Коридор

– Правда? – не верит Костик.

Бабушка Циля Абрамовна молитвенник листает.

– Кто знает, – говорит бабушка‚ а слезы сами собой бегут по частым морщинам. – Кто знает... – и переглядывается с дочкой. – Этот ребенок будет академиком. У него в голове что-то особенное.

Костик вспыхивает – и за дверь. На кухню.

4

На кухне няня обед готовит: керосинки и примусы на плите скучились. Плита огромная‚ в треть кухни‚ с революции нетопленная. На нее дров не напасешься. Раньше в доме богатые люди жили‚ у них с дровами хорошо было. Швейцар в ливрее‚ ковер с желтыми прутьями по ступенькам‚ лифт с зеркалами и плюшевым диванчиком‚ скамеечки на этажах для отдыха: знал хозяин‚ за что деньги брал. Два дома имел на бульваре: один жильцам сдавал‚ другой – "Обществу по распространению практических знаний среди образованных женщин". Он и сам‚ хозяин‚ в этом доме жил – подъезд со двора‚ и теперь там живет‚ уплотненный до невозможного, в комнате для прислуги – соседей невпроворот. Всех уплотняли в свое время‚ не его одного. В каждой квартире народ уминали‚ пока наружу не выпирало. Вот и у них: где кухарка жила – дядя Пуд с тетей Мотей‚ где кладовка была – Нинка с родителями. Они позже всех приехали‚ Нинкины родители‚ им другого помещения не досталось.

Костику скучно на кухне. На кухне что есть? На кухне ничего нет. Сколько семей‚ столько столов‚ и каждый на своего хозяина похож. У Ямалутдиновых стол – не стол‚ тумбочка крашеная‚ как в общежитии. Да у них и в комнате: стол‚ кровать и раскладушка. Вместо шкафа гвоздь в стене‚ вместо буфета подоконник. Они в столовой едят‚ Ямалутдиновы‚ а утром-вечером чай пьют‚ гостинцы из Татарии пробуют: какой гость без гостинца приедет? Только по воскресеньям Самарья кухарничает‚ кастрюльку у соседей берет‚ а Ренат рядом стоит‚ до жены дотрагивается. Сколько лет женаты‚ а она на кухню и он на кухню. Подойдет и дотронется. На плечо руку положит‚ на талию‚ на бедро. Он светится‚ и она светится. Соседям на удивление.

Рядом с Ямалутдиновской тумбочкой стол дяди Пуда. Доски неструганные‚ дверцы фанерные‚ на кованых петлях‚ "Не кантовать" написано: дядя Пуд сам его сбил‚ из добытого на складе материала. Умелец дядя Пуд‚ золотые руки. У них в комнате гардероб самодельный‚ дюймовыми гвоздями сколоченный‚ табуретки занозистые‚ стол косолапый‚ скрипучий‚ полочки на стенах скособочились: всё он‚ всё сам сотворил‚ потому как к ремеслам склонность имеет и полную слепоту к красоте вещественной. Хотел еще икону расписать‚ гордыню свою потешить‚ да тетя Мотя вскинулась‚ надругательства не потерпела. Богомольная тетя Мотя‚ кликуша. Ей сны с ангелами снятся‚ ее весь приход уважает. А в остальном дядя Пуд удержу не знает. Придет с поста‚ супу похлебает‚ выспится и творит по образу своему и подобию. У него в комнате полно мебели. Завал. А он еще производит. Он производит‚ а тетя Мотя салфеточки набрасывает‚ уют создает. Из материи салфеточки‚ из цветной бумаги‚ из соседской газеты. У них везде салфеточки‚ даже на табуретках‚ а на выключателе бантик. За окном вата проложена‚ на вате бумажные цветы раскиданы и кукла-голышек с трещиной. К весне вата серая‚ старая‚ и голышек тоже старый. Дядя Пуд и суп сам варит‚ тете Моте не доверяет. Выйдет на кухню‚ "здрасьте" не скажет: лишнее это дело – каждый день "здрасьте"‚ к плите боком встанет и кости в кастрюле мешает. Такой суп получается – никто есть не может. Только он‚ да она‚ да Костик. Не суп – клей столярный. Они его весь день едят. На первое суп‚ на второе чай.

У окна стол Лопатина Николая Васильевича‚ ответственного по квартире. На столе посуда грязная‚ кастрюли чумазые‚ сковородки сальные: Лопатин Николай Васильевич с работы придет‚ помоет. У него жена встает поздно и в ванную‚ на целый час. Холодный душ‚ обтирание‚ массаж. Каждое утро‚ который уж год. Глаза жгучие‚ цыганские‚ коса толстая‚ над головой в три венца‚ лицо сухое‚ не по возрасту юное. Дядя Паша‚ Нинкин отец‚ сна лишился‚ сообразить не мог‚ чего это она столько времени в ванной торчит. Всего делов-то: лицо-руки ополоснуть‚ так‚ может‚ она сигналы кому подает? Мужикам каким? Неделю готовился‚ на работу не пошел‚ в щелку проделанную подсматривал. Недосмотрел‚ распалился‚ куда-то убежал. Ей потом Нинка всё рассказала. Он за ней подсматривал‚ Нинка за ним. А жене Лопатина наплевать. Она дядю Пашу и за человека не считает. Что он‚ что кошка Машка – один уровень‚ стыдиться нечего. Выйдет из ванной‚ запрется в кабинете‚ – они ей кабинет из комнаты выгородили‚ – и чего-то там сочиняет. Дым коромыслом: от одной папиросы другую прикуривает. Полдня пишет‚ полдня читает. Насосется премудрости книжной: к вечеру пьянее пьяного. Странная жена у Лопатина Николая Васильевича‚ во всем доме такой нет. Никогда не работала и работать не собирается. У них в роду никто не работал. Знатного она рода‚ древнего‚ бояр каких-то внучка‚ а от этих бояр прямая ветвь в глубины истории. Где он ее выкопал – неизвестно‚ но он терпит‚ не жалуется и на работу не гонит. У них от этого денег мало. При хорошей хозяйке и с малыми деньгами проживешь‚ а какая она хозяйка? На неделю обед варит‚ через сутки всё прокисает. Кабы не прокисало‚ она бы и на месяц варила. У нее кастрюля‚ что бак для белья. Суп из крупы‚ на второе каша. Да прежде чем к плите встать‚ еще и заставляет себя‚ уговаривает‚ как заупрямившуюся лошадь. "Давай. Вари. Не умирать же... Вари‚ кому сказано!" Вслух себя упрашивает‚ при жильцах. Уговорит и варит. А потом вдруг вскрикнет и в комнату. Осенило‚ значит. Полчаса тихо‚ а там запоет‚ забегает: "Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!.." Пальто на плечи и в магазин. Колбасы‚ сыру‚ вина‚ пирожных‚ папирос дорогих – вот и нет жалованья‚ а Лопатин Николай Васильевич только вздохнет да ничего не скажет. Любит‚ значит. Когда родилась у них Ляля‚ начала жена Лопатина пичкать ее французским‚ музыкой‚ стихами‚ и всё было хорошо и радостно‚ но к семи годам прорвалось что-то в Ляле‚ и полезли из нее родственники Лопатина Николая Васильевича, костромские мещане‚ потеснили боярский род. Рвет детское платьице налитая грудь‚ бедра при ходьбе колышутся‚ полные колени учителя физкультуры с ума сводят: всех страхует учитель физкультуры и ничего‚ а до нее дотронется – руки дрожат; а сама она сонная‚ ленивая‚ глаза в пелене: ничего-то ей не надо‚ ничего-то она не хочет‚ лишь бы поспать подольше да поесть послаще. "Люди! – говорит Софья Ароновна. – Раньше в тринадцать лет замуж отдавали. Вы думаете‚ это плохо? Я думаю‚ это хорошо".

