беркин пошел в финансовый институт. Ходил на занятия со школьным дерматиновым портфельчиком‚ сидел всегда один‚ ни с кем не заговаривал‚ только шмыгал носом и грустно смотрел на лектора. Вдруг что-то опять в нем сработало‚ и пошел Карл Беркин в секцию моржей. Меланхолично раздевается на морозе‚ шлепает босыми ногами по скрипучему снегу‚ медленно‚ по-собачьи‚ плавает в ледяной воде‚ задрав голову кверху. По вечерам сидит у окна‚ смотрит на улицу‚ думает о своем. Живет человек в сторонке‚ сам по себе‚ а почему так – никому нет дела. "Карл‚ – говорит теперь мама‚ потому что дед-раввин уже умер‚ похоронили деда в Востряково‚ на еврейском кладбище‚ – шел бы ты на бульвар‚ Карл‚ подышать свежим воздухом". – "Зачем? – резонно отвечает Карл. – Что там‚ что тут – воздух один".

Толик Степанов‚ проворный молодой человек с вечно озабоченным лицом и деловитыми морщинками на лбу‚ сидел рядом с директором в президиуме‚ пропускал уроки по важным общественным делам‚ вел собрания‚ говорил гладкие речи: "В ответ на заботу нашего великого и мудрого..."‚ на заседаниях комитета строго опрашивал принимаемых в комсомол: "Кто у нас председатель коммунистической партии во Франции?" – "Морис Торез". – "Правильно. С чем должен бороться комсомолец?" "С пьянством‚ хулиганством и нетоварищеским отношением к женщине". – "Тоже правильно. Кто за то‚ чтобы..." После школы Толик Степанов пошел в медицинский. Уговорили папа и мама‚ старые рентгенологи. Все студенческие годы бегал по институту с этажа на этаж‚ занимался общественными делами по профсоюзной линии. Бурлил человек‚ вкладывал себя без остатка в любимое дело. Стал врачом‚ раздался‚ потолстел‚ глазки-точечки. Шариком прыгает по поликлиникам‚ осуществляет надзор‚ проводит мероприятия. Может достать любые лекарства‚ положить в любую больницу. Работник аппарата. Человек в своей стихии. Работа по призванию. А что людей не лечит‚ так и это к лучшему. Куда ему лечить с его-то знаниями? Только увеличивать процент смертности.

Леонард Вахмистров‚ царь царей‚ король королей‚ правитель государства петиханского‚ попал после школы в армию. Служил в авиации‚ летал на фронтовом бомбардировщике ИЛ-28. Спереди‚ в кабине‚ два офицера – пилот и штурман‚ а сзади‚ в хвосте‚ он – Леонард Вахмистров‚ рядовой стрелок-радист. С рацией и пушкой. Ракета – и весь полк запускает двигатели. Ракета – и весь полк выруливает. Ракета – и на взлет. Офицерам в кабине хорошо‚ их не болтает‚ а Леонард Вахмистров телепается в хвосте вверх-вниз‚ зуб на зуб не попадает. Сколько раз его выворачивало‚ сколько раз по прилете кабину отмывал – вспоминать‚ и то тошно. Вернулся из армии‚ кончил исторический‚ уехал на Север‚ экскурсоводом в краеведческий музей. Зарплата – копейки. Чтобы прожить‚ надо заводить огород‚ кур‚ свиней‚ даже корову. Для заработка начал рисовать карикатуры‚ посылал по почте в журналы. Повесили у них плакат: "Превратим наш город в самый благоустроенный город мира!" Не района‚ не области‚ – чего там стесняться? – сразу целого мира. А сам городишко пыльный‚ грязный‚ неприглядный‚ – им бы просто его почистить‚ без всяких лозунгов‚ да кому это надо? Леонард обыграл это в карикатуре‚ в Ленинграде напечатали. Местные намек поняли‚ обиделись‚ в свою очередь намекнули‚ что не обязательно ему отсиживать у них положенные три года‚ они и без него справятся с поставленной задачей. Вернулся Леонард в Москву‚ ходит по редакциям с большой папкой‚ показывает рисунки. Свободный художник‚ Леонард Вахмистров‚ перебивается с хлеба на квас.

