Коридор

В это самое время и забрали в армию брата Лёку‚ отправили в артиллерийское училище: семнадцати лет‚ из десятого класса – немцы стояли под Сталинградом. Когда они вернулись домой‚ в свою квартиру‚ на родной бульвар‚ Лёка был уже на фронте и прислал фото: тонкая‚ беззащитная шея в широком вороте гимнастерки‚ худое‚ решительное лицо обиженного подростка. Мама часто плакала по темным углам и ежедневно писала ему письма‚ с обязательной припиской от няни: скоро ли Лёка вернется с войны и купит обещанную ей избушку. Лёка отвечал редко и коротко: "Жив‚ здоров‚ избушка за мной". Больше от него и не требовалось‚ лишь бы регулярно приходили конверты со штемпелем: "Просмотрено военной цензурой"‚ "Красноармейское письмо. Бесплатно." Некогда было Лёке письма расписывать: воевал Лёка с фашистами.

Сергей Сергеевич‚ отец Костика‚ отвоевался в конце сорок четвертого. Всю войну сапером прошел‚ в госпиталях всласть навалялся. Три форсированные реки – три ранения – два ордена. Приехал – бегом бежал с Белорусского вокзала‚ не мог дождаться‚ пока метро пойдет. Он открыл копейкой парадную дверь‚ ворвался в комнату‚ когда все еще спали‚ и не раздеваясь‚ с вещмешком за плечами‚ начал бегать‚ задыхаясь‚ вокруг стола‚ а они глядели на него и плакали: мама на диване‚ няня на раскладушке‚ а Костик в своей старой кроватке‚ из которой торчали наружу его ноги.

Пришел из армии дядя Паша‚ Нинкин отец. Всю войну крутился под Москвой: две звездочки – лейтенант‚ свой "Виллис"‚ с шофером. Раз приехал – мешок с горохом забросил. Другой раз – трофейный ковер. Потом – аккордеон. Вернулись из деревни тетя Шура с Нинкой‚ а ковер моль прогрызла‚ а аккордеон у батареи рассохся‚ а мешок с горохом обмяк‚ одна шелуха в нем. Горох мыши съели‚ все горошинки‚ до одной‚ выбрали. Бестолковый дядя Паша: при добре был‚ а добром не попользовался.

Воевал Экштат Семен Михайлович. Сбрили ему шевелюру‚ одели стираную форму‚ ботинки с обмотками. Когда прощаться пришел‚ вся квартира охнула‚ все женщины в голос заревели: тоненькие ноги в неумелых обмотках‚ сутулая спина под белесой гимнастеркой‚ из-под низкого воротника кадык выпирает‚ на маленькой обритой голове пилотка по уши. Был поэт‚ композитор‚ ребе‚ а теперь не красноармеец‚ не боец – солдатик. Всю войну с полевым госпиталем прошел‚ лекарства для раненых готовил.

Лопатин Николай Васильевич тоже воевал. Начал с ополчения‚ со взвода интеллигентов – банковских работников. Их собрали‚ построили – только солнце в пенсне засверкало. "Шагом марш!" – они и пошли. "Запевай!" – они и запели. "Мадам‚ у-же па-да-ют лис-тья... Раз-два!" Оружия ни у кого не было. Даже у командира полка ополчения висела на ремне пустая кобура‚ а в руке железный прут. "Что же мы‚ – говорил командир‚ размахивая прутом‚ – не достанем оружия у немцев? В первом же бою достанем!" В первом же бою на них пошли Гудериановские танки‚ и чуть не весь полк полег на месте. Вышел из Москвы Лопатин Николай Васильевич – тихий банковский служащий‚ а закончил войну – орден на груди и набор медалей.

И дядя Пуд воевал. На складе‚ на своем боевом посту. В первые же налеты разбомбил германец дядю Пуда‚ разбомбил вместе со складом. Загорелась крыша‚ жарким‚ дымным пламенем полыхнула толь. Волоком тащил ящики с гвоздями‚ с дверными петлями‚ большой живот мешался в тесных проходах. Надорвался дядя Пуд‚ неделю покряхтел на лежанке и помер. Отпевали его в церкви‚ поставили над могилой крест из водопроводных труб‚ с узорами из проволоки‚ покрашенный масляной краской‚ – мужички на кладбище крестами промышляли‚ – и написали на табличке: "Ерофей Косьмич Степин. 1872–1941". Ерофей Косьмич – это и есть дядя Пуд.

Умер он – тетя Мотя одна осталась. Занавесила окно черной бумагой‚ еще икон понаставила: келья‚ как есть келья‚ и духа мужского нету. В налеты не спускалась в бомбоубежище‚ а становилась на колени и Богу молилась – бомбы от дома отводила. "Это Бог вас спас‚ – говорила с важностью. – Услыхал мои молитвы". Вся квартира воевала‚ весь дом‚ своей молодостью‚ своими морщинами‚ голодом и холодом своим‚ горем и печалями. В шестой квартире – Герой Советского Союза. В третьей – слепой. В четвертой – без рук‚ без ног: инвалид беспомощный. В первой‚ в пятой‚ в восьмой – похоронные‚ похоронные‚ похоронные... Кто погиб‚ кто пропал без вести. У них – Ренат Ямалутдинов. Ушел Ренат на войну в первый день. Последний раз дотронулся до Самарьи‚ – он засветился‚ она засветилась‚ – и ушел. И исчез. Ни письма‚ ни известия. Пропал человек‚ будто его никогда не было. Будто не жил на свете казанский татарин Ренат Ямалутдинов‚ не работал днем‚ не учился вечером‚ не любил ночью жену свою Самарью. Осталась после него вдова – шемаханская царица.

А потом пришел день Победы. Радостный‚ счастливый‚ с оглушительным салютом. Многие плакали в этот день: по погибшим‚ по искалеченным‚ по самим себе. И Вера Гавриловна тоже плакала‚ потому что от Лёки давно не было известий. И прошла неделя мирной жизни‚ и прошел месяц‚ а известий всё не было‚ и война не уходила из их квартиры‚ и день Победы для них не наступал. И пришла наконец по почте скромная‚ стандартная бумага‚ где черным по белому было написано‚ что их сын Лёка‚ добивая ненавистных фашистов‚ сложил голову в проклятой Германии‚ похоронен в братской могиле‚ и вечная ему за то память. Погиб Лёка‚ погиб человек‚ который еще в детские годы знал такое число‚ до которого сто лет считать надо. Ты не досчитаешь – дети досчитают. Дети не досчитают – внукам останется. Погиб Лёка – и счет на этом оборвался. Погиб Лёка – и война кончилась.

4

Третий урок – немецкий.

Точно по звонку появляется Ольга Матвеевна‚ пышная‚ черноволосая‚ с кудряшками от перманента. Бровки черненькие‚ щечки аленькие‚ формы-мячики во все стороны. Год как из института‚ месяц как замужем: цветет женщина от полноты жизни.

– Ну‚ хулиганы‚ чего натворили?

