Коридор

Об арестованных давным-давно Кукиных квартира почти не вспоминает. Война всё заслонила. Война встала стеной в памяти‚ порогом‚ о который спотыкаются воспоминания. Арестовали Кукиных‚ как потом оказалось‚ за связь с иностранцами‚ за возможные шпионские намерения. А как им было не связываться с иностранцами‚ ежели работали они во Внешторге‚ за границу ездили‚ оборудование закупали? Нонсенс – одно слово. По нашему – абсурд. Арестовали Кукиных – комната освободилась. Освободилась комната – въехал жилец. Петя Ляпушкин – цирковой артист. Кому горе‚ а кому и нечаянная радость. Кому слезы‚ а кому и счастье. Петя бывает дома редко‚ месяцами на гастролях пропадает‚ а когда приезжает – по утрам под потолком висит‚ уцепившись зубами за крюк. Тренируется.

Самарья Ямалутдинова с первых дней войны живет неприметно‚ тихо‚ мышью в подполе. Гладко причесана‚ строго одета: не улыбнется никогда‚ не пошутит‚ не побежит с лишним рублем в "Восточные сладости". Скулы обтянуло‚ глаза внутрь ушли: смотрит на мир Самарья‚ как из глубокого колодца. Нет на свете Рената: кто к ней теперь прикоснется‚ кому голову на плечо приклонит‚ для кого засветится? Сникла Самарья‚ будто ее выключили. Лежит ночами без движения на холодной‚ одинокой постели‚ жмурится в тоске: уходит от нее Ренат Ямалутдинов‚ расплываются в туманной дымке дорогие черты. И не вернуть‚ не остановить‚ не удержать. Приезжали порой земляки из Татарии‚ ночевали‚ как прежде‚ на дежурной раскладушке‚ самые настырные подваливали под бочок к красавице-вдове и тут же съезжали в гостиницу‚ ни с чем. Потом приехал тихий пожилой Хаймертдинов‚ погостил чуточку‚ повздыхал‚ посочувствовал‚ да и остался насовсем на дежурной раскладушке. Ласковый‚ боязливый‚ вежливый до безобразия. Всех любит‚ со всеми согласен‚ каждому поддакивает. Только и слышно: "Ну‚ простите... Ну‚ извините..."

Он жил раньше в Татарии‚ на окраине Казани‚ и свалился на его дом метеорит. Пробил крышу‚ упал в подпол. В газетах писали‚ метеорит для музея отобрали. До сих пор рассказывает Хаймертдинов‚ рассказывает часто и с подробностями: как выглядел‚ какого размера‚ какие причинил разрушения‚ – все жильцы наизусть знают‚ – и жизнь свою делит на "до" и "после" падения‚ потому что всколыхнул метеорит его тихую жизнь‚ оставил в ней яркий‚ незатухающий след. Об одном только жалеет Хаймертдинов‚ что не сохранил вырезку из центральной газеты‚ где был описан этот исключительный случай с описанием метеорита и упоминанием фамилии‚ а не сохранил потому‚ что на оборотной стороне вырезки объезжал войска красный командир товарищ Тухачевский. Обрезал он заметку по самые буковки‚ и исчезли войска и лошадь‚ но не исчезло‚ как нарочно‚ лицо красного командира товарища Тухачевского‚ и потому сжег Хаймертдинов опасную вырезку – от греха подальше‚ и очень переживает‚ что не может свои устные рассказы подтвердить документально.

Он‚ Хаймертдинов‚ мужчина занудливый‚ но безвредный. По профессии административный работник. Административный работник может‚ к примеру‚ не знать таблицу умножения‚ но обязан обеспечить‚ чтобы пятью пять всегда было двадцать пять. Хаймертдинов это понимает‚ но обеспечить – не обеспечивает. У них вся контора такая: и таблицы умножения не знают‚ и обеспечить не могут. Каждый вечер после ужина достает он толстую амбарную книгу‚ записывает расходы за день. Проезд до работы и обратно. Еда. Починка обуви. Плата за электричество. Мыло. Зубной порошок. Уже много лет подсчитывает расходы‚ ищет пути для экономии‚ хочет понять‚ куда деньги уходят. Никак не сообразит занудливый Хаймертдинов‚ что подсчитывать надо не расходы‚ а доходы‚ а так как они у него не увеличиваются и значительно увеличиться не могут‚ то и считать нечего. А он всё равно считает‚ а потом выходит на кухню‚ садится на табурет‚ папиросу закуривает‚ вводит себя в новые расходы. И потому в коробке от дорогого "Казбека" у него дешевые папиросы насыпаны. Посидит‚ покурит и спать на раскладушку идет.