Леша Костиков‚ морячок‚ собирался после школы в высшее мореходное училище. Батя – капитан дальнего плавания‚ у бати – кругом дружки. Но случилось с батей непредвиденное. Шли они из Марселя в Одессу‚ и в Босфоре дурак-матрос упал с кормы. То ли упал‚ то ли прыгнул. Пока остановили корабль да спустили шлюпку‚ исчез матрос. То ли утонул‚ то ли к туркам уплыл. Если утонул – Бог с ним‚ а если уплыл? Списали батю с корабля‚ ходил батя по внутреннему Азовскому морю‚ занимался мелким каботажем. Потому и не попал Леша в мореходку‚ взяли Лешу в армию‚ в стройбат. Служил далеко‚ на крайнем Севере: двенадцать месяцев зима‚ остальное лето‚ лето‚ лето... – даже надоедает. Работал сварщиком‚ таскал баллоны с кислородом. Два года таскал – и ничего‚ а на третий поднял баллон – и в госпиталь. Паршивое дело – смещение позвонков. Списали его из армии‚ взяли подписку‚ что не видел ничего и разглашать не будет‚ – а он и так ничего не видел‚ дальше стройки не пускали‚ – и поехал Леша домой. Работал сторожем‚ работал вахтером‚ молодой да хилый‚ без сил-желаний‚ на девочек равнодушно глядел‚ – а потом старичок-доктор насоветовал ему пойти в магазин‚ в мясной отдел. Потолстел Леша‚ мясного духа нанюхался‚ – лицо красное‚ что парная телятина‚ – и сразу женился‚ родил близнецов. Теперь Леша веселый‚ обходительный‚ с покупателями шутит: "У нас мясо двух сортов. Хорошее и получше"‚ старичку-доктору посылает на дом вырезку‚ лучшие филейные части.

Последний раз‚ уже старшекурсниками‚ собирались они у Вовки Тимофеева. Как и прежде‚ его мама напекла пироги‚ ребята пили вино‚ чай‚ слушали‚ как демонстрирует дикцию захмелевший папа‚ как мама в который уж раз рассказывает про детство сына. Поздно вечером сложили в пакеты печенье и хворост‚ пошли гулять. Ходили по улицам‚ пели песни‚ сытые и разомлевшие от вина‚ чая‚ сладких пирогов. На Гоголевском бульваре заметили тощую‚ пугливую собаку‚ обступили кругом‚ кормили печеньем‚ хохотали. Собака только разохотилась‚ только вошла во вкус‚ как из темноты подворотни высунулся маленький человечек в потертом демисезонном пальто‚ в ушанке‚ завязанной под горло тесемочкой‚ в черных подшитых валенках. Подошел поближе‚ разглядел‚ что они делают‚ тихо попросил: "Зачем собаке? Лучше мне дайте..." Они захлебнулись стыдом и отдали ему всё печенье‚ весь хворост. "Я не себе‚ – говорил человечек‚ прижимая пакеты к груди. – Я ребятишкам. Побаловать..." И ушел обратно в темную подворотню‚ шаркая по асфальту подшитыми подошвами.

Сразу расхотелось петь‚ стало зябко от ветра‚ который задувал с Москвы-реки‚ из-за огромного забора вечного строительства Дворца Советов‚ и они тихо разошлись по домам. Наутро‚ придя в институт‚ Костя увидел пустой постамент. Еще вчера стоял на нем огромный Сталин в длинной‚ до пят‚ шинели‚ и его белила женщина в замызганном халате‚ ковыряя мочалом на палке в гипсовой ноздре‚ а сегодня он исчез без следа. Говорили‚ что ночью подъехал автокран‚ крановщик подцепил тросом за голову и‚ конечно‚ ее оторвал. Обезглавленную статую увезли на грузовике‚ на постамент поставили глиняную вазу. Стоял Сталин‚ великий вождь и учитель‚ теперь стоит ваза. Жизнь хороша своими переменами.

6

Жизнь хороша своими переменами.

– Пошли! – командует Толя Кошелкин. – Будем действовать.