Рядом с Лопатинским стол Экштатов. Всё чисто‚ всё прибрано‚ каждая вещь на нужном месте стоит: бабушка Циля Абрамовна старается. Софья Ароновна напечет‚ нажарит‚ наварит‚ по столу разбросает и на работу бежит‚ а Циля Абрамовна потихоньку убирает‚ больше одной вещи в руки не берет – сковородку‚ кастрюлю‚ солонку: трудно ей в ее-то возрасте. Раньше‚ с год назад‚ была она хоть куда‚ да подкосил ее сын Гриша. Ласковый был сын‚ добрый‚ почтительный – весь в отца‚ а работал он в Ленинграде‚ в пожарной охране. "Еврей-пожарник"‚ – смеялся над собой. И досмеялся. Арестовали сына Гришу за поджог Ленинграда. Двое сирот остались. "Еврей-пожарник‚ – сказал следователь его жене. – Это с самого начала было подозрительно". Циля Абрамовна с тех пор газеты читает. Хочет понять‚ что происходит. Да еще каждый час к почтовому ящику торопится. В дырочки заглядывает‚ не плача плачет.

За Экштатами стол Хоботковых. Красивый стол‚ новый: его отец вместе со шкафом по ордеру получил‚ премировали отца за ударную работу. На нем няня обед готовит‚ а Костик на табуретке сидит и кочерыжку грызет. У них с братом Лёкой драки из–за кочерыжек‚ но Лёка в школе‚ и вся кочерыжка Костику досталась. "Дед плачет‚ баба плачет‚ – тянет он свое. – А чего плакать?.." Няня задумывается‚ няня ответ ищет. "А дети у них где?" – спрашивает няня. Этого Костик не знает. Этого и сказка не знает. "Стало быть‚ – решает няня‚ – по детям плачут. Старики завсегда по детям плачут". И мизинцем слезу смахивает. Смешной у нее мизинец‚ ломаный‚ буквой "Г". Лицо толстое‚ круглое‚ глаза голубые‚ мелкие‚ живот большой‚ мягкий, при ходьбе колышется. Костик‚ когда плачет‚ в живот головой тычется. Очень это утешает. Няня кормит ребят по-простому‚ по-деревенски. Они у нее селедку молоком запивают. И ничего‚ никакого расстройства. Мама Костика ей не мешает‚ мама спокойно на работу уходит: няня и накормит‚ и погуляет‚ и спать уложит.

У няни кастрюли-сковородки на столе не помещаются‚ она Нинкин стол заняла. У Нинки столик маленький‚ узенький‚ с двух сторон отпиленный: они позже всех приехали‚ в щель между столами влезали. Нинкина мать обед сготовит – много‚ жирно‚ посуду приберет и мыть его начинает теплой водой с мылом‚ и ножом скоблит‚ как в деревне. Чтобы стол был светлого‚ струганного дерева. Она и сама такая: чистая‚ ладная‚ румяная‚ по коридору идет – паркет трещит. Тетя Шура на фабрике работает: ударница‚ активистка‚ бригадир‚ две грамоты у нее. Соберутся на праздник – бригада‚ одни бабы‚ десять человек на восьми метрах‚ и песни голосят. А мужа за дверь выставляют‚ чтоб не мешал. Муж у нее‚ дядя Паша‚ мелкий‚ плюгавый‚ совсем мужчина неинтересный. Мужиков в деревне войной вымело – она за него пошла. Был‚ правда‚ еще один‚ Сеня-инвалид‚ да он так хотел‚ без женитьбы‚ но она согласия не дала. Уж на что времена тяжелые: кого в гражданскую побило‚ кого в империалистическую‚ кого красные мобилизовали‚ кого – белые‚ кого – зеленые‚ ополоумели бабы без мужиков‚ а Нинкина мать соблазну не поддалась‚ законного мужа хотела‚ за первого воротившегося замуж пошла. Первым дядя Паша оказался. Только детей у них долго не было. "Я человек тухлый‚ – объяснял дядя Паша. – Во мне жила войной подорвана". Потом Нинка родилась. Это уж когда они в столицу переехали. Не иначе‚ с московских харчей‚ с городской пищи.