А Самарья давно уж в постели лежит‚ глаза в тоске жмурит‚ дорогие черты вспоминает – вспомнить не может. Детей нет‚ забот нет‚ хлопот тоже нет. Приготовить – чуть‚ постирать – и того меньше. Работает Самарья завхозом в детском саду‚ продукты принимает‚ накладные подкалывает‚ а летом вместе с садом выезжает за город: лес‚ речка‚ отдельная комната‚ еда из общей кухни на двоих с Хаймертдиновым. Детей кормят кашей‚ киселями‚ провернутыми котлетками‚ и от такой пищи весь женский персонал‚ – и директор‚ и врач‚ и бухгалтер‚ и воспитательницы‚ – поправляется‚ как на дрожжах‚ – гладкие‚ сытые‚ налитые до спелости‚ – и Хаймертдинов поправляется тоже. Одна Самарья худая‚ черная‚ будто горит в ней вечный огонь‚ выжигает изнутри.

Приезжают в сад комиссии‚ ревизии‚ просто начальство: покупаться‚ позагорать‚ подкрепиться питательной детской пищей. Директриса – человек опытный: и накормит вволю‚ и аптечным спиртом напоит‚ и работу с детьми покажет. За месяц до больших праздников дети перестают гулять‚ репетируют праздничные концерты. Танцы‚ пение‚ литературно-музыкальный монтаж с участием воспитательниц. В прошлом году один важный товарищ сделал директрисе замечание: "Все хорошо‚ – сказал‚ – и цветочки‚ и ручейки‚ и ягодки. Но несколько аполитично. Висит в зале портрет‚ а дети не обращают на него внимания".

Директриса перепугалась‚ обещала к другому разу исправить ошибку. А как ее исправишь? Как заставишь несмышленого малолетку глядеть на портрет? Выручила шустрая воспитательница. Всё лето за каждым завтраком учила детишек: "Какаву хочешь?" – "Хочу". – "Скажи: дяде Сталину ура!" И к другому: "Какаву хочешь?" – "Хочу". – "Скажи: дяде Сталину ура!" И к третьему. И ко всем: "Дяде Сталину ура! Дяде Сталину ура!" Праздник прошел великолепно‚ дети кричали‚ как надо‚ важный товарищ пожал директрисе руку‚ но вскоре при репетиции новогоднего концерта столкнулись с новой трудностью. В ответ на возглас: "Кто это нам подарки принес?" вместо обычного "Здравствуй‚ дедушка Мороз!" вся младшая группа‚ как один‚ упорно кричала: "Дяде Сталину ура!" Их начали спешно переучивать‚ но дело шло туго‚ – то ли из-за отсутствия времени‚ то ли из-за отсутствия "какавы"‚ – и тогда воспитательницы тоже начали кричать: "Здравствуй‚ дедушка Мороз!"‚ и на празднике они перекричали тех малышей‚ которые упорно пищали: "Дяде Сталину ура!"

Концерт опять прошел с большим успехом‚ важный товарищ опять пожал директрисе руку и сделал всего одно замечание. "Хорошо‚ – сказал он. – Очень хорошо. Только взрослые‚ к сожалению‚ более активны‚ чем дети. Это плохо. А так – хорошо!"

6

Четвертый урок – алгебра.

Пришел Пипин Короткий‚ встал в дверях – маленький‚ морщинистый‚ шея из складочек‚ голова – шар бильярдный‚ мохнатые брови навесиком‚ брюки балахоном‚ под пиджаком ковбойка‚ – встал‚ носом покрутил и говорит:

– А у вас тут не амбре...

