Коридор

Давно уже поел свой суп и уехал на работу дядя Пуд. Сидит в брезентовом плаще на клеенчатом диване‚ ружье к себе прижимает‚ а на складе ящики разбушевались: трещат‚ скрипят‚ стреляют поочередно. Страшно на складе. Пришла из церкви тетя Мотя‚ фанерку с собой принесла: чистая‚ ровная фанерка с грузовика упала. Замочила корки голубям‚ помолилась‚ разделась‚ легла. В умилении заснула. Вернулись из кино Нинкины родители. Тетя Шура и поплакала‚ и посмеялась: до чего же этот пограничник красивый и храбрый мужчина‚ сколько он шпионов обезвредил – не счесть‚ а тут законный муж – горе одно. Разделась догола‚ залезла под одеяло‚ привалилась‚ обхватила дядю Пашу литыми руками. Темно. Нинка спит. Можно. Заснула жена Лопатина в своем кабинете: книги по полу раскиданы‚ синий дым столбом в форточку уходит. Перед сном вставала пару раз‚ прижималась лицом к прохладному зеркалу‚ плакала‚ будто прощалась сама с собой‚ потом чего-то записывала‚ холодела от удачной строчки. Когда все улеглись‚ вышел на кухню Лопатин Николай Васильевич. Натер картошки‚ испек оладьи. Любимая еда: картофельные оладьи на подсолнечном масле. Поел горячие‚ со сковородки‚ лег на диван: ноги на валике‚ глаза открыты. Рядом Ляля раскинулась: храпит‚ ворочается мощно‚ скручивает жгутом мятые простыни. Заснули Ренат и Самарья: он с одного края‚ она с другого. Во сне нашли друг друга‚ дотронулись‚ прижались. Он на спине‚ она на боку. Носом в его плечо. Затихли Экштаты: Софья Ароновна‚ Циля Абрамовна‚ Манечка. Семен Михайлович поднялся‚ постоял у окна‚ послушал бульварные шепоты‚ вздохнул тяжело‚ снова лег в горячие простыни. Спят Хоботковы‚ няня‚ Лёка с Костиком. Комната – большая постель. Спит Кукин: сеточка для волос набок сбилась. Только жена его не спит‚ воров боится. Воры могут дверь взломать‚ могут в окно залезть‚ за шторами стоять‚ под кроватью лежать‚ в шкафу сидеть. Она одна и услышала‚ как хлопнула дверь лифта‚ позвонили уверенно‚ по-хозяйски. И не побеспокоилась даже: воры не станут хлопать дверью и в звонок звонить тоже не будут.

Открыл Ренат.

Вошли пятеро. Двое в форме‚ один в штатском и лифтерша с дворником.

– Тут‚ – показала лифтерша на кукинскую дверь.

Они прошли сначала по квартире‚ заглянули в ванную‚ в туалет‚ на кухню: на веревках белье висит‚ интимные части туалета под чужими взглядами сохнут‚ – подергали дверь на черный ход‚ а уж потом мужчина в штатском постучал к Кукиным. Негромко‚ но убедительно.

На шум вышел Лопатин Николай Васильевич‚ сразу всё понял‚ попросил ордер.

– А вы кто такой? – с вежливой‚ натренированной угрозой спросил мужчина в штатском.

– Ответственный по квартире.

– Пройдите в комнату‚ – приказал мужчина‚ но жильцы уже вышли в коридор. Столпились‚ смотрят. Нинкина мать накинула халат на голое тело: очень они‚ эти военные‚ на вчерашнего пограничника похожи. Самарья к Ренату прижалась. Лопатин Николай Васильевич к стене прислонился. Его жена папиросу курит: лицо белое‚ глаза – угли. Экштаты‚ Хоботковы рядышком стоят. Тетя Мотя часто-часто крестится. Кошка Машка у ее ног сидит. Только дядя Паша из комнаты не вышел – утомила его Нинкина мать‚ да земляк ямалутдиновский съежился на раскладушке‚ перепугался земляк‚ одеялом с головой накрылся‚ будто дитё малое.

Дверь раскрыта‚ чемоданы по комнате разбросаны‚ шкаф нараспашку: наконец–то квартира может заглянуть к Кукиным. Сидят Кукины рядышком на стульях‚ словно у фотографа‚ и сеточка для волос набок сбилась.

– Пройдите‚ граждане‚ по комнатам‚ – просит штатский. – Ничего особенного.

– Это для вас ничего особенного‚ – говорит жена Лопатина.

Мужчина пригляделся внимательно и вдруг просиял:

– Софья Ароновна! Голубушка...

Смотрит Софья Ароновна – ее пациент. А он уже рот разинул‚ тычет пальцем в свои кривые зубы.

– Болит? – спрашивает Софья Ароновна.

– Болит‚ проклятый. Месяц как болит. Да ведь зайти некогда! Крутишься‚ крутишься. Что днем‚ что ночью! Может‚ запломбируете? – вежливо так‚ боязливо. Зубной врач страшнее страшного.

– Придете завтра‚ – говорит сурово Софья Ароновна. – Рвать будем.

Он и задрожал.

Долго они возились с чемоданами‚ до пятого часа ночи. Никто не ложился. Кучкой сидели на кухне‚ поближе друг к другу‚ говорили тихо‚ как при покойнике.

Потом их увели. Кукин хотел за руку попрощаться – не дали. Кивнул головой‚ жена кивнула, все в ответ закивали. А кошка Машка уж на что не любила Кукину: жадная‚ обглоданной косточки не бросит‚ а тут подняла хвост кверху‚ гордо прошла мимо штатского‚ о ногу Кукиной потерлась. Та – в слезы‚ няня – в слезы‚ Самарья – в слезы‚ бабушка Циля Абрамовна тоже в слезы: увидела воочию бабушка‚ как сына Гришу арестовывали. Дверь отворили‚ тетя Мотя перекрестила‚ дверь затворили.

Вещи увезли‚ комнату сургучом опечатали. В понедельник утром приполз старик Кукин на свой боевой пост‚ а сторожить нечего. 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

– Чья это ра-ра-ра...?

Ивана Егорыча будто палкой по голове ударили. Глаза вывалил‚ лысина красная‚ челюсть дрожит: страшно смотреть.

– Чья это ра-ра-ра… я спрашиваю?

Тишина в классе напряженная. Как на экзамене.

– Какая ра-ра-ра‚ Иван Егорыч?

Староста класса‚ рыжий Вячик. Вежливо так‚ ласково‚ будто с больным.

– Чья это ра-ра-бота?.. – выдавливает Иван Егорыч и тычет указкой в Индийский океан.

Поперек океана матерное слово. Короткое‚ как выстрел в упор. От Мадагаскара до Австралии через все острова.

– Это не мы... – пугается рыжий Вячик.

– Это не мы... – шелестит класс.

– Борисенко!

– Чего? – вскакивает Витька.