Последним у двери стол Кукиных. Кукины жильцы тихие‚ неприметные‚ их неделями можно в квартире не встретить. Утром встанут и на работу‚ вечером придут‚ в комнате запрутся и до утра затихают‚ только на машинке стучат. Редко когда в туалет прошмыгнут. Она сверхурочную работу берет‚ переводы печатает‚ а он по приемнику передачи слушает‚ арии из оперетт. Тихо-тихо‚ из коридора не разберешь. Очень любит Кукин арии из оперетт‚ еще с той поры‚ когда молоденьким студентом возил по ресторанам артисточек‚ папашины деньги расшвыривал. Он теперь пожилой‚ она пожилая – детей нет. На кухне стол пустой‚ газетой застеленный‚ и над столом‚ не как у других‚ ни терки‚ ни воронки‚ ни мочалки. Они в комнате на плитке готовят. Плитка особая‚ из-за границы привезенная. Он от Внешторга в Париж–Лондон ездил‚ оборудование закупал. И она с ним – переводчиком. Приехали – двадцать чемоданов привезли. Так и стоят в комнате один на одном‚ до потолка. Трюмо с фарфоровыми купидонами‚ кровать никелированная с шишечками‚ люстра хрустальная: один дядя Паша заходил – видел. Постучится понахальнее, они и пустят. Даже чай пил у них дядя Паша‚ с французской конфетой. Кукины его боятся: он пролетарий‚ ему терять нечего. А больше никого к себе не пускают‚ взаперти живут. Когда прислуга у них была‚ они и прислугу не пускали. Она днем на кухне сидела‚ ночью в ванной спала: положит тюфяк в ванну и кран потуже завернет‚ чтобы не капало; и только вечером‚ когда они дверь отпирали‚ комнату убирала‚ пыль смахивала‚ другую работу под присмотром делала. Жадные они‚ Кукины. Себе – мясо‚ прислуге – кости. Себе – гречку‚ ей – ячневую. Себе – сливочное‚ ей – подсолнечное. Яблоко чистят – из кожуры компот варят. Карандаш на бумажке чинят – сор в ведро выбрасывают – бумажку обратно несут. Как ни таись‚ как ни запирайся‚ коммунальная квартира всё видит‚ всё замечает. Много у нее глаз‚ у коммунальной квартиры. Не зря замки висячие на двери‚ не зря в комнату никого не пускают‚ не зря сама Кукина в обед через весь город домой едет‚ дверь дергает. Дернет пару раз – и обратно на работу. А по утрам старик Кукин‚ будто на службу‚ к сыну приходит. На стул сядет‚ подбородок на трость уложит и сидит в темном коридоре, дверь стережет. Старик Кукин – купец первой гильдии‚ бакалеей торговал на Тверской‚ дом имел в Дегтярном переулке: о шести этажах дом. Всего лишился старик. Теперь он ученый‚ теперь у сына вещи стережет. У самого жена чуть живая‚ ухода требует‚ а он сюда ползет. Двумя трамваями‚ с пересадкой. Глаза не глядят‚ ноги не ходят‚ а едет. Не зря‚ стало быть. Всё видит коммунальная квартира‚ всё понимает‚ и оттого у Рената ключ в дверях торчит. Не от рассеянности‚ не от безалаберности‚ а из принципа. Чтобы старик Кукин‚ сидя на своем посту‚ видел ключ в ямалутдиновской незапертой двери.

Костик доел кочерыжку и в коридор пошел‚ к кукинской двери. Встал вплотную‚ лицом к лицу‚ глазами часто моргает‚ старика передразнивает.

– Иди‚ мальчик‚ – советует Кукин уснувшим голосом. – Иди в свою комнату. Иди.

Пришла из кухни няня‚ повела Костика одеваться и на бульвар. В коридоре тихо стало‚ только на улице чуть громыхает. Сразу и не разберешь: то ли трамвай едет‚ то ли гроза собирается. Глаза закрываются‚ палка на подбородок давит. Спит старик Кукин на боевом посту.

5

Бульвар – это клуб. Собираются няни молодые‚ пожилые‚ средних лет‚ рассаживаются на скамейках по интересу. У молодых разговоры про женихов‚ про наряды‚ про субботние гуляния с солдатами в Александровском саду. Няни средних лет больше про хозяев‚ про их личную жизнь: всё знают няни и друг с дружкой семейными тайнами делятся. Няни пожилые о товарах – что‚ где‚ почем‚ да про деревню‚ про покосы‚ про урожай: "Дожжей бы нонче‚ дожжей..." А в Москве сушь египетская‚ в Москве лей не лей – урожая не будет‚ а в их деревне‚ может‚ дождя-то и не надо‚ в их деревне‚ может‚ потоп с небес‚ но находит жара на город‚ срабатывает вековое‚ и хоть давно из деревни‚ не один десяток годов‚ а глядят‚ сощурившись‚ на небо и шепчут сухими‚ дрожащими губами: "Дожжей бы нонче‚ дожжей..." А то вдруг соберутся в кружок‚ что молодые‚ что старые‚ и на картах судьбу пытают: "Сейчас‚ через час‚ к вечерочку‚ на всю ночку"‚ и слова значительные произносят: "поздняя дорога‚ веселые хлопоты‚ фальшивая надежда"‚ а то и "переменная жизнь с крупным разговором через червовый интерес". А одна молоденькая няня‚ сама еще девочка‚ играет со своей воспитанницей в классики‚ и обижается на нее‚ и ссорится‚ и оспаривает им одним известные правила. Ребенок – он и есть ребенок.

Выходит на бульвар няня с Костиком‚ и Нинка выходит с ними. Интеллигентные дети Нинку боятся. Она их бьет. Смертным боем. Ходит по бульвару‚ руки за спину‚ и жертву ищет. Нинке бы во дворе гулять. Там все такие. Могут палкой огреть‚ могут кирпичом засветить. Но Нинка во двор не ходит. Во дворе ее бьют‚ на бульваре – она. Нинка ходит на бульвар. Девочки с локонами и мальчики в бархатных штанишках не хотят с ней водиться‚ не желают разговаривать‚ а Нинке и не надо‚ чтобы с ней говорили. Она и так молчит всё время. Хочет – по бульвару ходит и жертву ищет‚ не хочет – домой идет и пяткой в дверь колотит‚ пока не откроют.

Няня любит гулять с Костиком‚ по много часов выгуливает. Своя компания – свои разговоры. "Дожжичку ба," – говорит она‚ обтирая губы концом платка‚ и все няни согласно кивают головами: "Дожжичку..." На улице теплынь ранняя, май месяц‚ скоро на дачу: наговориться теперь на все лето‚ до осени. А то сборы начнутся: крупу закупают‚ мыло‚ соль с сахаром‚ баллон от кислорода по горло керосином заливают – всё лучше‚ меньше потом из города возить. И так Вера Гавриловна что ни день полные сумки таскает. В поселке ничего не купишь‚ одно молоко козье. Зато ребятам приволье: речка‚ лесок‚ чистый воздух‚ да и няне неплохо: там свои соседи‚ извечные‚ который год у одних хозяев снимают. У них комната‚ и у соседей комната‚ терраса общая.

Костик по бульвару бегает‚ даже вспотел. У Костика друг на бульваре – Сашенька. Сашенька мальчик нервный‚ впечатлительный: когда кому-нибудь больно‚ Сашенька вместе с ним плачет. Родители Сашеньку у гомеопата лечат‚ родители спят и видят‚ чтобы он хоть разочек подрался. А он не дерется. У него организм не так устроен. Костик с Сашенькой вокруг скамейки бегают‚ друг друга догоняют. Если по прямой бежать‚ вдоль бульвара‚ можно и не догнать‚ а это обидно. А так всё поровну‚ и не поймешь‚ кто за кем: Сашенька-миротворец придумал. Они бегают‚ визжат радостно‚ а Нинка от злости на спину ложится и под скамейку ползет‚ головой вперед. Она всегда так делает‚ если что не по ней. Нинке клоун в цирке язык показал‚ так ее потом полчаса из-под стула выковыривали. Сашенька сразу бегать перестал‚ в сторону отходит: не может он спокойно смотреть‚ как человек под скамейкой мучается. Да и страшно стоять рядом: вылезет Нинка наружу‚ – грязная‚ лохматая‚ сиплая от ярости‚ – и бить начнет наотмашь‚ направо и налево. Или плеваться.