Пипин Короткий живет за городом‚ ежедневно глотает кислород напополам с озоном и от этого очень чувствителен к духоте‚ пыли и прочим детским запахам. У него и сад имеется‚ и огород‚ и коза‚ и дачники летом‚ и вообще он человек сельский‚ городскую жизнь не уважает‚ потому что в городе в тяжелые времена не прокормишься. На его памяти тяжелых времен было предостаточно‚ а у него‚ как-никак‚ жена‚ шесть душ детей‚ – самый последний родился‚ когда ему под пятьдесят было‚ – и он бережет себя‚ хочет подольше прожить‚ чтобы всех детей на ноги поставить.

– Садитесь‚ – разрешает он‚ и не обнаружив в воздухе пыли и посторонних примесей‚ прямо от двери кидает на стол свой большой черный портфель. Столько лет он его кидает‚ что никогда не промахивается‚ а портфель от этого потрескался‚ углы облупились‚ ручка оторвалась‚ замки не закрываются. Так и носит его подмышкой‚ согнутый пополам‚ руки в карманах.

Ребята усаживаются‚ стукают крышками‚ а он в дверях стоит‚ ждет. Раз портфель бросил‚ значит урок будет. А то может и не бросить‚ уйдет в учительскую‚ пока пыль не уляжется и свежего воздуха не напустят. Пипин Короткий – человек не злой. У него опыт‚ он еще в земской школе учил‚ и хорошо знает‚ что у злого учителя самые упрямые ученики‚ и потому злой учитель живет на свете меньше‚ чем добрый. Он добрый‚ ему много прожить надо. Ребята его сразу раскусили‚ у них на такие вещи нюх. В первый раз пришел‚ слова еще не сказал‚ только встал в дверях‚ вытащил громадный платок‚ трубно сморкнулся‚ а они уже поняли – добрый. У него если провинишься‚ сразу же: "Встань столбом!"‚ а сам ходит вокруг‚ глазки хитрые-хитрые‚ голова набок‚ – она у него круглый год загорелая‚ и складочки на шее тоже загорелые‚ – походит вокруг‚ как кот у сметаны‚ снизу вверх посмотрит и ласково говорит: "Ну‚ враг мой внутренний... Погляди‚ какой ты большой. На тебе сенбернара можно вешать". Ребята хохочут‚ а он от удовольствия жмурится. Всем одно и тоже говорит‚ кроме Леши Костикова. Они с Лешей одного роста‚ на него и на Лешу сенбернара не повесишь. В лучшем случае – таксу.

Пипин Короткий всегда проводит перекличку‚ и надо встать‚ а он внимательно поглядит‚ подумает‚ головой кивнет: "Садись". При перекличке оказалось‚ что исчез куда-то Саша Антошкин. Только что был‚ а теперь нет его‚ и никто не знает‚ куда подевался. Пипин Короткий закрывает журнал‚ ходит по рядам‚ объясняет новую тему. "Ура... что? Уравнение. Много... что? Многочлен..." Он спрашивает‚ а отвечать не надо. Это он себя спрашивает. Это у него манера такая. На уроке геометрии ни циркулем не пользуется‚ ни линейкой. Прямые линии от руки проводит‚ окружности – тряпкой. В одну руку зажмет конец тряпки с мелом‚ другой конец приложит к доске. Раз! – и окружность. Ловкий старичок Пипин Короткий.

Вдруг что-то послышалось. Вроде бы‚ "ой‚ ой..."

– Это что? – спрашивает Пипин Короткий.

Все слушают. Тихо.

– Это на улице‚ – говорит Колька Борисенко.

Вдруг опять. Подольше и посильнее. "Ой‚ ой‚ ой‚ ой..."

– Кто это?

– Это на улице‚ – успокаивает поспешно Колька. – Не обращайте внимания.

Тут как застонет... Как заноет... Во весь голос! "Ой-ой-ой... Ай-ай-ай... Ой-ой-ой-ой... Ай-ай-ай-ай..."