– Где брат?

– Не знаю... Заболел‚ наверно... Я у тетки ночевал. Честное слово!

"Честное слово" – это он напрасно. Сразу видно‚ что врет. Но нет на месте Кольки Борисенко‚ и подумать не на кого. Колька старше других года на три‚ и среди буйной мелюзги с ее детскими делами и заботами живет нормальной жизнью взрослого мужчины: курит‚ пьет‚ гуляет с женщинами. Иван Егорыч уже звонил в военкомат‚ уже просил забрать Кольку в армию. А как его заберешь? Надо сначала из школы выгнать‚ а выгонять не за что. Он и учится нормально‚ и дисциплину не нарушает – повода нет. А вдобавок у Кольки еще и эпилепсия. В детстве под грузовик попал‚ когда на коньках за машины цеплялся. Как же его в армию брать для защиты рубежей‚ для укрепления обороноспособности‚ для устрашения врагов наших‚ ежели у него в любую минуту припадок может случиться?

– Кто?.. – шепчет Иван Егорыч‚ взмахивая указкой‚ и теперь уже кажется‚ что не его ударили‚ а он сейчас ударит. – Кто написал?!

И неотвратимость нависает серым‚ душным облаком‚ неотвратимость сгущается и становится осязаемой: унижающая неотвратимость наказания.

– Это не я! – кричит с места Саша Антошкин‚ кричит визгливо и отчаянно‚ будто дурачится‚ а он вовсе не дурачится‚ хочет поскорее освободиться от подозрения. – Правда-правда‚ не я...

Главное‚ не засмеяться. Засмеялся – пропал. "Ты!?" – взъярится Иван Егорыч и с хрустом сломает указку. Он их всегда ломает в этот момент‚ будто физически расправляется с обидчиком. Иди потом доказывай‚ что это не ты‚ когда указка уже сломана. Пропади она пропадом – проклятая привычка улыбаться не к месту‚ не вовремя‚ когда тоской щемит сердце‚ а рот сам собой растягивается в бессмысленной предательской улыбке. В прошлом году их класс перевели на один урок в биологический кабинет. От перемены обстановки все взбесились. Идиотизм созревания вырвался наружу. Полетели по залу гербарии‚ запрыгали по столам пыльные чучела‚ начались стандартные издевательства над несчастным скелетом: какие разные поколения‚ а над скелетом издеваются одинаково! – и Костя Хоботков – тихий‚ примерный Костик – вскочил на подоконник и с диким воплем швырнул с четвертого этажа банку с заспиртованной лягушкой. Банка разорвалась как бомба. Банка насмерть перепугала старушку с ридикюлем и двух солдат. Началось следствие. Начались вызовы к директору и выяснения виновного. Но Костя молчал‚ а свои не выдавали. Наконец классная руководительница поклялась никому не говорить‚ если виновный сам сознается. Она сказала это проникновенным голосом‚ она добавила: "Ради нашей дружбы"‚ она даже обиделась: "Иначе я не смогу вам доверять"‚ и губы у Кости помимо воли растянулись в виноватой улыбке. "Ты?!" – удивилась учительница. Он кивнул‚ она пошла к директору‚ его на неделю выгнали из школы. Классная руководительница преподавала им русский язык. Это было их счастье. Они бы пропали‚ если бы она преподавала геометрию. Геометрия начинается с аксиом. Аксиомам надо верить без доказательств. Если бы классная руководительница преподавала геометрию‚ ее аксиомам с того дня не поверил бы ни один человек‚ и неизвестно‚ как бы они доказывали теоремы...

– Ну‚ ладно... – грозит Иван Егорыч. – После уроков поговорим! – и свертывает в трубку испорченную навеки географическую карту. Непедагогично показывать детям то‚ что они сами же и написали. А вокруг школы все заборы исписаны‚ вокруг школы картинки нарисованы для пояснения‚ чтобы прохожие не ошиблись‚ чтобы правильно поняли замыслы авторов. Но забор – это улица‚ забор – ничья территория‚ а карта – школьная‚ карта – пособие для обучения подрастающего поколения‚ а не средство для пропаганды неприличных слов.

Расстроился Иван Егорыч‚ даже сердце заныло – в лопатку отдает. Сколько сил положил‚ сколько нервов истратил‚ чтобы утихла школа‚ оправилась от разбойных военных времен‚ когда три переростка – Долин‚ Ложкин, Богоявленский – держали в страхе всю школу‚ и по их знаку сбегалась шпана из окрестных дворов бить неугодного‚ строптивого‚ не желавшего подчиниться или делавшего это недостаточно проворно. Это они – все трое с "фиксой"‚ золотой коронкой на зубе‚ сделанной из консервной банки из-под американской свиной тушенки – курили прямо на уроках; это они крали из учительской журналы и переправляли двойки; это они бросали в чернильницы куски карбида‚ чтобы сорвать контрольную‚ и чернила падали на пол грязными‚ пузыристыми хлопьями; это они жгли на переменах вонючую кинопленку и однажды взорвали в подвале самодельную мину: всё это было рассредоточено во времени и только поэтому не производило впечатления стихийного бедствия. Долин – в тюрьме‚ Ложкин – в ремесленном училище‚ Богоявленский‚ светлая голова – в техникуме. Еще придет однажды‚ в ножки поклонится‚ что пожалел его Иван Егорыч‚ дал семь классов закончить. Сколько он указок поломал за те годы – не счесть‚ завхоз не успевал новые делать‚ – да и теперь в кабинете кучкой лежат‚ расходуются реже. Образцовая школа‚ на весь район две таких: Ивана Егорыча и Ивана Степаныча. У Ивана Степаныча школа в самом центре‚ бывшая гимназия‚ сама красивая и красивыми домами окруженная. Это к нему со всей Москвы ответственных детей привозят‚ и мужчина в штатском у подъезда гуляет. Лихо подкатывают машины‚ дверцы наперебой хлопают‚ нарядные мальчики бойко выпрыгивают. Утром мальчиков подвозят‚ днем мальчиков отвозят: оживление вокруг школы‚ как у иностранного посольства на дипломатическом приеме‚ даже милиционер стоит‚ палкой махает. Прохожие останавливаются‚ во все глаза смотрят‚ а самые храбрые только головами качают. Вот уж оно воочию – счастливое детство. Школа Ивана Егорыча – ближе к окраине‚ в окружении облезлых‚ с торчащей из-под штукатурки дранкой‚ деревянных домиков‚ сарайчиков‚ заборчиков: то ли сначала она появилась‚ а потом уж они пристроились вокруг‚ то ли сначала они‚ а потом уж она влезла в середину своей серой типовой громадой. А вокруг дворы‚ тупики‚ закоулки‚ фантастические нагромождения нерегулируемых построек со своими щелями и тайниками‚ где за каждым углом могут встретиться огольцы-ребята: "Эй‚ малый‚ подь-ка сюда..." – и тут уж спасают сообразительность‚ реакция и быстрота ног...