Ходит по бульвару тихий дебил Гена‚ кучерявый и узколобый‚ роста великаньего. Ему бы в баскетбол играть‚ да нет еще баскетбола‚ не культивируется. Подходит к каждому‚ пальцем в грудь тычет‚ смехом заливается: "Ты‚ – говорит‚ – сумасшедший‚ шедший‚ шедший‚ шедший..." Понять трудно‚ будто большой толстый язык с трудом ворочается во рту. Мало ему‚ языку‚ там места. Тесно. Зимой Гена снег сгребает с дворниками – штаны драные‚ ватник немыслимый‚ ботинки битые сорок пятого размера; летом в камушки играет с детишками‚ в салочки‚ и жутко глядеть‚ как несется по бульвару великан‚ и восторг у него на лице‚ и криком захлебывается рот‚ а за ним орава ребятишек: не оторвать их от него‚ свой он‚ великан‚ ребячий. А на великане сандалии на босу ногу и длинные черные штаны с голубыми бретельками; сам‚ говорят‚ бретельки пришивал‚ очень нравятся ему эти бретельки‚ тельки‚ тельки‚ тельки...

На бульваре скрипка заиграла. Старый музыкант к столбу прислонился‚ редкие волосы на слепые глаза упали – он не подбирает‚ а на груди коробочка от монпансье лохматым шпагатом к шее привязана. Кто сколько бросит. В том году проходил моряк‚ заслушался‚ задумался‚ тридцать рублей положил: няньки до сей поры вспоминают. А за спиной скрипача дом полярников‚ легендарный дом‚ куда приезжают прямо с Севера‚ в унтах‚ в меховых малицах‚ где на балконе шкуру белого медведя проветривают. Прохожие головы задирают‚ пальцами показывают‚ спорят‚ кто живет. То ли Папанин‚ то ли Кренкель‚ а может‚ Ширшов с Федоровым. Только-только с льдины вернулись и всеобщее любопытство вызывают. А на углу бульвара кондитерская в полуподвале: большие ириски‚ на фантиках стремительные бипланы‚ неуязвимые танкетки‚ грозная кавалерия – все ребята собирают; на Арбате зоомагазин: белые мыши‚ рыбки‚ черепахи: мыши раз убежали – две ночи няня не спала‚ на пол боялась ложиться; книжки-малышки в магазине, парашютная вышка на соседнем бульваре: Костика бросили с нее‚ он легкий – повис‚ ноги болтаются‚ пока вниз за трос подтянули‚ мама чуть с ума не сошла; исторический музей‚ зоологический музей‚ зоопарк: всё недалеко‚ всё рядом; и где-то там‚ в центре‚ главный универмаг: накопишь копеечками пятьсот штук‚ а тебе за это патефон‚ или фотоаппарат‚ или еще что: свято верили ребята‚ и копили‚ собирали монетки. Хороший район‚ но лучше всего бульвар: два ряда деревьев‚ газончики по сторонам и грохочущий трамвай за железной решеткой. Бульвар – это джунгли‚ тайга‚ прерии‚ Северный полюс‚ пустыня Сахара; бульвар – это птицы‚ гусеницы‚ червяки‚ одинокая‚ обезумевшая от обилия сачков бабочка; бульвар – это начало жизни‚ ее середина и конец: сколько ножек протопало‚ сколько влюбленных целовалось‚ сколько стариков досиживало дни свои. А по середине бульвара гордо и независимо гуляют мальчик и девочка‚ катят коляску с новорожденным. Мальчик и девочка ждут восемнадцати лет‚ чтобы расписаться‚ стать мужем и женой.

– Костик‚ – кричит няня. – Домой!

Вышли с бульвара‚ а на тротуаре Софья Ароновна стоит‚ руками машет. Пришел из школы брат Лёка. У Лёки насморк‚ у Лёки температура. Софья Ароновна горло посмотрела‚ Софья Ароновна лоб пощупала: "С лекарствами за семь дней пройдет‚ без лекарства за неделю". Но кальцекс дала‚ в постель уложила‚ врача вызвала – "придет Шапошников‚ послушает"‚ а сама на работу побежала. Опаздывает она на работу. Всю жизнь опаздывает – опоздать не может.

Няня заахала‚ няня заохала‚ бежит домой, толстым животом трясет: приехала из деревни‚ всю любовь‚ от своих детей оторванная‚ на Лёку перенесла‚ выпоила‚ в болезни выходила‚ купала‚ стирала‚ горшки выносила‚ всей деревне карточку показывала‚ к родной матери ревновала‚ гордилась не нагордилась его успехами‚ сама неграмотная‚ фамилию написать не умеющая. Костика она тоже любит‚ но когда Костик появился‚ у нее уже Лёка был: Лёка‚ Лёня‚ Леша‚ Алексей. Мужа-покойника тоже Алексеем звали. "Когда я вырасту‚ – твердо пообещал Лёка‚ – куплю тебе избушку. Уедем отсюда‚ будем вдвоем жить".

Прибегают домой – няня сразу на кухню‚ обед разогревать‚ и Костика с собой берет. Чтобы не заразился. А как не заразишься‚ когда на ночь он все равно туда пойдет?.. Комната одна – воздух один: заболел Лёка – заболеет и Костик. Это уж непременно. Да еще Нинку или Манечку прихватят. В эдакой тесноте не убережешься.

Обедает Костик у Ямалутдиновых. Няня ему первое‚ второе‚ компот несет‚ на раскладушку укладывает‚ крестит торопливо:

– Спи‚ Костик. Спи‚ родимый.

Он и спит. Тихо‚ тепло‚ сладко‚ и трамвая не слышно – окна во двор.

6

Снятся Костику сны: длинные‚ подробные‚ как любимые сказки. Две жизни у него: одна днем – с няней‚ с родителями‚ с братом Лёкой и коммунальной квартирой‚ а другая ночью – неизвестно где‚ неизвестно с кем. Он и заплачет во сне‚ и засмеется‚ и руками заскребет‚ и поползет куда-то: утром‚ глядишь‚ ноги на подушке лежат. Есть сны плохие‚ частые: знает заранее‚ что будет‚ а помешать не может. Есть сны хорошие‚ тоже частые: снится ему то‚ чего не разрешают‚ чего нет‚ чего нельзя. Днем нельзя на двери кататься – он ночью катается. Воду из-под крана: тут – нельзя‚ там – можно. Мороженое – сколько влезет. В зоопарк‚ в кино‚ с вышки парашютной – пожалуйста. Хотя нет... С вышки он боится‚ не хочет он с вышки‚ а она через день‚ противная‚ снится: на тросе висит‚ ноги болтаются‚ мама внизу плачет‚ и ботинок с ноги‚ как лист с дерева‚ невесомо слетает ей в руки. Зато на карусели – пожалуйста: днем – когда еще папа соберется да поедет с ним в парк‚ а ночью закрыл глаза и поплыл‚ и закружился. Ты его ругай не ругай‚ наказывай не наказывай – во сне всё можно‚ всё дозволено. И ничего не поделаешь: сны – они никому не подвластны‚ даже тем‚ кому подвластно всё. Иной раз такое приснится: сто лет разрешения проси – не допросишься.