На Ольгу Матвеевну приятно посмотреть. Ольгу Матвеевну любит весь класс. Даже Карл Беркин не сморкается у нее на уроках‚ терпит до перемены. Даже радисты‚ глядя на нее‚ смутно начинают угадывать‚ что на свете существуют не одни радиосхемы. Толик Степанов забывает про общественные дела‚ Леонард Вахмистров – про петиханское государство‚ а о Кольке Борисенко и говорить нечего. Неотрывно смотрит на нее с первой парты‚ завораживает неотразимым взглядом‚ ноги подальше вытягивает‚ чтобы спотыкалась об них любимая учительница. Когда Ольга Матвеевна замуж вышла‚ всеобщее уныние наступило. Муж – летчик‚ герой войны. Одно это и утешило.

– Что‚ хулиганы‚ с директором сделали? Быстро сознавайтесь.

– Ничего... – радостно галдят хулиганы. – Ничего мы не сделали...

– А почему он после вас валерьянку пил?

Колька ноги свои подальше вытянул‚ зубом поцыкал и ласково так‚ двусмысленно говорит:

– Мы после вас тоже пьем...

Ольга Матвеевна вспыхнула‚ как маков цвет‚ и за журнал:

– Пойдет к доске...

Будет сейчас спрашивать‚ задавать хитрые вопросы‚ строгие отметки ставить. Достанет ручку-вставочку‚ обмакнет в чернильницу на первой парте‚ с удовольствием выведет в журнале аккуратную цифру круглым‚ детским почерком. Ольга Матвеевна с первого класса и до последнего курса была отличница‚ активистка‚ примерная ученица‚ удовлетворенная своим поведением и своими знаниями: гордость мамы‚ папы и общественных организаций. Она и в жизни такая же примерная и удовлетворенная‚ а жизнь ее за это награждает. Ребята ее любят‚ учителя уважают‚ муж у нее герой.

– Пойдет к доске Борисенко Николай.

Колька привстал‚ ойкнул‚ утробно взвыл и пополз‚ оседая‚ под парту. Завалился‚ ноги в проходе разбросал‚ руками за стол цепляется‚ воет потихоньку‚ на одной ноте. Эпилепсия. Внезапный приступ. Бьется Колька головой о перекладину‚ пена изо рта идет. Немножко правда‚ но идет.

– Ой‚ да что же это... – бледнеет Ольга Матвеевна и к доске отодвигается‚ а Колька‚ детина здоровенный‚ всё место под столом занял‚ глаза закатил‚ снизу вверх нескромно на учительницу поглядывает‚ судорожно хватает ее за полные ноги. Он больной. Ему можно.

Прибегает врачиха‚ сует под нос ватку с нашатырем‚ надрываясь‚ выволакивает Кольку из-под стола‚ тащит к себе в кабинет. Теперь он до конца урока не придет‚ а может‚ и до конца занятий. Это уж как чувствовать себя будет. Обычно он плохо себя чувствует‚ обычно после приступа домой уходит. Дня на два‚ а то и на пять.

Ольга Матвеевна больше никого не спрашивает – боязно‚ а объясняет следующую тему. Упруго ходит по классу‚ каблучками постукивает‚ молодое тело свое ощущает. Глаза повеселели‚ кудряшками трясет‚ немецкие слова катышками изо рта выскакивают. И ребята тоже повеселели. Действует на них ее молодость‚ привлекательность‚ полнота жизни. И только Костя‚ глядя на нее‚ вспоминает не столь давнее‚ нечто похожее: деловитые каблучки‚ перманент‚ привлекательность пионервожатой‚ которая пришла к ним однажды в класс и велела всем стать тимуровцами. Костя не помнит теперь‚ кому что поручили‚ но лично он колол дрова семье погибшего воина. "Ты понимаешь всю важность поставленной перед тобой задачи?" – и вожатая посмотрела ему прямо в глаза. "Понимаю"‚ – похолодев‚ ответил он. "Всю важность?" – "Всю важность". Он колол дрова целую неделю. Каждый день после уроков. Он приходил к семье погибшего воина‚ ему выдавали топор‚ и он колол. Очень трудно было заставить топор войти в дерево. А когда он туда входил‚ еще труднее было вытащить его. Но Костя не сдавался. Он понимал всю важность поставленной перед ним задачи. И вдруг оказалось‚ что никакой важности нет. Его вызвали в учительскую и спросили‚ чем он занимается после уроков. Других тимуровцев тоже вызвали и тоже спросили. Костя не помнит теперь‚ что было у других‚ но лично он колол дрова не для семьи погибшего воина‚ а для матери их вожатой. Ей бы сказать ему откровенно‚ ей бы попросить по-хорошему‚ он бы и для матери наколол. И нечего было смотреть прямо в глаза. Нечего было пугать поставленными задачами. Существует два способа разрушить Карфаген: один – сразу‚ другой – по кусочкам. Результат один и тот же.

Тут Лёша Костиков вдруг просиял и говорит на весь класс:

– Сказочку...

– Сказочку... – шумят ребята. – Сказочку... Расскажите сказочку!

Ольга Матвеевна улыбается. Довольна Ольга Матвеевна. Когда заскучает класс‚ когда затоскует и начнет отвлекаться‚ рассказывает она сказочку‚ веселит ребят‚ а потом обратно к немецкому возвращается‚ к тоскливой грамматике‚ которую жуют уже не первый год: "Ганс идет в школу"‚ "Идет ли Ганс в школу?"‚ "Ганс в школу не идет".

– Сказочку! – ноет класс. – Сказочку!..

Сдвинулись парты и поползли. Ползет староста класса рыжий Вячик‚ толкает своей партой учительский стол. Ползет Лёша Костиков‚ морячок‚ отсекает немку от двери. Ползет член комитета комсомола Толик Степанов. Ползут радисты‚ Леонард Вахмистров‚ ползет Рэм Сорокин‚ хихикая и потирая потные руки‚ а Вовка Тимофеев от нетерпения выполз со своей партой в проход и ползет боком‚ быстрее всех‚ и рядом с ним на той же парте не ползет‚ но едет Карл Беркин‚ являя учителю свой горестный иудейский профиль.

– Сказочку! – стонет класс. – Сказочку!..

Ольга Матвеевна раскраснелась. Ольгу Матвеевну к доске прижимают.

– Тихо! – просит она и палец к губам прикладывает. – После сказки сразу обратно.

– Тихо! – грозно повторяет Витька Борисенко. – После сказки – обратно.

– В некотором царстве‚ в некотором государстве‚ за семью горами‚ за семью долами жил-был царь и была у него...

– Дочка... – подсказывает рыжий Вячик.

– Правильно. И была у него дочка. Однажды зовет ее царь к себе...

Открывается дверь‚ на пороге завуч Елена Васильевна. За ней – Колька Борисенко. Лежал у врача в кабинете‚ закурил сдуру папироску‚ она его по запаху и застукала.

– Что такое? – говорит Елена Васильевна своим металлическим голосом‚ от которого плачут первоклашки. – Что здесь происходит?

Молчит Ольга Матвеевна‚ прижатая партами‚ молчат ребята.

– Ольга Матвеевна‚ голубушка‚ что они с вами делают?

– Ничего... – шепчет Ольга Матвеевна‚ а лицо уже пятнами пошло. – Пропустите меня.

Парта отъехала‚ она – в дверь.

– Так! – говорит завуч. – Ну‚ погодите‚ хулиганы... Я вам покажу‚ как над учителем издеваться. После уроков останется весь класс!