– В коридоре‚ – говорит рыжий Вячик.

– В стене‚ – кричит Вовка Тимофеев.

– В шкафу‚ – уточняет Рэм Сорокин. Он ближе всех к шкафу сидит. Ему слышнее.

Стенной шкаф закрыт на задвижку. Открыли дверцу‚ а оттуда валится Саша Антошкин – вся спина от штукатурки белая. Стоит‚ приседает молча – коленки не держат. Все полочки из шкафа вынуты и на дно положены. Сам шкаф мелкий-мелкий: не иначе‚ когда закрывали‚ большую силу прикладывали‚ чтобы Антошкина умять.

Пипин Короткий буро покраснел‚ будто сразу обгорел на солнце‚ нижнюю губу выпятил:

– Кто?!

– Это не мы... – на всякий случай торопится рыжий Вячик.

– Это не мы... – поддакивает класс.

– Кто?!..

– Никто... – шепчет Антошкин‚ а сам по-воробьиному глаза прикрыл.

– Вон! – командует Пипин Короткий. – К директору!

Весь класс смотрит на Кольку Борисенко. Он сделал. Больше некому. Значит‚ скоро за Колькой придут. Вот и повод. Вот и выгонит его Иван Егорыч. Давно уж собирается. Антошкин‚ конечно‚ выдаст. Антошкин наедине с директором любого выдаст. Не от боязни наказания‚ а от неопределенности положения. С ним‚ с Антошкиным‚ нельзя идти в разведку. Да он и сам не пойдет‚ потому что в разведке отовсюду подстерегает неизвестная опасность‚ будто тысячи Колек Борисенко могут неожиданно щелкнуть по носу.

В дверь заглядывает нянечка:

– Борисенко! К директору.

Ну‚ всё! Вот и выдал...

– Иду‚ – неожиданно вскакивает Витька Борисенко и идет по ряду.

Восьмой "А" охает.

– Тихо! – кричит Пипин Короткий. – Борисенко‚ ты сделал?

– Я.

– Зачем?

– Захотелось.

– Вон! – и Пипин Короткий распахивает настежь дверь.

Порядок восстановлен‚ можно продолжать урок. Пипин Короткий путается‚ сбивается‚ объясняет кое-как‚ а ребята уже не слушают‚ а кто слушает‚ тот не понимает. Такого еще не бывало в их богатой практике...

Вдруг – звонок. Намного раньше. Что такое? Почему? Не успели разобраться – все классы в коридор высыпали. Раньше не раньше‚ а обратно не загонишь. Перемена.

7

Выскочили из класса‚ побежали вниз‚ а Витька уже навстречу идет‚ за сумкой‚ и позади него плетется Саша Антошкин‚ от страха приседает. Выгнали Витьку из школы‚ выгнали на неделю за безобразное поведение. Он только к директору вошел‚ пристально поглядел на Антошкина‚ и тот сразу же подтвердил‚ что именно Витька в шкаф его запихивал. Иван Егорыч не поверил‚ его просто так не возьмешь‚ попросил Витьку постоять в коридоре‚ остался с Антошкиным наедине. Витька постоял-постоял да и нажал на кнопку звонка. То ли нарочно‚ чтобы не дать им поговорить‚ то ли случайно: руки чесались. Выскочил из кабинета Иван Егорыч‚ закричал‚ руками замахал‚ выгнал Витьку на неделю из школы. За звонок и за Антошкина.

В суматохе позабыли про следующий урок. А следующий – урок истории. Придет историк‚ контуженный на войне‚ комок нервов с вечной головной болью‚ с дергающимся глазом‚ с играющими желваками‚ придет‚ скрипя протезом‚ держа в руке длинную указку‚ которой он достает до третьего ряда. Он сядет боком к столу‚ с облегчением вытянет ногу: "К доске пойдет..."‚ и палец с прокуренным ногтем поползет снизу вверх по журналу‚ – всегда снизу вверх‚ это они хорошо знают‚ – и сердце замирает‚ когда палец проползает мимо твоей фамилии‚ и не боится один только рыжий Вячик‚ который знает всё наизусть‚ да и он‚ наверное‚ боится... А ведь историк ничего плохого не делает‚ только дотягивается длинной указкой и легонько постукивает виновного по голове‚ не потому‚ что тот балуется‚ – об этом даже подумать страшно‚ – а просто невнимательно слушает или громко говорит: говорить надо тихо‚ очень тихо‚ он и урок объясняет шепотом‚ морщась от постоянной головной боли... Зато дисциплина у него на уроках образцовая. Все учителя завидуют.