Костик просыпается – кто-то в углу бормочет. Известно кто: земляк ямалутдиновский. Сидит на полу‚ качается из стороны в сторону. "Молится"‚ – объяснил брат Лёка. Бороденка жидкая‚ глазки-щелки‚ кожа на лице – ботинок заскорузлый. Неделю уже живет‚ по судьям-прокурорам бегает‚ по начальству всякому, правду татарскую ищет. У них в городишке мечеть закрыли‚ старикам молиться негде. Сложились старики‚ самого бойкого да самого грамотного в Москву отправили. А Москва не понимает‚ Москва наивности татарской удивляется‚ в Москве храм Христа-Спасителя взорвали – никто не знает зачем‚ – подумаешь‚ мечеть какая-то. Самый бойкий старик через день заболел‚ сутолоки городской не выдержал‚ домой помирать поехал‚ а самый грамотный у Ямалутдиновых живет‚ деньги общественные проедает‚ с Ренатом по вечерам спорит. Ренат его перевоспитывает. Ренат всех перевоспитывает. Он молодой‚ Ренат‚ горячий‚ для него нет преград на море и на суше‚ ему не страшны‚ Ренату‚ ни льды‚ ни облака‚ а главное‚ он всё понимает‚ Ренат‚ всё одобряет.

Старик с пола поднимается‚ на Костика глядит‚ языком цокает:

– Ренату не скажи. У него своя молитва‚ у меня своя. Халву будешь?

Поели халвы. Здоровенный кусок на столе лежит‚ в газету завернут. Самарья купила. Непрактичная она‚ Самарья‚ сладкоежка. Рубль лишний заведется – бежит на Арбат‚ в "Восточные сладости". Халва‚ козинаки‚ рахат-лукум... Костик всего попробовал.

– Мышка бежала‚ – рассказывает Костик с полным ртом‚ – хвостиком махнула‚ яичко упало и разбилось.

Задумался старик над загадкой‚ понять не может. Чего-то бормочет‚ пальцы загибает‚ качается на полу‚ будто опять молится. Далеко старик со своими мыслями‚ далече дальнего. Что ему мышка? Что курочка Ряба? Своих забот невпроворот. А заплакали дед с бабой, и ему плохо стало.

– Ай-яй-яй... – шепчет старик. – Худо. Кругом худо. Дед плачет‚ баба плачет... Старые стали. Старого легко обидеть.

В коридоре голос знакомый слышится. Костик охает и за дверь. Чуть Шапошникова не упустил: тот уже от Лёки уходит.

– Здравствуй‚ здравствуй‚ дорогой‚ – рокочет Шапошников. – Куда же ты подевался?

– Тут я‚ – захлебывается Костик. – Тут!

– Где? – оглядывает Шапошников со своей высоты‚ и от голоса его смешно‚ как от щекотки. – Где это тут? Не вижу.

– Да вот он я, – подпрыгивает Костик. – Вот он!

А сам скорее на стул и ногу на ногу закидывает. Шапошников – огромный‚ лохматый старик‚ друг ребячий; саквояжик в руке‚ словно игрушечный. Когда по бульвару проходит‚ весь бульвар‚ вся мелюзга на скамейки садится‚ ногу на ногу закидывает. А он мимо идет и черненьким молоточком по коленкам стукает: ребята визжат‚ ноги сами вверх подскакивают. Всех он знает‚ Шапошников‚ и детей‚ и взрослых: каждого лечил‚ каждого выслушивал‚ с каждым здоровается. "Пока по улице пройдешь, язык отвалится".

– Давай молоточек! – кричит Костик. – Доставай!

Шапошников в саквояжике порылся‚ молоточек вытащил‚ Костика по коленке постукивает. Старый стал доктор‚ руки трясутся‚ куда надо – никак не попадает‚ а нога все равно подскакивает. Очень уж хочется Костику‚ чтобы подскакивала‚ вот она и подскакивает.

В коридоре старик Кукин застыл. Как мебель‚ как шкафы соседские. Совсем окаменел старик‚ уже и глазами не моргает‚ а рядом Нинка пристроилась. Сидит на полу и кукинские ботинки расшнуровывает. То расшнурует‚ то зашнурует. То расшнурует‚ то зашнурует. Кукин ее не гонит: он молчун‚ она молчунья. Думать не мешает‚ дремать не мешает‚ сторожить не мешает. Шапошников и ей предложил молоточком постукать. "Больно надо", – бурчит Нинка и головы не воротит. Нинка на всех обижена‚ Нинку отец из комнаты погнал. Пришел внеурочно‚ с другом: водку пьют‚ в шашки играют.

Костик со стула слез‚ Шапошникова за брюки дергает‚ про деда с бабой в который раз спрашивает:

– А чего им плакать? Мышке надо спасибо сказать.

Шапошников брови свои лохматые сдвинул‚ на Костика глаза таращит.

– Нонсенс... – рычит Шапошников и хохочет басом. – Устами младенца... – рычит он и опять хохочет.

Костик тоже развеселился. Машет руками‚ топает ногами‚ жмурится‚ визжит по-поросячьи: с перепугу жена Лопатина в коридор выскочила. Увидел ее Шапошников‚ поклонился чопорно и в дверь. Ходил он когда-то к ним в гости‚ романсы под гитару пел‚ цветы дарил‚ стихи ее слушал‚ но начал мрачнеть Лопатин Николай Васильевич‚ начал задумываться и поздно приходить с работы‚ и прекратил Шапошников свои визиты. Ничего-то ему не надо было от этой семьи‚ только сохранилась привычка ухаживать за дамами‚ да цветы дарить‚ да на колени становится‚ а годы уже ушли‚ и ухаживая за всеми‚ не выбрал он себе никого‚ и остался теперь классически банальный вариант: чудак-доктор‚ друг семьи. Но в отступление от всех правил начал задумываться Лопатин Николай Васильевич: не знал он‚ видно‚ классики‚ не читал ее. С тех пор приходит Шапошников только по вызову‚ когда болеет дочка Ляля‚ и выслушивает ее‚ и рецепты выписывает‚ и советуется с ним жена Лопатина относительно раннего развития дочери: лежит на кровати пышная‚ цветущая женщина‚ а глаза пустые‚ сонные‚ как слепое зеркало‚ пальцы в чернилах‚ косички на обе стороны‚ и спокойно‚ безразлично‚ не как все девочки‚ спускает с полного плеча ночную рубашку‚ открывает для осмотра грудь... Уже много лет прошло‚ а не любит Шапошников приходить к ним по вызову.