Иван Егорыч начал рассказывать урок‚ нехотя‚ через силу‚ с отвращением и досадой‚ – всё опошлила и сделала бессмысленным эта проклятая надпись поперек Индийского океана‚ – а потом увлекся и отошел‚ и глаза привычно загорелись за стеклами очков не от увлекательности материала‚ – давно уж не увлекают его перечисления рек‚ гор‚ озер и полезных ископаемых‚ – а от звуков собственного голоса‚ как у профессионального оратора. Стоит у доски пожилой мужчина в бостоновом костюме с жилеткой‚ горбит усталую спину‚ в который уж раз одинаковыми словами рассказывает детям про страну‚ где они живут‚ про ее географические подробности: разбуди ночью – с любого места продолжит‚ а сам много лет из Москвы не выезжал: только на дачу‚ всегда в одно место. Пяток елочек‚ речка Переплюйка‚ мусор по обочинам – вот и вся география. Зато от станции близко. Стоит Иван Егорыч‚ переминается с ноги на ногу‚ ловит ищущим глазом внимательный взгляд‚ – когда говоришь‚ очень хочется‚ чтобы кто-нибудь слушал‚ иначе зачем говорить? – а внизу‚ на первом этаже‚ – квартира директора при школе‚ – лежит его больная жена‚ которая требует ухода‚ и дочка у него‚ легкомысленная девица‚ тоже требует присмотра‚ и быт‚ проклятый быт‚ отнимает редкие свободные минутки‚ – стыдно сказать: не то что книгу – газету полистать некогда‚ – да еще беспрерывно прибегают нянечки‚ сообщают о происшествиях во второй смене‚ ждут от директора скорых‚ решительных мер. А нервы стали никуда‚ и сердце пошаливает‚ и сил не хватает подчинять своей воле тысячу человек‚ потому что учитель с годами стареет‚ а дети остаются неизменно молодыми. Хоронили этой весной директора соседней школы‚ говорили речи‚ плакали‚ гроб под музыку обносили вокруг школы‚ – "Зачем они играют на похоронах? Только мучают живых"‚ – процессия из учеников и учителей растянулась на километр до Ваганьковского кладбища‚ и понял Иван Егорыч‚ что довелось ему‚ живому‚ увидеть собственные похороны‚ весь их торжественно-формальный ритуал‚ и, как ни странно‚ это успокоило его и утешило.

Снизу‚ со двора‚ засвистели условным свистом.

– Жарко чего-то... – громко‚ на учителя‚ говорит Витька‚ приоткрывает окно и заодно выглядывает наружу.

Во дворе под окнами – Колька Борисенко. Колька здорово опоздал‚ чуть не на два урока. Теперь только в перемену войдешь‚ когда ребята на улицу выбегут. Но без сумки. С сумкой нянечка не пустит. С сумкой сразу к директору. А к директору Кольке нельзя. Кольке у директора – смерть.

– Давай ремень! – командует Витька и от своей сумки отстегивает‚ а Костя Хоботков‚ не понимая‚ тоже отстегивает. – Давай ремень‚ – шепчет Витька по рядам. – Давай ремень. Ремень давай!

Зашевелился класс‚ завозился. Отстегивают ремни – кто от сумки‚ кто от брюк‚ передают под партами‚ а Витька связывает‚ проверяет на прочность‚ и вид у него сердитый‚ и шепчет – брата ругает.

– Вить...– просит Костя. – Не надо. Не надо‚ Вить... Ремня не хватит.

– Хватит.

– Вить‚ не надо... Увидят.

– Не увидят.

И связку за окно.

Снизу‚ со двора‚ опять засвистели.

– Тяни! – командует Витька и тянет сам‚ а ремни ползут через подоконник‚ цепляясь узлами за оконную раму‚ и вслед за ремнями‚ к великой радости прохожих‚ торжественно ползет вверх по школьному фасаду драная Колькина сумка.

Операция закончена‚ весь класс боязливо млеет от восторга‚ один Иван Егорыч ничего не заметил: сам себе рассказывает географию. Вдруг открывается дверь‚ на пороге завуч – Елена Васильевна.

– Иван Егорыч‚ – говорит она своим металлическим голосом‚ от которого плачут первоклашки. – Веду я сейчас урок‚ и‚ представьте себе‚ мимо моего окна поднимают на ремнях сумку. Чтобы зря вас не беспокоить‚ я поднялась сначала на четвертый этаж‚ но там заперто. – Она делает эффектную паузу и громогласно объявляет: – Стало быть‚ это ваши!

Иван Егорыч краснеет‚ белеет‚ по-рыбьи разевает рот...

– Ну‚ погодите... – шепчет Иван Егорыч‚ и горло перехватывает бессильной спазмой. – Ну‚ после уроков...

И с хрустом ломает указку.

Тут и звонок. Большая перемена.

2

Большая перемена – буфет.

Срываются с места‚ несутся по лестницам‚ выстраиваются у запертой двери‚ толкаясь и отпихивая друг друга‚ и попадают в буфет‚ где на длинных столах уже стоят тарелки‚ и в каждой – бублик и карамелька. Суматоха в буфете‚ шум невообразимый‚ беготня и давка‚ как на вокзале при посадке в общий вагон. Наголодавшиеся за войну‚ еще не забывшие карточки‚ только начавшие отъедаться: всё для них притягательно. И бублик‚ и конфета‚ и винегрет из картошки со свеклой‚ который продается отдельно‚ и жареные в масле пирожки с повидлом: с одного бока куснешь – с другого повидло выскакивает. А после школы‚ если есть деньги‚ можно сгонять на Арбат‚ в магазин "Витамины"‚ купить стеклянный флакончик с кисленькими горошинами – "Прием в сутки одна-две штуки" – и вытряхнуть в рот все сразу. Жить стало лучше‚ жить стало веселее.

Вернулись ребята из буфета‚ жуют всухомятку‚ а Витька Борисенко продает свой бублик‚ Витька торгуется и деньги выручает‚ чтобы за кружок заплатить. Организовали в школе кружок‚ учат ребят бальным‚ аристократическим танцам‚ которые пишутся через две черточки. Витька – человек упорный. Решил научиться – и научится. Это имеет для него принципиальное значение‚ потому что всё‚ что он ни делает‚ имеет для него принципиальное значение. И не так уж ему хочется ногами дрыгать‚ но если танцуют другие‚ будет танцевать и он. Учительница танцев за голову хватается‚ когда он‚ упрямо одеревенелый‚ в па-де-катре проходит‚ учительница считает‚ что в строю ему маршировать‚ а не пируэты выделывать‚ что не научится он никогда и зря деньги переводит. Плохо она знает Витьку Борисенко.