Третий звонок прозвенел‚ а историка всё нет. Ребята переглядываются‚ боятся удаче верить. Вдруг открывается дверь‚ входит секретарша директора‚ говорит печально:

– К сожалению‚ урока не будет. Заболел наш...

– Ура!! – взревел восьмой "А". – Домой!..

– Тихо! – кричит секретарша и дверь загораживает. – Постройтесь. Будем выходить организованно.

А все уже построились и толкаются‚ и кричат на замешкавшегося Леонарда Вахмистрова‚ чтобы скорее собирал свои петиханские рисунки. Быстро спускаются по лестнице‚ напирая на секретаршу‚ и в дверь‚ и на улицу‚ на вольный воздух‚ и забыли про директора Ивана Егорыча‚ который велел остаться после уроков‚ и забыли про завуча Елену Васильевну‚ которая тоже велела остаться‚ и про преступления забыли‚ и про наказания. Завтра‚ завтра останутся‚ завтра разберутся‚ кто написал матерное слово поперек Индийского океана‚ чью драную сумку тащили на ремнях по школьному фасаду‚ зачем ползли на партах за немкой Ольгой Матвеевной... Завтра‚ завтра... Завтра – не сегодня.

Вывалились на улицу‚ а на заборчике сидит Витька Борисенко‚ на солнце щурится. Подошли‚ обступили кругом‚ встали и смотрят. Человек совершил подвиг. Человек принял вину на себя. На человека стоит посмотреть.

– Все? – спрашивает Витька.

– Все.

– Пошли.

Кучкой идут через двор‚ а Колька Борисенко‚ на голову выше каждого‚ идет рядом с Витькой‚ выкрикивает в голос:

– Братан у меня... Ну‚ братан! Золотой братан...

Пришли за сараи‚ встали в кружок: посредине Витька‚ Колька и Костя Хоботков. Саша Антошкин‚ герой дня‚ позади всех.

– Бей‚ – командует Витька. – Ты первый.

Костя не любит драться. Не любит‚ потому что боится. Боится‚ потому что не умеет. Не умеет‚ потому что не любит.

– Бей! – повторяет Витька. – Два раза.

– Бей! – кричит кто-то. – Чего стоишь?

– Бей! Бей!!

Колька Борисенко садится на камушек‚ ноги скрестил‚ колени в стороны: этакий великолепный мужской экземпляр. Сидит и курит. Курит и поплевывает.

– Бей‚ – нагло ухмыляется Колька и зубом цыкает‚ рожу подставляет. – Чё ж ты не бьешь?

– А–аааа... – то ли вскрикивает‚ то ли всхлипывает Саша Антошкин‚ визжит‚ топает ногами и головой в живот сбивает Кольку на землю. Лежит Колька‚ барахтается в пыли‚ а Антошкин насел сверху‚ молотит кулаками по лицу‚ по голове‚ коленками бьет в пах. Здоровый малый Антошкин‚ а умения в драке нету. Стоит восьмой "А"‚ смотрит. Никто не помогает‚ никто не мешает. Колька изловчился‚ дал разок: Антошкин к сараю укатился. Конец драке.

Антошкина подняли‚ отряхивают‚ успокаивают‚ а он размазывает по щекам пыль со слезами‚ кричит яростно:

– Я теперь каждый день бить его буду... Каждый! Вот увидите...

А Колька Борисенко грязь из ушей выковыривает‚ матом ругается.