В коридоре пусто стало‚ страшновато. Няня в аптеку побежала‚ к Лёке нельзя – заразишься‚ старик Кукин с Нинкой сидят – не шевелятся‚ а тут еще на кухне затюкало‚ – то ли вода из крана‚ то ли нет‚ – да кошка Машка на черном ходу мяучит‚ домой просится. Идет Костик на кухню‚ по сторонам озирается‚ а дверь кошке открыть страшно: черная лестница – опасная лестница‚ рядом чердак‚ а на нем‚ шушукаются взрослые‚ мертвое тело нашли. А если спуститься вниз, страшный двор‚ колодец‚ глазастый от окон‚ где помойка‚ проходные дворы‚ где известные всему дому братья-разбойники: Витька‚ Колька да Вовка. У младшего‚ у Витьки‚ штаны балахоном‚ до колен‚ а в них ноги спичками болтаются. Через эти штаны три брата прошли: Вовка облохматил понизу‚ для Кольки по икры обрезали‚ а для Витьки – по колено. Отец – дворник: на каждого штанов не напасешься. Если Витьку тронешь‚ набегают братья: старший – по носу‚ средний – под дых‚ младший – за ногу. Любого взрослого завалят‚ любому силачу накостыляют. Недаром черный ход на цепочку да на крюк запирается‚ а на парадном один замок‚ копейкой откроешь. Тут заворчало‚ захлюпало‚ залопотало в трубе: Костик бегом в коридор – дядю Пуда с тетей Мотей будить. Кошка Машка их кошка. Да разве добудишься? Они спят крепко‚ после супа сил набираются: ей еще в учреждение идти‚ сор-окурки подбирать‚ из укромных уголков выковыривают‚ ему всю ночь склад сторожить‚ слабеть от страха.

Из Нинкиной комнаты звуки доносятся. Дядя Паша с другом на два голоса разыгрывают: "Рюмочка Христова‚ откуда ты?" – "Из Ростова". – "А паспорт у тебя есть?" – "Нема". – "Тут тебе и тюрьма". Потом пауза‚ кряканье‚ чмоканье‚ стук шашек. "Безлаберно ходите‚ – говорит дядя Паша. – Безлаберно". Очень ему нравится это слово – "безлаберно". А на стене деревенская родня пристроилась: много мелких фото в большой раме. Стоят навытяжку‚ плечом к плечу‚ лица пуганые‚ глаза круглые: с большим уважением на столичного родственника смотрят.

Костик подскакивает на месте и в кухню‚ за табуреткой. Телефон на стене висит – без табуретки не дотянуться‚ а рядом‚ карандашом по штукатурке‚ мамин и папин номера записаны: для няни‚ на всякий случай. Только набрал – мама. Ее голос. "Жили-были дед да баба..." – начинает Костик обстоятельно‚ с самого начала‚ а мама слушает и поддакивает: "Так. Так. Ну‚ конечно"‚ чтобы со стороны казалось‚ будто она по делу разговаривает. У нее начальник строгий‚ у мамы‚ он не поощряет частные разговоры в рабочее время. Костик задал вопрос‚ ответа ждет. "Во-первых‚ – говорит мама‚ – им не надо было этого делать". – "Чего этого?" – не понимает Костик. – "Этого"‚ – повторяет мама. "Бить?" – "Нет". – "Плакать?" – "Да". Мама сама не плачет и не любит‚ когда другие этим занимаются. "А во-вторых?" – "А во-вторых‚ – мама подыскивает слова‚ чтобы разговор казался деловым‚ – никогда не надо терять надежды. Понятно?" – "Нет‚ непонятно". Мама вздыхает и говорит‚ отбросив всякие секреты: "Если одно яичко было золотое‚ то и другое может быть золотым. Извини‚ Костик‚ мне некогда". Тогда Костик отцу позвонил. Захохотал отец‚ развеселился: "Погоди‚ – говорит‚ – у подчиненного спрошу". Спросил. Тот не знает. "Слышь‚ Костик‚ придется‚ видно‚ его уволить".

И опять Костик по коридору бродит. Не будь Лёка больной‚ сидел бы он теперь рядом с ним‚ каракули по букварю выписывал. Неграмотный пока Костик‚ и няня тоже неграмотная‚ а потому Лёка за нее письма в деревню пишет‚ на листах в линеечку: "Низко всем вам кланяюсь и заочно крепко целую". Лёка сколько с ней возился‚ да так и не научил: не может она‚ старая стала‚ ум грамоту не принимает. Когда по радио объявляли‚ что с неграмотностью у нас покончено‚ про няню‚ видно‚ позабыли.

– Лёка! – Костик дверь открыл и в комнату засматривает. – Лёка! Мышка бежала‚ хвостиком махнула...

Лёка на диване сидит‚ горло завязано‚ подушками обложен: книжку читает. Костику даже завидно стало. Пусть уж лучше он болеет‚ а Лёка по темному коридору бродит‚ от микробов спасается.

– Лёка! Скажи.

Лёка всё знает. Ему еще девяти не было‚ а он уже такое число знал‚ до которого сто лет считать надо. Ты не досчитаешь – твои дети досчитают. Дети не досчитают – внукам останется. Лёка от книжки оторвался‚ на Костика снисходительно смотрит.

– Всё ясно! – Ему всегда всё ясно. – Всё очень просто! – У него всегда всё очень просто. – Вырастешь – поймешь!

– Лёка! Сейчас.

– Уйди.

– Лёка!..

– Уйди‚ а то чихну.

Костик закрывает дверь‚ обиженно хмурится‚ идет к Нинкиной комнате дядю Пашу с другом послушать. А там крики‚ шум‚ проверка на дружбу идет. Дядя Паша мужик тухлый‚ а драться горазд и пить тоже горазд. "Небось‚ – куражится дядя Паша‚ – у нас не протекёт". А друг ему не верит‚ друг считает‚ что протекёт‚ что должно протечь‚ обязано‚ не может у нас без этого‚ и в доказательство на потолок показывает‚ где сырые пятна с апреля стоят. И тогда дядя Паша стервенеет. "Ежели я велю тебе из окна сигануть‚ – пытает он и глазами в глаза впивается‚ – сиганешь?" – "На кой?" – резонно удивляется тот. "Для друга. Не спрашивая". – "Хочу знать‚ на кой". – "Без "на кой"..." – "Без "на кой" не сигану". – "Ах так... Ых... И-ех..." И в морду. И пошло. И поехало.