Сидит Витька за партой: голодный‚ злой‚ на родного брата сердитый. Уже который год возится он с Колькой-переростком‚ из класса в класс за уши тянет‚ от дружков отваживает – мать жалеет. Соберутся дружки‚ такие же лбы-громилы‚ и кирпичами во дворе кидаются. Любимая игра – "На кого Бог пошлет": один подбросит – все разбегаются‚ и регочут–заливаются‚ старушек пугают. Или встанут кучкой в воротах‚ стоят – посвистывают в темноте‚ мимо пройти страшно. А недосмотришь – смотается Колька на сторону‚ дома не ночует‚ в школу черт-те когда приходит‚ а Витька должен врать-изворачиваться про какую-то тетку‚ которой у него сроду не было. Жил бы отец‚ он бы прибрал Кольку к рукам‚ да нет у них отца: убили на войне‚ где-то в Австрии‚ название и не выговоришь.

Работал отец дворником до войны‚ у управдома товарища Красикова‚ жил со своей семьей во дворе‚ в деревянной пристройке: трое сыновей наводили ужас на окрестное население. Они и теперь там живут: дом раскоряченный‚ бревнами снаружи подпертый‚ чтобы стены не выпучило‚ комната длинная‚ узкая – пеналом. Вместо отца мать в дворниках ходит. А зарплата у дворника – не разживешься. Вот она и бегает по дому: кому постирать‚ кому полы помыть‚ квартиру убрать‚ ведро помойное с верхнего этажа вынести. Да еще свое хозяйство‚ свои обалдуи ухода требуют. За день натопчется‚ набегается‚ намахается метлой-лопатой: к вечеру ноги колоколами гудят. Попарит горячей водой‚ покряхтит и спать заваливается. А самой сорока еще нет‚ еще могла бы жизнь свою устроить‚ а она вместо того разрешила Кольке до десятого класса учиться‚ груз на себя приняла‚ только бы за старшим‚ за Вовкой‚ в тюрьму не пошел. А Колька – парень хитрый‚ его голыми руками не возьмешь. Он давно уже смекнул‚ что учиться лучше‚ чем работать‚ и потому учится нормально‚ на первой парте для маскировки сидит‚ рядом с отличником. А от отличника и ему кое-что перепадает. Раньше его за уши тащили на первую парту‚ громилу‚ переростка‚ наглую рожу‚ чтобы на виду был‚ чтобы глаз с него не спускать‚ а теперь от стола не отгонишь: поумнел Колька и понял свою выгоду. Если ему понадобится‚ он и отсюда пакость сотворит‚ а заподозрить трудно‚ заподозрить невозможно‚ когда торчит он перед самым носом‚ втиснул себя в детскую парту‚ ноги под столом почти до доски вытянул – учителя спотыкаются‚ и наглая рожа уже не наглая‚ а такая она у него от рождения‚ и не переросток он‚ а больной эпилепсией мальчик‚ и не громила вовсе‚ потому что все громилы во все времена‚ – каждому известно‚ – сидели на последних партах: не человек красит место‚ а место человека. Может‚ потому и уцелел Колька‚ и до восьмого класса дошел‚ что вовремя сообразил и вовремя пересел вперед.

Рядом с голодным Витькой застенчиво притулился Костя Хоботков: бублик в рот не лезет. Разломать бы надвое и слопать за компанию‚ но он даже не предлагает: Витька только обидится. У Кости есть деньги и на винегрет‚ и на пирожок с повидлом‚ но он не покупает – стесняется друга. Он даже домой к Витьке не заходит‚ кажется ему‚ что Витькина мать‚ дворник‚ смотрит на него как-то особенно‚ не по-хорошему: и отец у него не убит‚ и живут они не в развалюхе‚ бревнами подпертой‚ и няня есть‚ и питаются лучше. У Витьки основная еда – картошка‚ из жиров – маргарин‚ а у Кости – и колбаса бывает‚ и яички‚ и сливочное масло. У Кости кровать – Витька спит на полу. У Кости окно на бульвар – у Витьки на помойку. У Кости обновки – у Витьки братановы обноски. У Кости велосипед – у Витьки шиш с маслом. Куда ни ткни: у Кости хорошо‚ у Витьки плохо. Но Витька не завидует. Витька никому не завидует‚ потому что на свете существует слишком много людей‚ кому бы он мог позавидовать. Когда он снег с тротуара сгребает или метлой машет вслед за матерью‚ Костя его стороной обходит. Стоять рядом – глупо‚ а взять метлу в руки – стыдно.

Наискосок от Кости жует свой бублик Саша Антошкин‚ меланхолично жует‚ без особой радости. Папа у Саши – врач-гинеколог с вывеской‚ мама у Саши – сверкает драгоценными брильянтами. А на столе у них плетеная сухарница с печеньем‚ а скатерть у них камчатная‚ люстра хрустальная‚ мебель красного дерева‚ а в спальне – "птичий глаз". Сидит Антошкин на второй парте за могучей спиной Кольки Борисенко‚ всякую минуту ожидает от него пакости‚ и оттого невнимателен на уроках и низкая у него успеваемость. Задергали Антошкина еще в те времена‚ когда училась в классе знаменитая троица – Долин‚ Ложкин и Богоявленский‚ потому что поддался он им сразу‚ с первого наскока‚ и с тех пор поддавался непрерывно. "Полай!" – требовали они‚ и он лаял. "Поквакай!" – и он квакал и прыгал по–лягушачьи. И только дома он чувствовал себя в безопасности‚ дома он отдыхал‚ набирался уважения к самому себе. Но однажды они пришли к нему домой. Они шли по квартире‚ из комнаты в комнату‚ руки в карманах‚ голова втянута в плечи‚ шпана шпаной‚ озираясь по сторонам и равнодушно‚ из-под челочек‚ оглядывая книги‚ хрусталь и картины‚ а бедный Антошкин шел следом‚ искательно улыбался и горько плакал в душе‚ потому что теперь ему уже некуда было от них спрятаться. С тех пор они приходили часто‚ всегда втроем. Антошкина-мама поила их чаем с ванильными сухариками‚ вела культурные разговоры и очень удивлялась‚ почему ее сын дружит с этими вульгарными переростками‚ которых она наверняка бы испугалась‚ встретив на улице поздно вечером‚ испугалась бы за свое пальто и за свою честь. Напившись чаю‚ все трое – Долин‚ Ложкин и Богоявленский – вежливо благодарили маму‚ мило улыбались‚ – золотые коронки из консервных банок хищно вспыхивали в свете хрустальной люстры‚ – а потом шли в комнату сына‚ запирались на ключ‚ закуривали чинарики и по очереди подглядывали в дырочку‚ специально просверленную в стене‚ как раздеваются женщины на приеме у гинеколога. Давно уже нет Долина и Ложкина‚ и Богоявленский этим летом ушел в техникум‚ но остался Колька Борисенко‚ и нет-нет‚ а повернется он‚ когда зазевается учитель‚ больно щелкнет Антошкина по носу. Нет сейчас Кольки‚ бродит где-то по коридорам‚ и расслабился Антошкин от постоянной напряженности‚ и отдыхает‚ жует безрадостно свой бублик. Придет Колька – отберет половину.