Костя идет домой по Большой Молчановке. Мимо своей школы‚ мимо женской‚ мимо дома‚ где консервной банкой высадили окно‚ мимо детской поликлиники‚ мимо дровяного склада‚ мимо родильного дома имени Грауэрмана‚ мимо аптеки на углу Воровской‚ куда надо подниматься по ступенькам‚ мимо булочной‚ мимо дома полярников‚ мимо фармацевтического института...

Пришел домой‚ поел‚ лег на диван лицом в подушку‚ заснул. Лучший способ от любой неприятности – поспать. Проснешься – всё то же‚ ничего не изменилось‚ но легче‚ Привычней.

8

А к вечеру в квартире умерла бабушка. Циля Абрамовна.

Приехал с гастролей цирковой артист Петя Лапушкин. С молодой женой. Открыли дверь в комнату‚ распахнули окна‚ чтобы выпустить застоялый воздух‚ жена Пети‚ не снимая пальто‚ прошлась по комнате‚ разглядывая место своего дальнейшего жительства. Она "каучук"‚ человек-змея. Маленькая‚ гибкая‚ девчонка девчонкой. Случай свел их в одной программе. Там и расписались‚ там и свадьбу сыграли‚ прямо на манеже.

Пришли жильцы‚ набились в комнату‚ расселись на диване‚ на стульях‚ стали молодую жену оглядывать. "Тося"‚ – говорит‚ и жесткую ладошку протягивает. Полез Петя в чемодан‚ достал две бутылки. Поздравили‚ выпили и ушли по своим делам‚ чтобы молодым не мешать.

Тетя Мотя пошла в церковь. Замаливать грехи свои и общие‚ свечки ставить‚ нищих оделять‚ кликушествовать на всеобщее умиление. Дядя Паша и тетя Шура‚ Нинкины родители‚ парадно приоделись и пошли во МХАТ. Культпоход фабрики на пьесу великого пролетарского писателя Максима Горького "На дне". За ужином накормили Нинку чесноком и ушли спокойные. После чеснока не очень-то нацелуешься. Нинка пожевала чаю‚ мятных таблеток‚ платье накинула, убежала на свидание. Софья Ароновна в поликлинике: сверлит‚ пломбирует‚ население обслуживает. Семен Михайлович Экштат по бульвару гуляет‚ пьет сельтерскую воду возле памятника Пушкину. Манечка с кавалером в консерватории: строго‚ скромно‚ возвышенно. Самарья с Хаймертдиновым у директрисы на дне рождения. Сидят за одним столом дружным детсадовским коллективом‚ пьют разведенный медицинский спирт‚ песни запевают. "Что ж ты‚ Вася‚ приуныл‚ голову повесил..." Жена Лопатина уехала с обеда сдавать галстуки. Приемный пункт за городом‚ вернется не скоро‚ переждет на платформе людскую сутолоку‚ часы пик. Лопатин Николай Васильевич задержался на работе: он в такие дни всегда задерживается‚ а Веня Вдовых не пошел в вечернюю школу: он в такие дни никогда не ходит. Воспользовался отсутствием тестя и тещи‚ блаженствует с Лялей в отдельной комнате. Цирковой артист Петя Лапушкин ушел к друзьям‚ показывать молодую жену. Мама Кости на службе: печатает‚ стенографирует‚ глушит себя непомерной работой. Сергей Сергеевич переоделся‚ ушел в клуб. Торжественный вечер‚ посвященный тридцать первой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции. Доклад‚ концерт‚ танцы‚ буфет-складчина. Заикнулся было‚ что не хочет в буфет‚ так на него накинулись: "А кому охота? Каждый мог отказаться..." Костя с няней рано легли спать. Костя на кровати‚ няня на полу. Она–то и услыхала через стенку‚ как застонала Циля Абрамовна‚ как прокричала неразборчиво чужим‚ незнакомым голосом.