Залпом допивают молоко‚ с грохотом отодвигают металлические стулья‚ торопливо идут обратно‚ по горячему солнышку‚ под голубым небом‚ в постылый отдел‚ и Толя Кошелкин сразу бежит к секретарше – не звонил ли кто? – дарит коробку конфет‚ купленную в буфете‚ вскладчину: даже Рита Колчина‚ и та участвует в совращении секретарши. Говорит‚ недавно звонили. Кто это‚ говорит‚ тебе звонил? Это надо же: только начал соблазнять‚ ничего еще от нее не добился‚ а она уже ревнует!

Ребята стоят в дверях‚ на свои места не идут‚ а перед ними зал‚ сплошь заставленный старыми‚ разнокалиберными столами и тяжеленными‚ неуклюжими станинами кульманов. Столы темные‚ светлые‚ рассохшиеся‚ заляпанные тушью и чернилами‚ стулья любых видов и фасонов – склад подержанной мебели‚ папки с чертежами повсюду‚ кальки‚ листы ватмана. Стоймя стоят на подоконниках‚ висят на веревочках за чертежными досками‚ пылятся на полках. Душно‚ жарко‚ шумно‚ как на вокзале‚ теснота невообразимая‚ над головами с угрозой для жизни свешиваются чугунные противовесы‚ от стола к столу нужно пробираться боком‚ отчего беспрерывно рвут женщины нежные капроны производства Тушинской чулочной фабрики и безуспешно бегают по магазинам за прочными немецкими.

Когда-то это была маленькая группа‚ теперь – солидный отдел. Его начальник хитрее хитрого‚ осторожнее осторожного. В ошибках не признаётся никогда‚ хоть режь. Любит обвинять других и задолго до срока заводит особую папку‚ куда складывает документы‚ оправдывающие задержку. Задержки может и не быть‚ но документы не помешают. Главное для начальника‚ чтобы план был большой‚ убедительный‚ – пока составит‚ голову сломает‚ выдумывая‚ – и, конечно же‚ обязательство: выполнить план к двадцать восьмому числу‚ в феврале – к двадцать седьмому. И при каждом аврале бежит начальник к директору завода‚ кричит‚ что работы невпроворот‚ просит подбавить работников. Вот и сидят инженеры плотными рядами – плечо к плечу; теснота в зале несусветная‚ воздух – не продохнешь‚ а начальник отдела вылезает по вечерам из кабинета‚ переставляет столы и стулья‚ выкраивает место еще для одного человека. Очень он любит это занятие‚ свидетельствующее о неуклонном росте отдела‚ а наутро приходят сотрудники‚ бродят по залу‚ ищут свои столы‚ ждут – не дождутся‚ когда произойдет полное насыщение зала инженерно-техническим составом.

Ребята пришли сюда по распределению‚ на три обязательных года‚ разобрались что к чему и зашумели‚ заругались с начальством‚ кричали на собраниях такое‚ что старики от испуга жмурились‚ неодобрительно качали головами. Молокососы‚ мальчишки‚ без году неделя! Скучно им‚ видите ли‚ работа неинтересная. Работа – не цирк. Интереса ждать нечего.

И тогда Саша Терновский торжественно объявил забастовку. Приходил точно к началу‚ садился за пустой стол‚ складывал перед собой руки и спокойно сидел до обеда‚ глядя на плакат "Все в ДОСААФ". Пообедав‚ садился опять‚ изучал плакат дальше‚ ждал конца работы. Два томительно долгих месяца он ничего не делал‚ – это же надо такое выдержать! – и начальник отворачивался‚ проходя мимо‚ потому что не было у начальника опыта борьбы с забастовщиками. "Я конструктор‚ – говорил Саша. – Дайте конструкторскую работу". Его стыдили – он улыбался. Ему грозили – он составлял график загрузки отдела: сколько работают‚ сколько курят‚ сколько разговаривают – получалась жуткая картина. Его оставляли в покое – он опять сидел за столом‚ положив перед собой руки. Со всего завода бегали люди поглазеть на невиданное чудо.