Кусает бублик староста класса‚ рыжий Вячик: задумался – никого не видит. Солнце на улице‚ последние осенние денечки‚ и камера уже заклеена‚ и надо доиграть вчерашнюю игру‚ когда от мощного удара рыжего Вячика мяч попал в забор за воротами и повис‚ наткнувшись на гвоздь. Полкласса болеет футболом‚ а рыжий Вячик пуще всех. Неуклюжий‚ косолапый‚ бегает вперевалку‚ но в игре злой‚ резкий и вспыльчивый: и отпихнет‚ и по ногам заедет‚ и драться полезет‚ если отсуживают забитые голы или присуживают пропущенные. Играют во дворах‚ в тупиках‚ в закоулках вокруг школы‚ по много часов подряд‚ в двое ворот и в одни ворота‚ голодные‚ с невыученными уроками: три корнера – пенальти‚ прокатилось по штанге – гола нет‚ общий счет двадцать три – восемнадцать‚ а наигравшись‚ бегут домой и гонят по булыжнику Большой Молчановки консервную банку‚ с криком и грохотом.

Живет рыжий Вячик неподалеку от школы‚ комнатенка крохотная‚ окно смотрит во двор‚ на фабрику по разливу вина‚ и потому неумолчно рычат машины‚ гикают хмельные грузчики‚ и даже вахтер в воротах всегда навеселе. Посидишь у окна‚ насмотришься на нескончаемые грузовики с ящиками – такое ощущение‚ будто вся округа спивается. Прибежит Вячик домой‚ поест‚ отдышится и выучит наизусть все эти истории с геометриями‚ а когда вызовут его отвечать‚ весь класс будет следить по книге и подсказывать пропущенные слова. Отличник рыжий Вячик и зубрила: всё понимает‚ всё может объяснить‚ а зубрит обдуманно – метод у него такой. Вызубришь – не пропустишь. Не пропустишь – не придерутся. Живет он вдвоем с матерью‚ а отца нет‚ и неизвестно‚ где он. Был когда-то отец‚ и была у него черная машина с шофером – ЗИС-101‚ и катал он Вячика по московским улицам‚ а до этого катал по берлинским улицам и по парижским. Но подробностей Вячик уже не помнит‚ и не помнит он бессонных ночей тридцать восьмого года‚ в наркоминделовской гостинице‚ когда родители всю ночь сидели одетыми и прислушивались к шуму на улице. За полночь‚ как обычно‚ подъезжала к дому машина‚ топали сапоги по длинному‚ бесконечному от страха коридору: вся гостиница не спала‚ обреченно прислушивалась к уверенно-наглому топоту‚ – и они вместе со всеми ждали‚ что на этот раз сапоги остановятся у их двери: они обязаны были остановиться‚ чтобы во всем этом ужасе проявилась хоть какая-то логика. Но сапоги так и не остановились ни разу‚ предпочитая другие двери‚ и взяли отца тоже не по правилам: однажды он вышел из дома‚ но на работу не пришел и обратно не вернулся.

Живет теперь Вячик без отца‚ зимой ходит в школу‚ летом ездит в лагерь‚ поет песни у пионерского костра‚ а папин портрет‚ – такой же рыжий‚ как сын‚ – висит над кроватью‚ под портретом подушечка с орденом Красного Знамени‚ и все вокруг извещены о том‚ что отец у Вячика геройски погиб на фронте. Тем летом рассказала мама всю правду и попросила только‚ чтобы хорошо учился‚ был отличником‚ потому что боится мама‚ как бы чего не вышло при поступлении в институт. Сын не обязан отвечать за отца‚ но институт не обязан отвечать за сына. Вот и зубрит рыжий Вячик от корки до корки: наизусть выучишь – трудно придраться‚ – и когда вызывают его к доске‚ скороговоркой демонстрирует свою память‚ а весь класс следит по книге и подсказывает пропущенные слова. Но если случайно получит четверку‚ ребята злорадно вопят от восторга‚ а он‚ затравленно озираясь‚ краснеет под цвет волос‚ и даже уши оттопыренные краснеют. Рыжий Вячик – зубрила несчастный.

Будто на иголках‚ неуемно вертится за партой Толик Степанов. Общественник‚ член комитета: весь в делах. Скоро будет вечер‚ посвященный тридцать первой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции‚ и Толик его готовит‚ Толик ответственный за связь с женской школой‚ за игры и аттракционы‚ за концерт и за танцы. Маленький‚ шустрый кубик с короткими ручками‚ шея шире головы‚ глазки мелкие‚ точечками – белков не видно‚ как у плюшевого медведя: все перемены вверх-вниз по лестницам скачет‚ общественные дела утрясает. Уже давно некогда ему уроки делать‚ с двойки на тройку перебивается: вся школа на нем. Вот и теперь проглотил бублик – и бегом‚ через две ступеньки. Некогда Толику пережевывать‚ дел у Толика по горло. Надо согласовать перечень мероприятий‚ утвердить ответственных за вечер‚ проверить репертуар праздничного концерта‚ а после уроков сбегать в женскую школу‚ увязать‚ утрясти‚ урегулировать: уже не ребенок Толик Степанов‚ а крупный общественный деятель.

Домой вернется поздно‚ еду заглотает – и к телефону. Обзванивает‚ предупреждает‚ напоминает‚ грозит‚ – он и грозить научился‚ – изо рта слова канцелярские сыпятся: оргсектор‚ культсектор‚ физсектор‚ – а папа с мамой‚ тоже маленькие‚ тоже толстенькие‚ глазки бусинками‚ за столом рядком сидят‚ на сына с уважением смотрят и‚ похоже‚ уже побаиваются. Папа с мамой – люди тихие‚ уравновешенные: врачи-рентгенологи. Привыкли в темноте находиться‚ внутренности человеческие не спеша разглядывать‚ и сын был у них тихий‚ задумчивый – прямая дорога в рентгенологи‚ но выбрали его в школьный комитет‚ и преобразился Толик‚ начал пугать своих родителей. Вот до чего доводит народное доверие неуравновешенные натуры! А придет вечер – будет бегать среди танцующих‚ викторины устраивать‚ пластинки менять‚ бдительно следить‚ чтобы фокстрот и танго не танцевали‚ а только вальс‚ па-де-катр и польку (а самые шустрые уже навострились и под вальс – танго‚ а под польку – фокстрот танцуют)‚ и вместе с ним будет бегать девочка-пигалица из соседней школы‚ тоже активистка‚ а вдоль стен встанут учителя‚ особо выделенные‚ дежурные на этом вечере. Но сначала‚ до танцев‚ доклад‚ потом самодеятельность: украинский гопак‚ "Стихи о советском паспорте"‚ хоровое исполнение песен "Сталин – наша слава боевая‚ Сталин – нашей юности полет" и "Споем мы‚ товарищи‚ песню о самом большом человеке"‚ – а уж потом танцы. Столько дел‚ столько вопросов: пыхтит Толик‚ глазки озабоченные; единственное спасение – незаменимая в этом деле книга "Игры и развлечения"‚ неиссякаемый источник групповых и индивидуальных игр на воздухе и в закрытом помещении‚ из которой можно черпать и черпать: "У какого русского классика три произведения начинаются с буквы О?"‚ "Какой известный американский писатель большую часть своей жизни был бродягой?"‚ "Какое произведение отражает воздействие статьи товарища Сталина "Головокружение от успехов" на строительство колхозов?"‚ "Какое произведение Н.Гоголя оканчивается словами: "Скучно жить на этом свете‚ господа"?"