Тут сзади зашуршало: Нинка из темноты выступила‚ на Костика надвигается. Нинка человек злопамятный‚ неделями обиду держит: ты уж и позабыл‚ а она из-за угла выскочит‚ кулаком по спине трахнет. Ты и не знаешь за что‚ а она знает. Костик сразу на ноги смотрит. На ногах у Нинки валенки: Лёкин способ не годится.

– Давай поиграем‚ – мирно предлагает Костик. – Давай‚ а?

– Поговори у меня‚ – сипит Нинка. – Как дам – запищишь!

Тетя Шура‚ Нинкина мать‚ с работы пришла. Дверь в комнату отворила‚ а там друзья по полу катаются. Тетя Шура берет лучшего друга за шиворот и с лестницы‚ ступеньки считать‚ а дядя Паша сам присмирел. Сидит в углу‚ курит‚ дым со свистом тянет: папироска фыркает‚ сыплет злыми искрами. Дядя Паша боится своей жены. "Выпишу!" – грозится. И вправду выпишет‚ и в деревню отправит‚ гусей пасти. Она активистка. Скажет‚ где надо‚ и привет. Еще когда Нинки на свете не было‚ дядя Паша запил раз‚ загулял: "Жена не стена – подвинется"‚ неделю домой не заявлялся: все морги обегали‚ все больницы‚ пока не шепнули верные люди про Клавку-мотористку с их фабрики‚ змею подколодную. Ух‚ и разъярилась же тетя Шура‚ месяц злобу копила‚ а потом привела домой мужика‚ напоила-накормила и в кровать к себе уложила. "Ты так и я эдак!" Нинкин отец с работы пришел‚ дверь разносил‚ орал-матерился так‚ что детям уши затыкали‚ а наутро они с этим мужиком встали‚ позавтракали и на работу ушли. Что у них было‚ чего не было, никто не знает‚ только с той поры дядя Паша шелковый‚ и вся коммунальная квартира сказала: "Правильно!" Даже бабушка Циля Абрамовна.

Но вот открывается дверь‚ Манечка в коридор выходит. Это значит‚ уроки закончены‚ теперь у нее час игр перед музыкальными упражнениями: до ночи на скрипке играть и соседей в истерику вгонять. Манечка живет по режиму. У Манечки характер – кремень. Ее мать с отцом боятся‚ ее Нинка слушается. "Люди! – удивляется Софья Ароновна. – Кто мне подсунул такого ребенка? В кого это она?" А Манечка известно в кого. Манечка в бабушку Цилю Абрамовну. Верить в Бога‚ когда все вокруг не верят‚ когда не верить легче‚ проще и выгоднее‚ – это же какой характер надо иметь! Манечка человек самолюбивый‚ она ни за что не допустит‚ чтобы у кого-то лучше было. Может‚ потому и на скрипке играет‚ что усомнились в ее способностях. "Умница‚ – хвалит Софья Ароновна. – Для девочки это всегда кусок хлеба".

Манечка берет за руку Нинку‚ берет Костика и ведет в угол‚ к вешалке. Когда с Лёкой игра‚ то в войну‚ в летчиков‚ в Северный полюс‚ а нет Лёки – идут с Манечкой к вешалке‚ залезают под пальто‚ страшные истории слушают. Выходит из комнаты Ляля Лопатина‚ большая‚ сонная‚ и тоже под пальто лезет – Манечку послушать. Про старую колдунью на чердаке‚ про домового на черной лестнице‚ про толстую жабу в ванной‚ которая сосет воду воронкой‚ всасывает-захлебывается.

И начинается страшная история. И кто-то уже повизгивает от ужаса. И в темноте не разберешь‚ кто это. Душно‚ жарко‚ жутко под пальто‚ и торчат наружу беззащитные ноги: две полные – женские и шесть тоненьких – детских.

7

Подошел вечер‚ все с работы вернулись. В коридоре шумно стало‚ свет зажгли в коридоре‚ чтобы не столкнуться друг с другом‚ не облить ненароком супом‚ чаем или другой едой. На кухню жильцы спешат‚ в ванную‚ в туалет – очередь целая. Спасибо – больных нет‚ а то шестая квартира так мучается – и смех‚ и горе! Иной раз на Арбатскую площадь бегают‚ за деньги туалетом пользуются. Кабинка – гривенник.

Пришли с работы Ямалутдиновы‚ Ренат и Самарья‚ – они уходят вместе и приходят вместе‚ – а земляк чайник согрел, ждет. Сейчас чай попьют‚ беседовать будут‚ а Самарья чашки помоет‚ рядом с мужем устроится‚ голову к нему приклонит. В другие дни нет его по вечерам – учится‚ а она ничего не делает: мужа ждет. У нее‚ у Самарьи‚ классов мало‚ она учиться стесняется. Стеснительная – вся горит. Земляки приходят вечером и сразу на раскладушку – дуреют от города‚ а она в окно смотрит‚ вещи перебирает‚ волосы расчесывает‚ а то вдруг возьмет и пол вымоет. Или жена Лопатина в стенку стукнет: сундук откроет‚ наряды старые‚ бальные вытащит‚ на Самарью надевает – любуется. Красавица Самарья‚ шемаханская царица‚ у самой дух захватывает: черная коса до пояса‚ щеки горят‚ ресницы веером‚ талия-рюмочка корсетом перехвачена. Ренат раз увидел – оробел‚ дотронуться до жены не решался.

– Дед плачет‚ баба плачет... – добивается ответа Костик. – А чего плакать-то?

– Нечего плакать‚ – решительно отвечает Ренат. – Дед тут‚ баба тут... Чего им еще надо? – и до Самарьи дотрагивается. Он светится‚ она светится. Костику на удивление.

Пришел с работы Экштат Семен Михайлович и сразу за таблички. Он коллекционер. Собирает варианты своей фамилии. Казалось бы‚ просто – Экштат‚ а чего только у него нет: Экштад‚ Экштадт‚ Экшат‚ Иштад‚ Эхштат‚ и венец‚ гордость и украшение коллекции – Икштут. А сегодня еще обозвали – Эхшадов. Не Бог весть что‚ а всё ж таки пополнение. Семен Михайлович доволен. Перекладывает таблички и под нос себе поет-заливается‚ Зиновия Шульмана копирует: "Запрягайте‚ братцы‚ коней: кони вороные‚ кони вороные. Мы поедем догонять годы молодые. Мы поедем догонять годы молодые". Попел‚ поужинал и на бульвар. С весны до осени каждый вечер гуляет. От памятника Тимирязеву до памятника Пушкину. От памятнику Пушкину до памятника Тимирязеву. Попить сельтерской‚ съесть мороженое. Руки за спину‚ черные кудри дыбом‚ голова вниз и набок‚ мудрый‚ исподлобья‚ взгляд: поэт‚ композитор‚ ребе. Все оглядываются. Он вечно один ходит, медленно‚ не торопясь‚ никогда Софью Ароновну не берет. Да ей и некогда.