Потом Саша поставил стол к стене‚ отгородился кульманом‚ чтобы со стороны не было видно‚ чем занимается. То ли спит‚ то ли работает‚ то ли книжку читает. В конце каждого дня отрывал календарный листок‚ со смаком накалывал на гвоздь. Потом стал накалывать в начале дня. День только начался‚ а он его уже наколол. Осталось шестьсот пятьдесят девять дней‚ шестьсот пятьдесят восемь‚ шестьсот пятьдесят семь... "Прихожу на работу‚ а она горит!" Мечта...

7

Скоро обед‚ и, разминая на ходу папиросы‚ потянулись в курилку мужчины‚ собрались в кружок‚ чтобы в тихой беседе выкурить последнюю‚ предобеденную‚ подготовить желудки к принятию пищи. В центре группы стоит уважаемый человек‚ Петр Семенович Лобода‚ с лицом и манерами крупного ответственного работника. Петр Семенович выкуривает в день по две пачки "Беломора"‚ и его всегда можно застать в курилке. Прокурился до сипа‚ до жестокого ночного кашля: чем меньше работы‚ тем хуже для здоровья. Петр Семенович стоит в центре группы‚ будто знает нечто важное‚ чего не знают другие‚ и потому у него небрежная снисходительность в разговоре‚ которая смущает неуверенных в себе людей. Петр Семенович – опытный работник. Если ему дают задание‚ первым делом он пытается доказать‚ что эту работу выполнять не надо. Если это у него не получается‚ пытается свалить ее на другого. Если и это не получается‚ не торопится выполнять приказание начальника‚ ибо его могут еще отменить. Поэтому любую работу он делает сначала тихо‚ а уж потом тише‚ тише и тише...

Петр Семенович по должности техник‚ занимается крепежными деталями и прилагаемым к изделию инструментом, но в душе – человек искусства‚ и все эти железки глубоко презирает. Он регулярно посещает кино и театры‚ выписывает польский журнал "Экран" с портретами мировых кинозвезд‚ играет в заводском театральном коллективе положительных персонажей и отрастил на мизинце левой руки длинный ноготь‚ который холит и лелеет. Петр Семенович любит делать те дела‚ которые от него не требуют‚ и не любит делать дела‚ которые от него требуют. После войны он мастерил золотые кольца из меди с брильянтами из плексигласа‚ и эти кольца ходко шли на рынке‚ радуя покупателей своей красотой и дешевизной. Вынес с завода дефицитную хлорвиниловую пленку‚ склеил из нее матрац‚ накачал велосипедным насосом и с комфортом укладывается на ночь‚ восхищая жену‚ детей и многочисленных соседей. Изучал методы гипнотических сеансов‚ в обед гипнотизировал желающих‚ и они выполняли несложные его команды‚ пока начальник отдела‚ известный перестраховщик‚ не запретил ему категорически. Завод режимный‚ выпускает ответственную продукцию‚ – мало ли что может натворить человек‚ обладающий таким опасным свойством: загипнотизировать вахтера в проходной‚ рабочего у станка‚ директора в кабинете. Петр Семенович очень обиделся на начальника‚ мучеником ходил по отделу‚ но если бы его основной работой‚ за которую платили деньги‚ был гипноз или склеивание матрацев‚ он наверняка бы не делал ни того‚ ни другого‚ а занимался бы крепежными деталями и прилагаемым к изделию инструментом.

Петру Семеновичу Лободе уже под пятьдесят‚ у него жена‚ трое детей‚ живут они довольно скудно‚ и мог бы он подработать на стороне починкой примусов‚ керосинок и водопроводных кранов‚ но Петр Семенович давно уже не опускается до этого‚ а лежит после работы на своем знаменитом матраце и философствует. Жена слушает‚ дети слушают‚ – очень они родителя своего уважают‚ не пропускают ни одного спектакля с его участием‚ – а он им содержание фильмов рассказывает, свое к ним отношение. После длительного воздержания‚ когда на экранах долгими месяцами подряд шел "Белинский"‚ а за "Белинским" – "Мусоргский"‚ за "Мусоргским" – "Жуковский"‚ как грибы‚ стали возникать киноклубы с показом старых лент‚ зрители с боем достают абонементы‚ и Петр Семенович тоже приобщился к мировому искусству. Ходит с удовольствием‚ смотрит с интересом‚ на другой день делится в курилке своими впечатлениями‚ замечаниями и конкретными предложениями по улучшению фильма.