Медленно и не спеша‚ уставившись грустными своими глазами в пятно на парте‚ жует бублик Карл Беркин‚ – "Карлоны бырл-бырл‚ а берлоны кырл-кырл"‚ – не переставая‚ сморкается в застиранный носовой платок. Всегда грустит и всегда сморкается‚ а глаза такие печальные‚ будто мамины доходы подсчитывает. Вечно один‚ вечно в сторонке: меланхолик от рождения‚ от недостатка витаминов. Иной раз вызовут его к доске‚ а он стоит и молчит‚ ждет заслуженной двойки и разрешения сесть на место. Все думают‚ он не выучил‚ а ему просто говорить неохота. Сядет на место‚ сморкнется в платок‚ загрустит еще сильнее. Папу у Карла убили на фронте‚ – "Майор Беркин пал смертью храбрых при выполнении боевого задания"‚ – мама у Карла работает приемщицей в обувной мастерской на улице Герцена‚ бабушка у Карла умерла в эвакуации в городе Бузулуке‚ дедушка у Карла безработный раввин. Сколько их нужно‚ раввинов‚ на одну синагогу? Максимум один. А дедушка Карла – второй. Их‚ вторых‚ человек восемь. Поэтому дедушка работает надомником в артели‚ клеит коробочки для аптекарских товаров‚ отвозит приемщику готовую продукцию. Платят за эти коробочки – врагам не пожелаешь‚ клеить их надо тысячами‚ а все ж деньги‚ какая-никакая помощь. Жить-то надо... Карл Беркин придет из школы‚ – он в футбол с ребятами не играет‚ по улицам не бегает‚ – чего-то там пожует безо всякого интереса‚ а потом уроки делает‚ или коробочки клеит‚ а то включит радио‚ возьмет в руки карандаш‚ грустно и серьезно дирижирует симфонией‚ шмыгая носом‚ кланяется на аплодисменты. Переделает все дела – садится к окну. Очень он любит в окно смотреть – ни на что‚ а о чем думает при этом – неизвестно. "Карл‚ – скажет дедушка и взглянет на внука красными‚ слезящимися глазами‚ а в глазах – коробочки‚ коробочки‚ коробочки... – Почему бы тебе‚ Карл‚ не пойти на улицу‚ подышать свежим воздухом?" "Зачем? – резонно отвечает Карл. – Что тут‚ что там – воздух один".

А рядом с Карлом Беркиным сидит Вовка Тимофеев‚ пузатый‚ откормленный вундеркинд: семи лет во второй класс пошел. Вовка – парень артельный. Куда все‚ туда и он. Лишь бы с шумом‚ с треском‚ с грохотом. Он в школу‚ как на праздник идет. Сто лет бы учился – не надоело. Взбрыкнет жеребеночком и бежит по коридору – стены подрагивают. Налетит‚ начнет тискать – ребра трещат‚ а то еще наступит на ногу‚ наступит и стоит: морда щенячья‚ рот до ушей. Когда в футбол играют‚ Вовку в защиту ставят‚ чтобы противник пугался. У него одного во всем классе бутсы футбольные с шипами. Против его шипов никто играть не хочет. Сидит Вовка на своем месте‚ пузом парту распирает‚ два бублика ест. Один свой‚ другой купленный. Он большой‚ Вовка‚ ему много еды надо. Он и на уроках ест‚ из дома пакеты приносит. У него мама домовитая‚ хозяйственная‚ ноги – тумбы‚ ни в одну обувь не влезают: стирает‚ штопает‚ обед готовит‚ а папа с утра на репетицию бежит‚ а после репетиции на рынок‚ в магазины‚ по очередям‚ по давкам: не побегаешь – не поймаешь‚ не постоишь – не получишь. Прибежит домой‚ пообедает‚ кофе глотнет‚ и на спектакль – перевоплощаться. Такая гонка весь день – не мудрено роли перепутать. Но папа пока не путает. Держится. Когда у Вовки день рождения‚ полкласса сидит у них за столом‚ чаи гоняют с пирогами. Лучше его матери никто пироги не печет. Теперь под праздники стали продавать муку‚ и они всей семьей в очередь становятся‚ – даже мама на больных ногах стоит‚ – да папа еще в другое место сбегает и там очередь займет: только успевай авоськи с пакетами оттаскивать. Весь город в этот день ходуном ходит‚ – стосковались люди по печеному‚ – а до следующего праздника нигде муки не купишь. Ребята корочкой румяной хрустят‚ а мама смотрит на них и сияет: очень любит мама‚ когда вокруг нее едят‚ получает несказанное удовольствие‚ – и всякий раз рассказывает про Вовочку-вундеркинда‚ каким он рос разумным да сообразительным. "Мама‚ а где я раньше был?" – "У меня в животике". – "Хорошенькое дело... Значит‚ когда ты ела‚ всё мне на голову валилось?" А папа у Вовки выпьет графинчик домашней настоечки‚ захмелеет‚ дикцию демонстрирует: "Скетч‚ скука‚ скрупулезный‚ сексуальный..." Или хвастаться начнет: "Мы‚ артисты‚ народ эмоциональный. Нам за это деньги платят". Приглашают папу на радио – передачи вести‚ на мультфильмы – зябликов и сусликов озвучивать. Он идет с охотой‚ на пироги подрабатывает. У Вовки – чтоб не сглазить – аппетит завидный: что ни заработают – всё подмолотит.