– И я? – невинно спрашивает Колька.

– И ты.

Елена Васильевна хлопает дверью‚ и ребята тихонько ползут обратно на прежние места.

– Ну‚ – говорит Колька‚ – сознавайтесь‚ хулиганы... Чего с немкой хотели делать?

Молчат хулиганы‚ отворачиваются. Опять Колька‚ скотина везучая‚ выкрутился. Опять его вина в тысячи раз меньше их вины. На его довольную рожу взглянешь и вдвойне тошно становится.

– Из-за таких‚ как вы‚ – ухмыляется Колька‚ – страдают невиновные.

И важно садится за учительский стол.

Витька вскочил‚ бледный‚ злой‚ губу закусил – и на брата. На Витьку раз посмотришь и уже видно: может ударить. На Костю сколько ни смотри‚ сколько его ни разглядывай‚ нет в нем этого свойства‚ – нет и‚ наверно‚ не будет‚ – а в Витьке оно есть. Это чувствуется сразу‚ с первого взгляда‚ будто знак на лице‚ и с Витькой не связываются. Потому что Витька может ударить. И справиться с ним нет никакой возможности. В футбол Витька играет только в нападении – характер такой‚ а Костя предпочитает стоять в воротах. Это у него неплохо получается‚ а то‚ что получается‚ он любит больше того‚ что не получается. Но нет в нем спортивной злости‚ а в Витьке она есть‚ в нем этой злости на троих хватит‚ и игра для него – это не игра‚ а способ доказать свое преимущество с большим счетом. Если бы он мог‚ не только Костю – всю команду в ворота поставил‚ чтобы не путались под ногами. Витька пробегает за игру столько же‚ сколько все остальные вместе‚ а после игры садится на штангу-кирпич‚ осунувшийся‚ с прилипшими ко лбу редкими волосами‚ и слова не может вымолвить.

– Ты!.. – ярится Витька и кулаки готовит. – Чего придуриваешься?

А с Кольки – как с гуся вода. Колька – взрослый человек‚ он по закону жениться может‚ и отчитываться не обязан. Ему эта учеба – постольку-поскольку‚ лишь бы не работать. Есть у Кольки заветная мечта: пойти в "топтуны". Бродит возле их дома "топтун"‚ сытый‚ прилично обмундированный‚ весь день на свежем воздухе. На машине его привозят‚ на машине отвозят. Встанет машина в сторонке – в ней "топтунов" навалом‚ – он из нее незаметно выйдет и по своему тротуару прогуливается. А на той стороне улицы его близнец ходит: не догадаются там‚ где надо‚ их одежду разнообразить. А может‚ и не нужно разнообразить‚ может‚ делается это специально. Отгулял свои часы‚ сменился – иди домой‚ отдыхай. А дел–то всего: следить за участком‚ чтобы беспорядков не было‚ чтобы не случилось чего на бульваре. Бульвар – правительственная трасса. Иной раз машины гуськом идут: на Арбат‚ а оттуда в Дорогомилово‚ на дачи. Кого везут – неизвестно‚ а охранять надо. И потому на правительственной трассе все чердаки опечатаны – белье сушить негде‚ проходные дворы перекрыты – обходить приходится‚ чтобы не спрятался кто‚ не совершил диверсию‚ не убежал от погони. Костя с Витькой пробрались раз на чердак‚ оттуда на крышу‚ – Витька подговорил‚ он и провел одному ему известным путем: лежали‚ загорали‚ плевали вниз‚ пока их не засекли. Прибежал бледный‚ перепуганный насмерть управдом товарищ Красиков‚ – даже ругаться не мог‚ так горло перехватило‚ – и Христом-Богом‚ ради малых деточек‚ умолял открыть путь‚ которым они прошли на крышу‚ когда двери на все чердаки давно уже опечатаны и замки навешаны в присутствии милиционера. Витька соврал ему‚ глазом не моргнул‚ что влезали они по пожарной лестнице‚ и запуганный товарищ Красиков охотно в это поверил‚ хоть и прекрасно знал‚ что пожарная лестница начинается со второго этажа и влезть на нее нет никакой возможности. Очень уж он хотел поверить‚ что нету других лазеек‚ потому что сам это когда-то удостоверил и скрепил своей подписью. Хорошо еще‚ что "топтун" их не заметил‚ а то бы не миновать скандала и расследования. Этот "топтун" стоит у их подъезда не первый месяц. Колька мимо идет – здоровается‚ а тот отворачивается и глаза прячет. Ему‚ видно‚ по инструкции полагается быть незаметным. А куда денешься‚ когда ты весь день на виду? Никуда не денешься. Если бы Колька знал‚ где учат на "топтунов"‚ давно бы туда пошел. Спрашивал у того‚ а он не отвечает – стесняется.

Братья отношения выясняют‚ а ребята в сторону отошли. Знают хорошо‚ что Колька брата не тронет‚ а пойдет на других злобу срывать. Саша Антошкин по этой причине давно уже на другом этаже гуляет. Один Карл Беркин стоит рядом‚ задумался‚ смотрит – не видит‚ носом хлюпает.

– Ну‚ чего тебе? – щерится Колька на свидетеля. – Карлоны бырл-бырл‚ а берлоны кырл-кырл...

Карл Беркин перевел на него грустные свои глаза‚ подумал-подумал‚ ничего не придумал.

– Иди‚ – советует Витька. – Проваливай.

Карл высморкался и пошел. Набегает на него Вовка Тимофеев‚ недоросток-переросток‚ взбрыкивает полной‚ упитанной попой‚ заваливает на пол. На Вовку кидается Костиков‚ Сорокин‚ кто попало... Куча мала. Сверху снисходительно укладывается Колька Борисенко‚ давит мелюзгу могучим телом‚ а внизу лежит грустный Карл Беркин‚ шмыгает носом‚ ждет‚ когда с него слезут‚ а пока‚ чтобы не терять времени‚ думает-размышляет о чем-то своем. Кругом бегают‚ дерутся‚ толкаются‚ стреляют из рогаток-резиночек проволочными пульками‚ плюются жеваной бумагой через ручки-вставочки: ад кромешный. Школа‚ вообще-то‚ принадлежит учителям‚ но по переменам ею владеют ученики. Учителя пробираются‚ проскакивают‚ прошмыгивают вдоль стеночек в учительскую‚ где можно отсидеться‚ куда приглушенно доносится шум и рев толпы‚ – а если заткнуть уши‚ то почти и не слышно‚ – и иногда распахивается дверь‚ заглядывает ухмыляющаяся‚ невинно-нахальная рожа‚ и сердце тоскливо сжимается в предчувствии очередной пакости изобретательных негодяев. Потом звенит звонок‚ и прижав к себе‚ как щиты‚ классные журналы‚ учителя расходятся по этажам‚ и на сорок пять минут устанавливается неустойчивая тишина‚ – полная тишина в школе бывает только ночью‚ – чтобы снова взорваться от звонка на перемену.