– А у этого миллионера‚ – рассказывает Петр Семенович важно и значительно‚ обминая очередную папиросу бурыми от курева пальцами‚ – была жена‚ сумасбродная красавица-графиня. Едут они как-то на личной яхте по Средиземному морю‚ и решила эта самая графиня искупаться‚ невзирая на акул и прочие морские опасности. Выходит она‚ можно сказать‚ ни в чем на верхнюю палубу‚ а капитан яхты‚ красавец-блондин...

Сидит на подоконнике Дима Шувалов‚ мощный малый – шея шире головы‚ слушает рассказы Петра Семеновича про шикарную заграничную жизнь‚ и находят они отклик в его тонкой‚ отзывчивой душе. Он и сам ходит на бега‚ изучил конюшню‚ знает верных людей‚ которые шепнут при случае про темную лошадку‚ и от этого имеет малый‚ но верный доход. Когда выигрывает много‚ садится в такси‚ две пустых машины с включенными счетчиками позади катят‚ а он развалится рядом с шофером‚ на зависть соседям подлетит к дому‚ швырнет небрежно купюру: "На всех!"

Дима Шувалов – человек невозмутимый‚ для него главное – здоровье‚ здоровье и здоровье‚ и потому сидит он на подоконнике‚ спустив рубашку и подставив крутые плечи жгучему солнцу. Даже когда солнце уходит‚ одна узенькая полоска на подоконнике‚ он и тогда загорает. Положит палец на полоску‚ палец и загорает. А еще он ходит за цеховые корпуса‚ к забору‚ где высокая трава-бурьян и яма‚ заваленная сеном: санаторий имени Семашко. Там никто не заметит‚ никто не найдет. Тренировались рядом заводские пожарники‚ залили яму водой‚ он и тогда из ямы не вылез‚ ее местоположение не выдал. Дима Шувалов отслужил срок в армии‚ но и там много не шевелился‚ в любом месте‚ при первой возможности расстегивал ремень и укладывался на землю для накопления сил. Что в грязь‚ что в песок. Перекур с дремотой. Для накопления сил и сохранения здоровья Дима Шувалов занимался в армии боксом и штангой‚ возвратился домой с двумя значками третьего разряда на гимнастерке. У Димы удар – быка свалит. "Вчера‚ – говорит‚ – дал одному‚ а потом ходил извиняться. Не за то‚ что дал‚ а за то‚ что у него вся морда набок съехала". Ко всем приглядывается‚ присматривается‚ будто людей коллекционирует: "Таких‚ как ты‚ я бил. И таких бил. И таких. А таких‚ вроде‚ не бил..." И смотрит внимательно‚ щурит глаз‚ будто выбирает верное место‚ куда можно вдарить. "Шел бы ты учиться"‚ – советуют Диме добрые люди. "Погожу‚ – отвечает. – Я еще не отдохнул". Кулаком бьет по кулаку.

– И этот самый капитан, красавец-блондин‚ – рассказывает Петр Семенович‚ затягиваясь со всхлипом‚ до самой глубины‚ – заходит в каюту, когда графиня в неглиже, протягивает ей розу и говорит…

Все слушают со вниманием, и даже немые смотрят ему в рот‚ хоть мало что понимают. Пришли немые год назад‚ встали рядом за кульманы и начали работать. Золотые ребята‚ эти немые: не курят‚ не разговаривают‚ посторонними делами не занимаются. Начальник бригады голову себе сломал‚ чтобы загрузить их на весь день‚ у других задания отбирал‚ а они сделают дело‚ подходят к его столу‚ молча требуют другую работу‚ будто издеваются. Не хотят они понять‚ – да и не втолкуешь никак‚ – что нет у него столько работы, нету!.. Хвалили их‚ захваливали‚ с доски почета не снимали‚ и вдруг оба враз подали заявления об уходе. Как они в другом месте договорились – неизвестно‚ и куда уходят – неизвестно тоже. Молчат. Зато стоят теперь в курилке вместе со всеми‚ смотрят Петру Семеновичу в рот‚ и когда все улыбаются‚ они улыбаются тоже.