А позади Вовки Тимофеева на самой последней парте восседает в царственном одиночестве Леонард Вахмистров‚ он же Тит‚ он же Карп‚ он же Герасим и Ерофей. Придет утром и табличку вывешивает‚ как его сегодня величать‚ а на другое имя не откликается. Он и дома вывешивает‚ мстит родителям за свое диковинное имя. Живет Леонард рядом со школой‚ дверь в дверь‚ просыпается со звонком и к первому уроку непременно опаздывает. Сколько лет учится‚ столько и опаздывает. Сначала боролись с ним – в стенгазетах и другими мерами‚ а теперь смирились и не трогают. Сидит Леонард в одиночестве позади всех‚ царь царей‚ король королей‚ повелитель государства петиханского‚ рисует на всех уроках сцены из жизни своих подданных‚ раскладывает картинки по парте. В футбол Леонард играет редко‚ и притом только в защите. У него ноги длинные. Он ими нападающим мешает‚ мяч из-под ног выковыривает. Ест Леонард торопливо‚ небрежно: некогда ему разжевывать, у него свои заботы‚ у Леонарда‚ петиханские. Он и рисует также: стиль у него такой – небрежный. Дома у них всё набросано‚ навалено‚ одежда на стульях висит‚ посуда со стола не убирается, деньги где попало валяются. У Леонарда мать с отцом лекции читают по атеизму‚ юриспруденции‚ воспитанию молодежи. "О том‚ – издевается Леонард‚ – как юноша Н. полюбил девушку М.‚ и что из этого вышло‚ с демонстрацией цветных диапозитивов". Раньше‚ до войны‚ приходили к ним гости‚ до глубокой ночи спорили‚ ссорились‚ с пеной у рта доказывали истины‚ обкуривали маленького Леонарда‚ пока у него не закрывались глаза и он не падал со стула. Не квартира была – клуб‚ а теперь это разве можно? Теперь один у нас клуб – при домоуправлении. И гости уже не приходят‚ – одни по своей воле‚ другие по чужой‚ – а если приходят‚ то не спорят больше и не доказывают истины‚ а пьют чай и едят торт. Время такое: всё ясно. Даже на лекциях у отца с матерью: "Вопросы есть?" Вопросов‚ как правило‚ нет. Они много выступают‚ часто выезжают в область‚ и тогда Леонард блаженствует. Покупает себе колбасы‚ сыра‚ чаи с конфетами гоняет. Очень нравится Леонарду жизнь такая – развеселая.

А справа от Леонарда‚ тоже на последней парте‚ горбятся радисты Светлишин и Губарев: одинаково неуклюжие‚ одинаково костистые‚ большие мосластые руки в ожогах от паяльника. В своем умении дошли уже до того‚ что пальцем напряжение проверяют: сильнее ударит – двести двадцать‚ слабее – сто двадцать семь. Сидят‚ схемы рисуют‚ презирают весь класс‚ а иногда вдруг засмеются громко‚ деревянным смехом‚ и все вздрагивают и оглядываются назад‚ а смеются они по поводу им одним понятной ошибки в схеме приемника. Жуют радисты‚ скулы под кожей шатунами ходят. У них отцы – механики‚ у них матери – в магазине‚ в штучном отделе: "Деньги получает продавец". Ничего живут‚ сносно: матери стараются. Сидят радисты по вечерам дома‚ как привязанные‚ сидят – паяют. Голая комната‚ покрашенная синей масляной краской. Яркая лампа на шнуре без абажура. Стол‚ заваленный хламом. Надвигается век электроники.

А через парту перед радистами – Рэм Сорокин: "Рэм через "э" оборотное" – шутка при знакомстве с девочками. Студень‚ кисель‚ желе‚ проныра и ловелас. Личико узенькое‚ подвижное‚ как у обезьянки‚ глазки шустрые‚ блестящие‚ лобик морщинками‚ руки вечно шевелятся‚ места себе не находят. Жует Рэм – весь содрогается. У него отца нет‚ одна мать работает. Дома бедным-бедно‚ только-только на прокорм хватает‚ а из излишеств – бурый гриб в банке под марлей: пей – хоть залейся – кисленькую воду. Это у Рэма в тетради нашел директор снимок мужчины и женщины в такой омерзительной позе‚ что‚ ругая Сорокина‚ он даже не решился объяснить‚ за что же его ругает. Было бы Рэму плохо‚ да он – шустрый малый – купил пачку "Дели"‚ выкурил всю подряд – и к врачу: горло красное‚ воспаленное – катар верхних дыхательных путей. Пересидел дома опасное время.

А перед Рэмом Сорокиным – Леша Костиков‚ морячок с Дальнего Востока: маленький-маленький‚ совсем маленький мальчик‚ будто из четвертого‚ от силы – пятого класса. Глаз у Леши прищурен‚ чубчик набок‚ походка вразвалочку. На школьные вечера приходит надраенный‚ отутюженный‚ как на приморский бульвар‚ и танцует серьезно‚ будто работает. Если что не так‚ тянет руки к широкому ремню с пряжкой‚ расстегивает его для драки. Папа у Леши – капитан дальнего плавания. Мама у Леши – заграничные вещи надевает. Сам Леша даже ананас ел. Два раза. А ананас – это такая штука‚ не каждый и знает‚ на что она похожа. Какой уж там ананас – картошки‚ и той не хватает.

Жует восьмой "А"‚ двигают скулами ребята‚ в старых‚ перелицованных пиджачках и брючках черных и серых тонов‚ в сатиновых шароварах с резинками‚ в курточках на молниях‚ вместо портфелей – с полевыми сумками: кожаными‚ брезентовыми‚ дерматиновыми; жуют другие классы‚ жует вся школа‚ и потому почти не бегают‚ не дерутся‚ не елозят пыльными штанами по крашеному паркету. Большая перемена – самая спокойная. Тихая перемена‚ задумчивая...

3

Война застала их на даче в Томилине. Ленивым воскресным утром Сергей Сергеевич Хоботков шел с Костиком на мелководную речку пускать бумажные кораблики‚ и около поселкового магазина они увидели толпу. На кривом‚ сучковатом‚ небрежно обтесанном столбе прибитый ржавым‚ наполовину скрученным гвоздем висел новенький‚ блестящий громкоговоритель‚ и люди‚ задрав головы кверху‚ слушали Молотова. Они тоже встали и прослушали всё обращение‚ непривычное по интонациям‚ непохожее на торжественные речи прошлых лет‚ и не смысл обращения‚ но интонации убедили в том‚ что пришла беда. "Папа‚ – напомнил Костик‚ – а кораблики?" Но Сергей Сергеевич уже не ответил. Заиграла бодрая музыка‚ мужики полезли в карманы за спасительным куревом.

Во время налетов немцы бросали осветительные ракеты на парашютах‚ землю заливало мертвым‚ пугающим светом‚ и при полной видимости‚ методично и неторопливо они кидали бомбы по трубе ткацкой фабрики: труба – это‚ наверняка‚ объект‚ сыпали зажигалки. Но вырыли уже в лесу тесные щели‚ наспех и неумело‚ укрыли поверху бревнами‚ завалили землей‚ и по ночам хозяева и дачники сидели‚ скорчившись‚ друг против друга‚ упирались коленками в коленки. Чадила в углу керосиновая лампа‚ брат Лёка у входа в щель следил за перекрестьем прожекторов‚ отчаянно кричал: "Летит!"‚ и однажды от близкого разрыва бомбы лампа перевернулась‚ потухла‚ облила Костика керосином. Жуткий мрак‚ едкий запах‚ крики‚ слезы, толкотня у выхода‚ прикосновение к лицу холодной‚ сырой глины... Днем ребята бегали в дальний лес поглазеть на обгорелое крыло самолета с крестом‚ подбирали длинные‚ со страшными зазубринами‚ осколки от бомб и корпуса от сгоревших зажигалок‚ подозрительно присматривались ко всем незнакомым людям‚ потому что где-то‚ – ходили упорные слухи‚ – поймали шпиона с парашютом.