Пришел с работы Лопатин Николай Васильевич. Сегодня суббота‚ а по субботам его жена куда-нибудь тащит: в театр‚ в кино‚ а то вдруг в Сокольники‚ на Воробьевы горы‚ в Донской монастырь. Когда в театр – на Чехова или на Ибсена‚ весь день она готовится‚ нервничает‚ одевается по-особому‚ а возвращаются обратно: он притихший‚ замкнувшийся‚ она оживленная‚ радостная. Положит ему руки на плечи‚ посмотрит прямо в глаза – он и отойдет. Пришел Лопатин Николай Васильевич с работы – усталый‚ замученный: весь день государственные деньги считал‚ и в шкаф полез за водкой. Рюмку в рот и на дыбы. На него водка тут же действует. Еще не проглотил‚ а уже пьяный. Ходит по квартире‚ грубит соседям‚ правду в глаза высказывает‚ а жена смотрит на него и жалеет. Через час хмель проходит‚ и затихает Лопатин Николай Васильевич до другого раза‚ глаза от соседей прячет. Боится он в себе этого человека‚ держит его взаперти‚ но прорвались наружу костромские мещане‚ прорвались там‚ где меньше всего ожидал‚ в дочке Ляле‚ – с тех пор и пьет. А выпьет – начинает буянить или идет к Вере Гавриловне‚ маме Костика‚ душу ей изливает. Она слушать умеет. Им бы дружить семьями‚ да не любит Вера Гавриловна жену Лопатина. Она и сама гимназию кончала‚ в кружки бегала – в балетный‚ драматический‚ в кружок по изучению музыки: сначала слушали музыку‚ а потом пересказывали своими словами. Но муж есть муж‚ семья есть семья.

Пришел с работы Сергей Сергеевич‚ отец Костика. Что ему дома делать? Сидеть спокойно не может‚ лежать – тем более‚ возиться нельзя – Лёка болен. Взял Костика‚ побежали в кино за билетами. "Наверное‚ тебя не пустят‚ – говорит отец. – Будешь тогда плакать?" – "Немножко поплачу"‚ – деловито отвечает Костик и перепрыгивает через лужу. "Не стоит"‚ – говорит отец и тоже перепрыгивает. "Тогда похныкаю и сразу перестану". – "А без хныканья?" – "Нет‚ не смогу". Билетерша на Костика и глядеть не стала: конечно же‚ она его не пустит‚ и думать нечего‚ как это могло в голову прийти... Отец взял два билета‚ и они печальные пошли домой‚ и Костик расстроился‚ и Лёка расстроился тоже‚ и мама не выдержала: гори оно огнем‚ это кино‚ никуда она не пойдет.

Они отдали билеты Нинкиным родителям‚ те – Нинку в кровать‚ хоть рано еще‚ дверь на ключ и бегом. Тетя Шура‚ когда в кино идет‚ разума лишается. И смеется там‚ и плачет. Никогда в жизни не плакала‚ а тут покажут ей‚ как герои на вокзале прощаются‚ платочками машут‚ песню вслед поезду поют – она в рёв. Вот она – сила искусства. А Нинкиному отцу всё одно: что в кино‚ что в домоуправление. Все вечера там проводит. А домоуправление – жарко натопленный домик во дворе‚ стол под кумачом‚ всегда готовый под заседания‚ стенгазета в стихах с орфографическими ошибками‚ управдом товарищ Красиков‚ пугливый и озабоченный. Домоуправление – клуб своего рода: днем для дворников‚ вечером для энтузиастов-общественников. Только квартирной теснотой можно объяснить такое количество энтузиастов. Нинкин отец самый активный. Где беспорядок – наводит порядок. Где порядок – наводит беспорядок.

Из коридора крик: "Люди‚ моль! Полон дом мужчин и некому убить моль!" Софья Ароновна с работы вернулась‚ пирог печет‚ и Костик на кухню бежит‚ вкусные запахи нюхать. На кухне гости сидят: племянница нянина и полотер квартирный. Мама‚ Вера Гавриловна‚ в комнату их зовет‚ а они не идут – стесняются. По субботам и воскресеньям в квартире полно гостей‚ и все жильцы знают‚ кто к кому пришел‚ кто кому кем приходится. Даже гости к разным жильцам‚ и те друг друга знают. Племянница нянина – высокая‚ худая‚ черное шелковое платье будто на вешалке – тоже в домработницах ходила‚ пока ее хозяин ее хозяйку не бросил. С тех пор они с хозяйкой вдвоем живут‚ мальчика растят. И не поймешь‚ кто она им: то ли домработница‚ то ли нет‚ потому что на фабрике работает‚ всю получку в дом несет. Не прожить ее хозяйке без ее получки. А няня сердится‚ няня ее‚ дуреху длинную‚ за полотера сватает‚ жизнь ей устраивает. Полотер человек смирный‚ непьющий‚ по улицам бочком ходит‚ вдоль стеночек‚ мелко–мелко‚ будто асфальт натирает. Когда работает‚ то потеет. Так потеет‚ как никто: струи по лицу бегут‚ за воротник скатываются. А когда отдыхает‚ дает Костику щетку подержать‚ воск понюхать. Добрый‚ значит.

Мама берет Костика за руку‚ в комнату уводит‚ чтобы сватать не мешал. Сегодня Лёка болен‚ а то бы устроили сегодня большой чай. Большой чай – это собираются дети: и Костик‚ и Нинка‚ и Манечка‚ и Лёка‚ и Ляля‚ и еще один мальчик из шестой квартиры. "Выступает артистка Маня Экштат!" – она выходит и на скрипке играет. "Выступает артист Константин Хоботков!" – он стишок читает. "Выступает артистка Елена Лопатина!" – она песенку поет. Но сначала чай. Кто сколько хочет‚ тот столько и пьет: с конфетами и пирогом. Потому и называется: "Большой чай".

Мама Костика кормит‚ ноги в тазике моет‚ в кровать укладывает‚ на ночь целует:

– Спи‚ Костик. Спи‚ золотой.

Вот и еще день прошел. День да ночь – сутки прочь.

8

А ночью арестовали Кукиных.