Сидит на своей парте Леонард Вахмистров‚ даже в коридор не выходит. Спешит‚ торопится‚ не успевает закончить до начала урока очередной эпизод из истории петиханского государства. Из всех уроков только историю с удовольствием слушает‚ выискивает интересные подробности из жизни народов. Встрепенется‚ обрадуется: "Это я у вас забираю"‚ – и забирает‚ и отдает своим петиханским царям и полководцам. Забирает только самое лучшее‚ самое умное и правильное‚ и оттого государство у него образцовое‚ не в пример другим. Ведь как это оказалось просто: возьми хорошее‚ отбрось плохое‚ а никто‚ кроме Леонарда‚ не догадался сделать. Он первый.

– Бумагу! – кричит Леонард. – Полцарства за бумагу!

Бродит вокруг Рэм Сорокин‚ студень‚ желе‚ отвратный тип.

– Леонард‚ – просит Рэм‚ – а Леонард! Нарисуй женщину.

Леонард молча тычет в табличку. На табличке написано "Тит".

– Тит‚ – умоляет Рэм‚ – а Тит! Ну‚ нарисуй женщину...

Одним движением карандаша Леонард рисует женский силуэт и небрежно откидывает листок.

– На‚ – царственно произносит он. – Уходи.

Рэм уходит‚ умирая от зависти. Ему бы эти таланты‚ уж он бы нарисовал кое-чего. Школа мужская‚ обучение раздельное‚ отношения между полами сложные‚ запутанные и малопонятные. Два мира‚ которые живут и развиваются отдельно друг от друга‚ и официально сталкиваются только на вечерах под присмотром бдительных педагогов‚ а неофициально – где попало‚ безо всякого присмотра. И по субботам уже выходят ребята на бульвар. Тоненькие‚ вытянувшиеся‚ вышагивают по аллеям‚ посматривают на девочек‚ задирают‚ пытаются заговорить. Гуляет восьмой "А" по бульвару‚ гоняет их взад-вперед таинственная сила‚ а то забудут про девочек и пристроятся цепочкой за прохожим‚ копируют его движения. Он быстро‚ и они быстро. Он вразвалку‚ и они вразвалку. Он – руки за спину‚ и за ним весь класс – тоже руки за спину. Обернется‚ – чего это прохожие смеются? – и они оборачиваются. Однажды попался вспыльчивый мужчина‚ дал Вовке Тимофееву по физиономии. Вовка не растерялся‚ дал следующему: так и пошло по цепочке до последнего.

Подошел Витька Борисенко‚ тронул Костю за плечо. За Витькой Колька стоит‚ ухмыляется.

– Значит так‚ – говорит Витка. – Если Колька еще чего сделает‚ собираем всех‚ и два раза по морде. Понял? Каждый по два раза.

– Понял.

Костя даже не возражает. Витька сказал – так оно и будет. А как оно будет‚ как он Кольке по морде даст – неизвестно. Неопределенность полная...

5

Давно уже окончилась война‚ и живые вернулись к живым‚ и утешились‚ как смогли‚ и наверстали упущенное‚ как сумели‚ а мертвые так и остались лежать на необозримых погостах мира‚ и среди них – брат Лёка‚ убитый напоследок‚ в самом конце войны‚ словно где-то не сходился баланс и кому-то еще недоставало жертв для круглого счета. Лежит Лёка в братской могиле посреди проклятой Германии‚ упокоился навечно‚ а Вера Гавриловна места себе не находит. Мучает ее навязчивая мысль‚ что небрежно уложили сына равнодушные люди‚ тесно ему там и неудобно‚ занемели руки-ноги‚ мурашки бегают по скрюченному телу. Умом всё понимает Вера Гавриловна‚ гонит от себя бредовые мысли‚ а проснется ночью: давят в бока диванные пружины‚ подушка под ухом – холодным камнем‚ одеяло навалилось на грудь земляной глыбой. В беспокойстве вертится до утра‚ ищет удобное положение для измученного тела‚ а найти не может. Нет для нее на белом свете удобного положения. Случилась этим летом оказия‚ могла съездить с начальником в командировку в Германию‚ к Лёке на могилу‚ да не хватило духу. Тихая‚ нежная‚ деликатная – побоялась: увидит первого немца – своими руками удушит. Он‚ может‚ и не виноват‚ первый-то немец‚ а она виновата? В муках рожала двух сыновей‚ чтобы было им на кого опереться в будущем – другу на друга‚ брату на брата. Остался теперь один ребенок‚ и не родишь уже второго: были годы‚ да все вышли.

Нервная Вера Гавриловна‚ беспокойная до мнительности: боится выпустить из дома мужа‚ боится выпустить сына. Утихает только к ночи‚ когда все спать лягут‚ и она комнату запрет‚ отгородится дверью от прочего мира. А за дверью – холодная война‚ обострение международной напряженности‚ горы новейшего оружия‚ заготовленного впрок на последнего ее ребенка. Купили Хоботковы приемник "Рекорд"‚ а по нему только и передают‚ что враги чего-то там замышляют‚ всевозможные идеологические диверсии‚ растленное влияние капиталистического окружения‚ а что сами враги на этот счет говорят – неизвестно: наши заглушки стоят намертво‚ в приемнике вой на всех диапазонах. Волнуется Вера Гавриловна‚ как бы опять заваруха не началась‚ – слишком уж многое начиналось в их поколении‚ с избытком хватило бы на пару веков‚ – волнуется за мужа‚ волнуется за сына. Когда Сергей Сергеевич прорывается через заглушки‚ пальцы ломает в отчаянии. Соседи у них‚ конечно‚ хорошие: золото положи – не возьмут‚ но лучше не слушать того‚ что слушать не полагается. Береженого и Бог бережет – старая‚ веками испытанная пословица. Но почему-то не каждого береженого в это время берег Бог: может‚ потому‚ что слишком многих Ему надо было беречь‚ а может‚ потому‚ что Его‚ Бога‚ предусмотрительно заранее отменили.

А тут еще арестовали сослуживца Сергея Сергеевича‚ почти приятеля. В пьяном виде‚ на спор‚ подошел сослуживец к иностранному посольству‚ позвонил в звоночек у входной двери. Его тут же забрали‚ – не успели посольские двери открыть‚ – таскали на допросы друзей‚ таскали сослуживцев: опять Вере Гавриловне беспокойство. Так издергалась‚ так изнервничалась: одно спасение – глушить себя непосильной работой. Она и глушит. Паркет блестит от суконки‚ зеркало в шкафу без единого пятнышка‚ тюль на окнах чистый‚ штопаный‚ колом от крахмала. Где она силы берет – трудно сказать. Маленькая‚ худенькая‚ не ходит – бегает. Никаких жалоб‚ никогда ничего не болит‚ а если заболит – всё равно не скажет. И на работе по-старому. "Надо сделать!" – "Сделаю". – "Надо напечатать!" – "Напечатаю". – "Надо сходить!" – "Схожу". Быстро‚ четко‚ безотказно. А опоздаешь утром – начальник сидит на твоем месте‚ ждет. Как прогонишь? Надо просить: "Разрешите‚ я сяду". – "Ах‚ – говорит‚ – простите! Ах‚ извините! Рассеянность моя проклятая..."