В конце июля они вернулись с дачи в Москву‚ и теперь сидели по ночам в подвале дома‚ за толстенной‚ как у сейфа‚ дверью‚ испуганно вздрагивали от близких и дальних разрывов‚ а на углу улицы Воровского прямым попаданием уже завалило бомбоубежище‚ а на Никитской взрывной волной сбросило с постамента Тимирязева‚ а на Арбате с вечера выстраивались очереди у метро‚ и тысячи людей спали в туннелях прямо на рельсах‚ подложив под головы заветные чемоданчики‚ пока диктор не объявлял: "Опасность воздушного нападения миновала. Отбой!"‚ – и уже рассказывали друг другу анекдот про мальчика‚ который больше всего на свете любит маму‚ папу и отбой.

Они уехали из дома шестнадцатого октября сорок первого года‚ в самый страшный для Москвы день‚ когда в городе была паника‚ на вокзалах творилось несусветное‚ и отчаянные толпы штурмом брали поезда. По пустынно-торопливым улицам они проехали на Курский вокзал‚ ночью погрузились в вагоны‚ как попало побросали вещи‚ лезли в темные купе по грудам перепутанных чемоданов‚ матери судорожно прижимали к себе детей‚ а по проходу с истошным воплем металась обезумевшая женщина в безуспешных поисках потерявшегося ребенка. Потом поезд медленно‚ без толчка‚ отошел от перрона‚ и в навалившейся тишине прощания стала слышна далекая артиллерийская канонада до ужаса близкого фронта. Так они долго‚ невыносимо долго ехали до самого Урала‚ – месяц без нескольких дней‚ – сутками торчали на разъездах‚ а рядом стояли эшелоны беженцев с Украины и Белоруссии: без вещей‚ без теплой одежды‚ сорванные с места внезапно и поспешно‚ ошеломленные и растерянные‚ будто разбуженные грубым толчком от сладкого сна. На остановках разводили костер‚ варили пшенный концентрат‚ но свистел паровоз‚ и недоваренная каша ехала до следующего разъезда‚ – требовалось иногда несколько остановок‚ чтобы она сварилась‚ – а однажды брат Лёка целый перегон вез на подножке закипающий самовар‚ потому что жалко было тушить и выливать воду.

Они приехали в маленький городишко на Урале‚ где была одна школа‚ одна парикмахерская‚ одна баня и один кинотеатр в нетопленой церкви. Фильмы шли дольше обыкновенного‚ непрерывно рвалась ветхая пленка‚ и на детских сеансах ребята не выдерживали‚ – время и холод в зале брали свое‚ – и в темноте по наклонному полу весело бежали к экрану подозрительные ручейки. Лёка с Костиком сразу пошли в школу‚ и зимой‚ в снежные заносы‚ когда сугробы не давали открыть калитку‚ брели в полном мраке‚ гуськом‚ след в след – затерянные во вьюжном водовороте горожане‚ и первый фонарь на их пути был у горсовета. Сначала можно было жить: был хлеб‚ было мясо и молоко‚ неизбалованные мануфактурой местные жители давали за перелицованные детские штанишки пару мешков картошки. Их хозяйка варила супы – ложка стояла в чугунке‚ и четыре девочки-погодки‚ рядком на лавке‚ дружно хлебали из огромной миски: суп‚ потом молоко с хлебом‚ а после еды‚ с набитым пузом‚ кряхтя‚ залезали на полати и сонно щурились оттуда. Потом эвакуированные проели лишние вещи‚ и с едой стало туго‚ по карточкам выдавали только хлеб – малыми порциями‚ и как-то раз в бесконечной очереди за хлебом‚ в сорокаградусный мороз‚ Костик отморозил ухо‚ оно раздулось‚ стало огромное‚ как у свиньи‚ и из него на подушку всю ночь капала вода.

Ребята – вечно голодные – таскали с вокзала кормовую морковь‚ огромную и безвкусную‚ и тетки-охранницы сурово‚ для острастки‚ лязгали в ночи пустыми затворами; крали жмых из конюшни‚ прямо из-под носа у лошадей‚ сосали его‚ размачивали и глотали‚ а взрослые запаривали толстые куски и делали из него лепешки. Говорили‚ что вреден этот жмых‚ – верный аппендицит и заболевания легких от опасных волокон‚ – но ели его многие и на рынке продавали‚ скорее всего, ворованный‚ потому что предназначался жмых исключительно на корм лошадям и выдавался только для них. Ранней весной‚ когда сходил с полей снег‚ Лёка с Костиком шли выкапывать из набухшей глины позабытую с осени‚ перезимовавшую в земле картошку: чистый крахмал‚ болтавшийся в кожуре‚ как в мешочке‚ а летом‚ на собственном огороде‚ выкапывали ее мелкой‚ не могли утерпеть‚ пока вырастет. И чуть не каждый вечер Костик ныл перед сном: "Исть хочу! Исть..."‚ совсем как хозяйские девочки-погодки‚ а брат Лёка бил его по затылку и свирепо орал: "Где мы тебе возьмем‚ черт? Ну‚ где?!.."

А потом в их городишко привезли блокадных из Ленинграда. Они тенью бродили по улицам‚ часами‚ в бессильной‚ сидячей очереди ждали открытия столовой‚ где им – кроме обычного хлебного пайка – давали еще УДП‚ усиленное дополнительное питание‚ "умрешь днем позже": суп из соленых помидоров‚ ложка водянистой каши‚ мочегонный чай с сахарином. После еды блокадные становились кучкой у окошка раздатчицы‚ пристально глядели внутрь‚ нюхали слабые‚ ненаваристые запахи: молча‚ терпеливо‚ без просьб и уговоров‚ пока раздатчица в слезливой истерике не захлопывала окошко‚ – а затем шли на рынок‚ становились кучкой‚ жадно рассматривали выставленное там великолепие: лепешки из жмыха‚ лепешки из травы с отрубями‚ лепешки из картофельных очисток‚ черные‚ комковатые лепешки неизвестно из чего. Было плохо всем: и местным‚ и приезжим; однажды парикмахерша упала в обморок от голода‚ и Костик ждал потом с подстриженной‚ как у каторжника‚ половиной головы‚ пока не пришла сменщица.