Няня встала с матраца‚ босиком пришлепала к Циле Абрамовне‚ а та уже отходит. Вздохнула легко‚ сказала что-то по-еврейски‚ быстро-быстро – няня не поняла и не запомнила – и умерла‚ будто заснула. Только стоит – не скатывается в мертвом глазу последняя слеза. Няня сложила ей руки на груди‚ закрыла глаза‚ перекрестила рабу Божью Цилю. Воротились домой жильцы‚ сидели до ночи на кухне‚ тихо переговаривались‚ жались друг к другу‚ слушали‚ как кричит в комнате Софья Ароновна.

Костя просыпается утром‚ весело бежит умываться‚ а в доме покойник. Стоит на кухне Софья Ароновна‚ ест прямо из кастрюли‚ и мелкие слезы часто капают в холодный украинский борщ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Ждать и догонять – последнее дело!

Поднялись по лестнице к чердачной двери‚ забились в темный угол‚ сели на любимую батарею‚ – летом здесь прохладно‚ а зимой тепло‚ – закурили‚ замахали руками‚ заговорили разом: три года отбарабанили – вот уж четвертый пошел – срочно пора тараканить – каждый лишний час ножом по сердцу – еще подумают‚ что они смирились – ради чего дни считали‚ часы и секунды – листки календаря на чековую иглу накалывали – спорили – ссорились – шли на конфликт с начальством... Ради чего?

Кричат шепотом – дело секретное‚ перебивают друг друга – дело безотлагательное: решается судьба‚ будущее‚ успех‚ карьера‚ перемена положения‚ прогресс: прогресс – это всегда перемена‚ но перемена – это еще не прогресс. Ходили задолго‚ узнавали‚ выспрашивали‚ друзей и знакомых на ноги подняли: страшно промахнуться. Читали объявления на улицах‚ натолкнулись на необычное: "Требуется инженер-строитель‚ знакомый со строительным делом". Поржали‚ повеселились над чьей-то тупостью‚ а потом поняли: никакая это не тупость‚ а мера предосторожности. Не одни они выбирают‚ но и их выбирают тоже.

Два месяца волнений: солидная фирма – хорошо платят‚ расширяются – нужны люди‚ удобный момент: проси больше – дадут больше. Соврали кадровику про прежнюю свою зарплату‚ да он тоже не лыком шит: попросил принести комсомольские билеты‚ вроде бы для оформления‚ они и поверили‚ и принесли‚ а там взносы не с тех денег – влипли ребята. Привычный к обману кадровик не рассердился даже: "Мне обидно не то‚ что вы врете‚ а то‚ что вы думаете‚ будто я вам верю"‚ – попросил неделю срока‚ обещал позвонить. Очень уж‚ видно‚ люди нужны.

Сегодня ровно неделя‚ сегодня должно решиться... Там наверное‚ наверняка хорошо. Если здесь плохо‚ то где-то там должно быть хорошо. Просто обязано. Иначе на что надеяться? Устали ждать‚ устали волноваться‚ сидят на батарее‚ дымят сигаретами – бывшие однокурсники‚ друзья по несчастью‚ обволакивают темноту дымом‚ давят окурки о батарею‚ – все нервы наружу‚ подходи – щупай‚ – под ногами пепел‚ пепел и пепел‚ и хрипят голоса от дыма и волнения. Может‚ их внизу начальство разыскивает‚ может‚ к ним из цеха по делу пришли‚ да какое уж тут начальство‚ какие дела‚ когда сидят люди‚ как на иголках‚ ждут телефонного звонка и перемены в личной жизни... Кто остается‚ тот пусть и работает.

Сколько месяцев маялись‚ тосковали‚ мучились‚ сколько раз уныло брели к проходной‚ волоча ноги: "Скорей бы утро‚ да опять за работу..."‚ – дежурная шутка‚ никто не смеется‚ – а теперь отработали обязательные три года‚ свободны‚ независимы‚ и уже не могут в конце рабочего дня криком отводить душу: "Триста семьдесят пятому дню разэтакой жизни – конец!" Чего кричать? Хочешь уходить – уходи. Хочешь оставаться – оставайся. Всем им уже по двадцать шесть‚ но первый раз их судьба от них самих зависит.

– Тихо‚ – говорит Толя Кошелкин. – Командовать паникой буду я!