Вера Гавриловна не опаздывает. Она по утрам всё бросает и на службу бежит. Дома без нее няня хозяйничает. Обед готовит‚ комнату прибирает‚ носки вяжет‚ ломаным мизинцем слезу утирает. Щеки опали‚ голубые глаза потускнели‚ круглое лицо морщинами пошло‚ темное лицо‚ как земля. Пропал у няни сын Николка‚ пропал без вести на Смоленском направлении. Ни живой‚ ни убитый. Ни порадуешься‚ ни поплачешь. По праздникам‚ когда идет няня в церковь‚ записывает Костя на бумаге в линеечку два листка имен: один во здравие‚ другой за упокой. Долго думает няня‚ долго вспоминает всякий раз‚ чтобы не позабыть кого‚ чтобы помянули в церкви ближних и дальних родственников. Кто живой – во здравие‚ кто помер – за упокой. Сына Николку в оба списка пишет. Хоть и не полагается это по церковным порядкам‚ да у матери свои правила. Может‚ в плену‚ может‚ еще объявится. Зато дочку Лену пишет во здравие: Елену‚ Владимира‚ отрока Алексея‚ отроковицу Анну. Вышла замуж дочка Лена‚ уехала с мужем в город Челябинск. Хорошо живут‚ богато‚ с двумя детьми третьего ждут‚ зовут – не дозовутся родную бабушку‚ чтобы своих‚ не чужих‚ нянчила‚ да она не едет.

Прикипела няня к Москве‚ к бульвару‚ к коммунальной квартире; выходит няня на бульвар‚ беседует с довоенными подружками: мало осталось подружек‚ повымирали чуть ли не все. По праздникам ездит в гости к племяннице‚ которую сватала когда-то за полотера‚ сватала‚ да так и не просватала. Колебалась племянница до самой войны‚ всё не могла решиться‚ а потом взяли полотера в армию‚ в сорок первом попал он в окружение‚ в сорок пятом воротился из плена‚ разочек всего натер у них коридор и сел в тюрьму. Оказался этот полотер‚ тихий человек‚ английским шпионом. Не зря‚ видать‚ ходил по квартирам‚ не зря высматривал‚ вынюхивал‚ выглядывал‚ собирал секретные сведения при натирке полов. Вот когда обрадовалась няня‚ что пронесло беду мимо племянницы‚ а та‚ дуреха длинная‚ как узнала про арест‚ так в голос заревела. Имела она‚ видать‚ свою думу на этот счет. Так всегда и бывает: одного арестуют – двое плачут. Живет племянница всё там же‚ вместе с хозяйкой‚ двумя зарплатами мальчика на ноги поднимают‚ а мальчик уже бреется по два раза на день‚ учится мальчик в институте‚ зовет обеих мамой‚ а отец‚ как бросил‚ ни разу не появлялся‚ и жив он или умер – неизвестно. Приносит няня с собой ветхий листочек – последнее письмо от любимчика Лёки‚ читают ей‚ неграмотной‚ вслух‚ по многу раз: "Жив‚ здоров‚ избушка за мной". Исходит няня тихим плачем‚ ломаным мизинцем слезу утирает: некому ей теперь купить обещанную избушку. Совсем некому.

Сергей Сергеевич Хоботков‚ отец Кости‚ работает в проектном бюро‚ ходит на службу в бывшую церковь. Говорят‚ что знаменита эта церковь‚ – то ли Пушкина венчали‚ то ли Гоголя отпевали‚ – но точно сотрудники не знают. Можно‚ конечно‚ проверить по книгам. В книгах всё есть‚ только найти трудно‚ и потому никто не ищет. Надобности нет. Давно уж всё перестроили в церкви‚ приспособили под свои земные нужды. Кабинет начальника в алтаре‚ перед алтарем секретарша с машинкой‚ в большом зале между колоннами проектировщики‚ в приделе – копировщицы‚ стены отштукатурены‚ следов церковных не видно‚ и только наверху‚ под куполом‚ где архив‚ из–под набитых кронштейнов выглядывают скорбные лики‚ за пухлые папки с технической документацией уходят наивные апостолы‚ и чье-то сияние упирается в дощатый потолок. Сергей Сергеевич сидит в общем зале‚ командует группой инженеров, за день успевает больше других‚ и портрет его висит на доске почета‚ у входа в алтарь. "Передовик ваш папа. Передовик на старости лет". Человек делает дело. Человек доволен. "Мне двадцать шесть лет‚ – говорит. – Мне всё еще двадцать шесть". С работы придет‚ поест – и на бульвар. Лёка погиб‚ Костя вырос – кувыркаться не с кем. Ходит по бульвару быстро‚ стремительно‚ маятником мотается взад-вперед‚ до усталого отупения‚ чтобы под одеяло нырнуть‚ как в прорубь. А голова у Сергея Сергеевича – белая‚ а спина – сутулая‚ а раны – ноют без передышки. Вспомнит про Лёку – они и заноют.

Семен Михайлович Экштат тоже по бульвару гуляет. От памятника Тимирязеву до памятника Пушкину. Руки за спину‚ голова набок‚ седая шевелюра дыбом. Всегда молча‚ всегда один: ни к кому не подходит‚ ни с кем не заговаривает‚ только глаза прикрывает в знак приветствия. Замкнулся Семен Михайлович‚ голос не подает. Софья Ароновна и раньше за двоих говорила – слова не вставишь‚ а теперь если и спросит о чем‚ он не отвечает. Придет вечером с работы‚ сядет у окна и коллекцию на подоконнике перебирает‚ мурлычет под нос: "Мы догнали наши годы на широком мосте‚ на широком мосте. Юны годы‚ возвратитесь к нам обратно в гости. Юны годы‚ возвратитесь к нам обратно в гости…" Собирает Семен Михайлович экспонаты‚ характеризующие его‚ Семена Михайловича‚ прожитую жизнь. Две военные медали. Осколок бомбы‚ разорвавшейся рядом. Фото с госпитальными врачами. Фото с выздоравливающими. Белый порошок в пузыречке: последнее лекарство‚ приготовленное перед возвращением в мирную жизнь. Мало у него экспонатов‚ трудно их добывать‚ и надо еще определить‚ достоин ли очередной экспонат отражать отрезок жизни Экштата Семена Михайловича. А когда пополняется коллекция‚ очень он радуется‚ потирает от удовольствия руки: "Пурим бывает не каждый день!" Пурим – это праздник‚ а в иудейской религии праздники бывают редко‚ и чаще всего не по поводу радости‚ а по причине избавления от очередной беды.

Прочитал Семен Михайлович в журнале "Огонек"‚ что индейцы Северной Америки собирали запахи‚ связанные с важными событиями в их жизни‚ и что у них с годами накапливалась коллекция трав‚ сухих ягод и цветов‚ которые своим запахом вызывали угасшие чувства‚ и очень пожалел‚ что не додумался до этого сам‚ в детстве‚ и оттого многие годы его жизни не нашли своего отражения. А днем сидит он всё в той же аптеке на Никитской‚ в том же окошечке‚ и рецепты иронически разглядывает. Если заболит что у Семена Михайловича‚ тут же идет на прием к врачу‚ а потом кривит рот в улыбке‚ рвет рецепты на мелкие клочочки‚ и настроение у него преотличное. Чем хуже врач‚ тем лучше у него настроение. Был Шапошников – уважал Шапошникова. За осанку‚ за солидность‚ за мудрую неторопливость. Умер в войну Шапошников – уважать некого. Приходит по вызову участковый врач – женщина‚ в руке тяжеленная сумка‚ а в сумке – бутылка молока‚ лук‚ гречка‚ два батона‚ фонендоскоп‚ пачка бюллетеней. У нее на день по двадцать вызовов‚ да прием в поликлинике‚ да писанины – руки отваливаются‚ да собрание‚ да кружок по изучению биографии товарища Сталина‚ да муж‚ да дети‚ да обед сготовить‚ да в очереди отстоять‚ да постирать‚ да убрать‚ да помыть‚ да не железная же она на самом деле...

Объявился в Хлебном переулке гомеопат Дебре – французский подданный. Очереди с рассвета стоят‚ по сто рублей платят‚ чудеса рассказывают. Похмыкал Семен Михайлович‚ похмыкал: пошел‚ записался на прием‚ заплатил сто рублей‚ наговорил Бог знает чего и воротился домой довольный-предовольный. Ничего не знает этот Дебре‚ хоть и французский подданный. "Очень милый человек‚ но‚ к сожалению‚ это еще не профессия..." И опять Семен Михайлович из аптечного окошка выглядывает‚ иронически улыбается‚ в гордом одиночестве по бульвару гуляет. Софья Ароновна не гуляет. Софья Ароновна от поликлиники устает. Полно пациентов‚ очередь‚ как в бакалее: за военные годы зубы у многих попортились‚ и некоторые деньги даже суют. До войны не совали‚ а теперь суют. Денег‚ видно‚ больше стало‚ или понятия переменились.

Бабушка Циля Абрамовна около окна сидит‚ на улицу не спускается: совсем плоха бабушка. На восьмом десятке перенесла войну‚ эвакуацию‚ арест сына Гриши. Пропал сын Гриша – ни привета‚ ни ответа‚ и семья его пропала. Жена Гриши с детьми-двойняшками поехала в отпуск‚ к родным под Житомир. Шестнадцатого июня из Ленинграда выехали. Так все втроем и исчезли. Только телеграмма осталась‚ стандартный бланк: "Доехали благополучно. Целую‚ Софа". После войны Софья Ароновна ездила туда‚ выспрашивала‚ по домам ходила: никто женщины с двойняшками не помнит. Всех‚ говорят‚ евреев немцы вывезли‚ с двойняшками и не с двойняшками. Тем и кончилось: отца тут извели‚ детей там. Сидит бабушка Циля Абрамовна весь день у окна‚ на улицу смотрит‚ дальше стекол не видит. Слеза в глазу постоянная‚ не от болезни слеза – от жизни. Капают бабушке полезные капли‚ а толку нету: ни молитвенник почитать‚ ни Манечку разглядеть.

Выросла Манечка‚ стала совсем взрослая. Учится в консерватории‚ на втором курсе. Как говорит профессор‚ таланта нет‚ но одаренность явная и работоспособность фантастическая. Скромное платье‚ черная коса‚ прямой взгляд – скромная Манечка и целомудренная. Приходит к ней кавалер – серьезный мальчик‚ студент‚ будущий инженер. Она его в музеи водит‚ на выставки‚ на концерты органной музыки: прививает культуру представителю технической интеллигенции. Если он первым в дверь проходит‚ она останавливается‚ замечание делает: "Натан‚ вернитесь!" Он возвращается‚ дорогу ей уступает. Странный какой-то кавалер‚ вся квартира ему удивляется. Придет в гости‚ сядет в углу‚ а Манечка на скрипке играет. После обеда наденет фартук‚ идет на кухню посуду в тазу мыть‚ а Манечка опять играет. А то наступит тишина подозрительная‚ в комнату войти неудобно. Чем это они занимаются? А они ничем не занимаются. Они книжки читают. Под вечер выйдут на бульвар и прогуливаются‚ и разговоры серьезные‚ и расстояние между ними – будто незнакомые. Ждет Софья Ароновна развития событий и не знает‚ радоваться или горевать. Подозрительный молодой человек‚ совсем без эмоций‚ и не волнуют его‚ вроде бы‚ Манечкины прелести. Бывали такие случаи‚ – знает Софья Ароновна‚ – распадались от этого семьи‚ и переживает она‚ ночи не спит‚ не знает‚ что делать‚ как выяснить‚ с кем посоветоваться...

Дядя Паша и тетя Шура‚ Нинкины родители‚ после войны пошли на повышение. Тетя Шура – на родной фабрике председатель фабкома. Дядя Паша – директор клуба. Тетя Шура в бостоновом синем костюме‚ ватные плечи‚ как эполеты‚ туфли на широком каблуке‚ часы циферблатом вниз: деловая женщина‚ бабий атаман. Раньше была бригада – десять баб‚ теперь фабрика – четыреста. И на свадьбе у них гуляет‚ и на поминках плачет‚ и с трибуны может‚ и резолюцию. Всего попробовала. От этих заседаний-совещаний появилась у тети Шуры интеллигентная бледность‚ да новый бостоновый костюм залоснился сзади: хоть перелицовывай через год. Горит тетя Шура‚ разрывается на части‚ неуемную свою энергию отдает общему делу‚ и коллектив – четыреста баб – очень ее поддерживает. Приглашали тетю Шуру на радио‚ брали интервью. "Нам бы ясли и детский сад‚ – сказала она в микрофон. – Матерям детей оставлять не с кем. Матеря на работе‚ а сердце болит..." – "Это‚ наверно‚ межведомственные разногласия?" – спросил корреспондент. "А кто ж его знает... Нам‚ главное‚ ясли и детский сад. Матеря на работе‚ а дети без присмотру шаландаются..." Потом она расстелила генеральный план фабрики‚ объясняла с гордостью: "Здесь будет цех и здесь цех. А здесь детский сад и ясли. И еще детский сад... И еще ясли..." Через неделю на фабрике включили радио‚ слушали своего атамана. "Мы стоим у генерального плана фабрики‚ – бойко начал корреспондент. – Что вы собираетесь строить‚ товарищ председатель?" – "Здесь будет цех и здесь цех‚ – на всю страну гордо сказала тетя Шура. – А здесь детский сад и ясли. И еще детский сад... И еще ясли..." Всё сказала‚ что будет‚ а чего нету – ни полсловечка. Будто всё у них есть – завались и с избытком. Всем матерям понравилось выступление: не подвела‚ не уронила‚ не посрамила – прославила на весь мир. А дети‚ что ж дети? На то и сердце у матери‚ чтоб за детей болело.

Расцвела тетя Шура за эти годы‚ стала видная‚ вальяжная‚ интеллигентная издали‚ – в президиуме сидит‚ все оглядывают‚ – и увиваются вокруг нее ответственные общественные работники‚ руку по-мужски жмут‚ в глаза вопрошающе заглядывают. Но тетя Шура как была непреклонной‚ так непреклонной и осталась. Придет домой‚ картошки нажарит‚ киселя наварит‚ разденется догола‚ привалится‚ прижмет дядю Пашу к стенке: та самая тетя Шура‚ что до первого льда в речку лазила‚ после бани в снег ложилась – силу свою укрощала. Только выросла Нинка‚ всё стала понимать‚ и опасаются они ее больше‚ да и дядя Паша‚ хилый мужичишка‚ вечно увиливает от своих мужских обязанностей по причине хронического ослабления организма. Раньше просто увиливал‚ теперь с оправданием: работа умственная‚ ответственная‚ на износ. Утром встанет‚ картошки навернет‚ киселя нахлебается‚ портфель в руки – и на работу. Ходит дядя Паша по вверенному ему клубу‚ на плечах френч‚ галифе с хромовыми сапожками‚ и уборщицами командует‚ кассиром‚ киномехаником‚ планы кружков утверждает: хорового‚ баяно-аккордеонного‚ драматического. На репетициях любит присутствовать‚ особенно на танцевальных. Девки молодые‚ горячие: закружатся – всё видать. Всё бы хорошо‚ да обидно‚ что обошла его тетя Шура по должности‚ да и страшно иной раз‚ как бы из клуба не выгнали. Уволят – куда пойдешь? На крышу не полезешь. Отвык от крыши‚ ноги дрожат‚ да и не солидно ему на крышу: не та теперь квалификация‚ не та номенклатура. Приходил к нему старый друг‚ дорогой гость‚ и тогда и теперь кровельщик‚ с которым водку вместе пили‚ в шашки играли‚ которого он на дружбу всячески испытывал‚ и обошелся с ним дядя Паша холодно‚ с соблюдением дистанции‚ а когда тот выказал обиды-претензии‚ рассердился дядя Паша‚ спустил дорогого гостя с лестницы.

Теперь дядя Паша ответственный по квартире. Вывешивает счета за электричество и за газ‚ красным карандашом вычеркивает тех‚ кто заплатил‚ строго предупреждает опоздавших. По вечерам ходит в домоуправление‚ где всё тот же стол под кумачом‚ всегда готовый для заседаний‚ и стенгазета в стихах с орфографическими ошибками. Сидит дядя Паша за красным кумачом‚ курит папиросу в резном мундштуке‚ прикидывает в уме‚ как бы уязвить председателя домового комитета‚ а если попросят закурить‚ лезет с недовольством в карман‚ долго там копошится‚ вытаскивает наружу ломаную папиросу. Мечтает ныне дядя Паша‚ тщеславный мужичишка‚ самому стать председателем‚ сидеть во главе стола‚ а не в общем ряду с простыми общественниками. Не недолюбливает его управдом товарищ Красиков‚ от которого многое зависит‚ да и теперешний председатель домового комитета – авторитетный товарищ‚ еще до войны награжденный значком "Отличный административный работник": сверху красный флаг‚ по бокам желтая металлическая бахрома‚ а в середине серп и молот‚ звезда‚ французский ключ‚ молоток и разные там зигзаги на белом эмалевом фоне. Большой‚ редкий знак отличия‚ который выдавали далеко не каждому.

Но не унывает дядя Паша‚ сам уже не простой кровельщик. Время работает на него. Стаж‚ то есть. Одного боится: как бы не опозорила Нинка своих ответственных родителей‚ как бы не припаяли ей моральное разложение‚ тлетворное влияние‚ политическое недомыслие. Уже в седьмом классе свистели под окнами и стучали по водосточной трубе – весь дом знал‚ что пришли мальчики‚ вызывают Нинку на улицу. А в девятом даже мать руки опустила. Одни отсвистятся‚ другие приходят. Эти отстучат свое‚ а там уже следующие на очереди. Отец выпороть хотел‚ да разве ее теперь выпорешь? Она сама кого хошь выпорет. Нинка из черноземного района‚ горячих кровей. Ей бы в табунчике с гармонистом‚ а не "а + в = с". Что ей эта алгебра? Сухость одна. Недаром кличка ей по школе – "Исключение": "Уж‚ замуж‚ невтерпеж". Нинку во всех окрестных школах знают‚ отплясывает Нинка на вечерах все танцы подряд. Где танцы‚ там и она. Кто не танцует‚ тот не человек. "Ноль внимания‚ фунт презрения". Доставляет Нинка своим родителям сплошные беспокойства‚ каждый месяц в положенные сроки с тревогой ожидает тетя Шура результатов – будет или не будет‚ – а Нинка только хитро улыбается‚ да отплясывает на вечерах‚ да увиливает от ловких рук‚ от заманчивых предложений‚ от неожиданных‚ врасплох‚ нападений. У Нинки в руках сила матери. Ни черта она не боится‚ охотно‚ до ночи‚ идет в любую компанию‚ и оттого многие вокруг уверены‚ что давно уже произошло с ней то‚ чего они от нее добиваются‚ и потому добиваются этого с большей настойчивостью‚ обижаясь при отказе‚ не понимая причин. Очень беспокоится тетя Шура‚ кричит-выговаривает ежедневно‚ но когда подходит их очередь убирать квартиру‚ дружно разуются‚ подоткнут подолы‚ – ноги крепкие‚ пятки красные‚ – и в четыре руки мигом всё вымоют и вычистят. А кто не хочет сам квартиру убирать‚ за того тетя Мотя старается.

Была тетя Мотя уборщица‚ теперь повысили – стала лаборантом‚ получает денег побольше. А ей много не надо‚ она их всё одно в церковь относит. Свечи ставит‚ в кружку кидает‚ нищих на паперти оделяет. Нет‚ говорят‚ у нас нищих‚ перевелись в связи с общим прогрессом жизни‚ даже "Крокодил" перестал над ними смеяться‚ – глупо смеяться над тем‚ чего нету‚ – а для тети Моти кто руку протянул‚ тот и нищий. Ты протяни – она и тебе подаст. А сама ходит вечерами на Палашовский рынок‚ подбирает непроданные остатки: картошку‚ которую покупатели с весов скинули‚ вялую морковку‚ забытый пучок лука. Что у кого в квартире пригорит‚ прокиснет‚ просто останется‚ ей на стол ставят. "Кладите‚ – говорит. – Всё кладите. Люблю горелое‚ люблю и пересоленное". Живет тетя Мотя в пустой почти комнате. Лежанка‚ стол да две табуретки. Всю мебель дяди Пуда в войну истопила. Хорошая была мебель‚ сухая. Другие жильцы давно уж стены побелили‚ полы натерли‚ а у нее потолок серый‚ закопченный‚ где печка стояла – пятно на паркете‚ а около форточки‚ куда труба выходила‚ черным-черно. Зато икон много: блестят – переливаются в лампадном свете‚ свои иконы и дареные. Блаженная тетя Мотя‚ кликуша. У нее явления всякие‚ весь приход наслышан‚ умиляется. То‚ вроде‚ затемнится где-то‚ то засветится‚ то стук пойдет... Из церкви придет‚ соседские остатки в одну кастрюлю сольет‚ разогреет‚ поест‚ Богу помолится‚ на лежанку завалится. Спит тетя Мотя без задних ног. И сны ей снятся всякую ночь: божественные сны‚ с подробностями. Она их жене Лопатина Николая Васильевича рассказывает: про ангелов летающих‚ про пение райское‚ про святых апостолов. А та заберется с ногами на тахту‚ глазами жгучими уставится – слушает. Той интересно. Есть у квартиры такое подозрение‚ что она эти сны записывает. Иначе с чего бы стала подробности выпытывать? "На хрена мне ее записи нужны? – удивляется дядя Паша‚ Нинкин отец. – Ежели надо‚ я и сам Мотю послушаю".

Жена Лопатина осталась в войну вдвоем с Лялей‚ работать пошла. Хоть и боярского она роду‚ а есть-пить надо. До сих пор работает: сворачивает фунтики из пергаментной бумаги‚ заполняет краской‚ галстуки разрисовывает. Или ковры из одеял по трафарету делает. Очень бойко идут в магазинах ковры из байковых одеял‚ только запах от краски – не продохнешь. А вечером‚ когда все с работы приходят‚ запирается жена Лопатина в своем кабинете‚ и чего она там делает – неизвестно. Раньше стихи мужу читала – теперь не читает. Раньше гулять с ним выходила – теперь не выходит. Слова лишнего не скажет‚ голоса не повысит‚ лишь глаза часто жмурит‚ когда нервничает. Только раз‚ этой весной‚ в самое вишневое цветение попросила она мужа отвезти ее за город‚ в лес. Им попалась дальняя электричка‚ битком набитая мужиками с мешками‚ молочницами с пустыми‚ гремящими бидонами. Их стиснули при посадке‚ отшвырнули в разные стороны‚ приплюснули‚ и всё бы ничего – можно стерпеть‚ но попался‚ как на грех‚ пьяненький дядечка‚ который звонко‚ по-поросячьи‚ икал в свое удовольствие‚ и придирался он почему-то к ее шляпке. Долго она терпела обидные замечания вперемежку с нутряными звуками‚ но дядечка оказался изобретательным‚ и когда от одной особо удачной остроты заржало полвагона‚ она скривилась‚ выкрикнула горлом и‚ работая локтями‚ отпихивая потные тела‚ полезла на всеобщую потеху к выходу‚ по мешкам и бидонам. Теперь она из дома почти не выходит‚ а Лопатин Николай Васильевич сидит по вечерам на кухне‚ жарит любимые картофельные оладьи‚ слушает‚ как около помойного ведра шуршат тараканы. По воскресеньям заходит к Хоботковым‚ с Верой Гавриловной беседует: он жалуется‚ она утешает‚ и наверно‚ неравнодушен к ней‚ потому что всякий человек тянется к женской ласке и доброте. Тоскливо человеку. Тоскливо и неуютно. А если дома неуютно‚ где тогда уютно?

Дочка Лопатина Ляля вышла замуж. Муж – офицер. Веня Вдовых. Золотая голова‚ золотые руки. Всем поможет‚ всё починит: горя теперь не знает квартира с водопроводчиками‚ слесарями‚ электриками. Этим летом демобилизовался Веня‚ пришел первый раз в кепке – и вроде‚ короче стал. Предлагали ему в охрану перейти: хорошие деньги‚ и обмундирование‚ и паек‚ – да он не захотел. А у самого образования никакого‚ девяти классов нету. Пришел на завод‚ освоился‚ так начал вкалывать – рабочие останавливали: "Эй‚ малый... Из–за тебя расценки снизят". Днем вкалывает‚ после смены обольется в душе‚ вытрется серой‚ жесткой‚ со стружками‚ бумагой‚ – здоровенный‚ в три обхвата‚ рулон в раздевалке стоит‚ подходи – отматывай‚ – и в школу. Веня по вечерам учится‚ а жена его Ляля лениво ходит по квартире в длинном‚ шитом золотом халате без рукавов‚ кружевное белье наружу выглядывает‚ полные белые руки нехотя двигаются‚ пук волос небрежно заколот‚ грудь вольно лежит под кружевами. Видная‚ крупная‚ в теле‚ глаза сонные – никакие‚ а Веня Вдовых рядом с ней‚ будто из концлагеря: запавший живот‚ обтянутые скулы‚ красные от недосыпания глаза и шапка золотых волос.

После работы ходит Ляля в кино‚ любит фильмы с пением‚ с танцами‚ с участием Дины Дурбин. А когда возвращается домой‚ обязательно пристают мужчины‚ – не могут они позволить такой женщине пройти мимо‚ – доводят до дома‚ пытаются заговорить‚ развить знакомство в интересующем их направлении‚ а она никак не реагирует. Не поощряет и не отталкивает. Самый обидный для мужчины вариант. Когда они поженились‚ переживал Лопатин Николай Васильевич‚ что мешает им‚ потому что спит тут же‚ на старом диване‚ и Веня очень стеснялся‚ шелохнуться не смел на брачном ложе. Веня и теперь стесняется‚ а Ляля – нет. Ко всему безразличная‚ ко всему равнодушная. Что в постели‚ что на работе. Лениво бродит по коридору – все прелести напоказ‚ мужчин в соблазн вводит.

А коридор за эти годы стал еще мрачнее‚ разводы расползлись по потолку‚ штукатурка потрескалась и местами обвалилась. До войны обещал управдом товарищ Красиков сделать ремонт‚ в войну ничего не обещал – не до того было‚ теперь опять обещает. Деревья на бульваре разрослись‚ кронами сомкнулись. Бродит по бульвару тихий дебил Гена‚ тоскует. Довоенные дети выросли‚ а новые не признают его‚ не принимают в свои игры: постарел Гена за эти годы‚ одряхлел не по возрасту. Уже не носится по бульвару‚ не заливается смехом‚ не тычет пальцем в грудь: "Ты сумасшедший‚ шедший‚ шедший‚ шедший..." Сохранилась от прошлого одна лишь любовь к бретелькам. Бродит по бульвару старая‚ неряшливая женщина‚ вся в бородавочных кустиках‚ подолгу выгуливает толстого кота в набрюшнике. Она дергает за шпагат‚ обвязанный вокруг туловища‚ и раздраженно шипит на кота‚ а кот шипит на нее‚ и так они проходят по боковой дорожке‚ занятые друг другом до злости‚ до взаимной ненависти. Выходит на бульвар женщина помоложе с глазами печально-удивленными‚ выводит гулять петуха на ниточке. Петух медленно идет по газону и что-то клюет в пыльной‚ затоптанной детскими ножками траве‚ а женщина бредет следом‚ держит в руке конец ниточки‚ а голова наклонена вниз‚ всегда вниз‚ будто разыскивает потерянное. Смотрят со скамеек няньки‚ неодобрительно поджимают губы на такое безобразие.

А няньки на бульваре уже не те: раньше это была профессия‚ а теперь дело случая; меньше стало нянек: то ли повымирали в войну‚ то ли затруднения с пропиской. Зато ребятишек полно: звенит бульвар от крика‚ от звонков трофейных велосипедов‚ содрогается от топота ног. Храбрые стали ребята‚ война научила самостоятельности. Растекаются‚ расползаются по городу‚ по окрестным улицам‚ с завистью поглядывают на лотки с мороженым‚ на недосягаемые кубики: тридцать пять рублей пачка‚ восемнадцать рублей – половинка. По вечерам слушают ребята радио‚ ждут заранее свои любимые передачи. На улице Воровского живет специалист-физик‚ у него стоит экспериментальный телевизор. Полдома набивается в комнату‚ когда идет пробная передача. Жизнь не стоит на месте‚ отставших не дожидается. Не успел моргнуть‚ а она вон куда ускакала! Хоть плачь‚ хоть догоняй – твое дело.