Коридор

Стоит у стены Петя Демидович‚ некурящий человек‚ чужой дым нюхает. У него прямые‚ лоснящиеся волосы‚ унылое‚ землистого цвета лицо‚ широкие бедра и походка‚ как у верблюда. Врачи советуют Пете есть овощи с фруктами‚ и он все лето‚ с ранней весны‚ жует лук. В столовую не ходит‚ а приносит в пакете завтрак: бывшая французская‚ а ныне‚ после борьбы с космополитизмом‚ городская булка разрезана пополам‚ намазана маслом‚ кусок колбасы засунут между половинками и гигантский пук лука. Ест булку‚ не вынимая из пакета‚ выдвигает ее по мере съедания‚ откусывает низко‚ у самой бумаги‚ и со стороны кажется‚ будто ест он ее вместе с пакетом. Скучнейший человек Петя Демидович‚ шуток не понимает напрочь‚ но считается не скучным‚ как это часто бывает‚ а серьезным. На столе у него толстое стекло‚ а под стеклом – таблица‚ написанная тушью‚ любовно‚ каллиграфически‚ по которой сразу видно‚ на какие дни недели приходится первое мая и седьмое ноября до самой его пенсии. Петя – инженер‚ тоже кончал институт‚ – кто его теперь не кончал? – но инженерным делом заниматься не способен. Так богата человеческая природа‚ что для любого места найдется человек‚ который ему соответствует. Петя Демидович соответствует своему месту.

В прошлом году выбрали Петю в профсоюзные вожди и потом страдали от его добросовестности. Первым делом‚ начитавшись каких-то брошюр‚ он произнес на собрании речь об отношении к работе. На работу медленно‚ а с работы бегом – это неправильно. Это означает‚ что ты с неохотой идешь туда и радостно бежишь обратно. На работу бегом‚ а с работы медленно – тоже неправильно. Это означает‚ что после работы тебе делать нечего‚ тогда как ждет тебя школа‚ институт‚ театр‚ музей. Туда бегом и обратно бегом – вот это правильно. Это по-нашему! Когда Петя изложил свои взгляды изумленному собранию‚ даже самые недоверчивые усомнились в его умственных способностях. В этом году Петю никуда уже не избрали. Теперь он такой же‚ как все‚ и никакие проблемы его не интересуют. Все курят‚ а он стоит рядом‚ нюхает.

Заходит в курилку "Стяпан Стяпаныч"‚ прикуривает у Петра Семеновича‚ уходит в коридор дымить в одиночестве. Негоже ему при его-то ранге с простыми сотрудниками лялякать. "Стяпан Стяпаныч" – номенклатура‚ старый общественный работник. Много лет терся при разных организациях‚ потом споткнулся на чем-то‚ прислали в отдел начальником над двумя столами. А почему бы нет? Он универсал. У него нет никакой специальности‚ поэтому он может быть начальником где угодно. "Стяпан Стяпаныч" посидел‚ покомандовал двумя столами‚ пошел на курсы по усовершенствованию. Чего – неважно. Главное‚ на курсы. А после курсов он уже усовершенствованный и два стола ему мало. Даже неудобно предлагать два стола. До курсов два и после курсов два? Минимум – пять. Дали ему пять столов. "Стяпан Стяпаныч" посидел‚ покомандовал‚ дождался разнарядки в промакадемию. Хорошего работника жалко от дела отрывать‚ а его – пожалуйста. Послали его. Кончил академию‚ вернулся на родной завод. Пять столов разве ему предложишь? Сделали заместителем начальника отдела. Сидит в отдельном кабинете‚ смотрит в окно‚ газету читает‚ сушки грызет. Очень он любит сушки‚ каждый день вязочку приносит. Его дело – стенгазета‚ премия‚ обязательство‚ график отпусков. Здесь он в своей стихии. Стоит только поглядеть‚ как "Стяпан Стяпаныч" ведет собрание‚ как объявляет повестку дня – гурман! На первое – доклад‚ на второе – прения‚ на третье – разное... Над столом у него приколот большой лист ватмана‚ красным по белому заповеди бригад коммунистического труда‚ и сбоку – чтобы чувствовалась работа – галочки‚ черточки‚ восклицательные знаки‚ и один вопросительный знак‚ будто что-то непонятно. "Стяпан Стяпаныч" – стреляный воробей‚ его на хромой кобыле не объедешь.

Через стенку пение послышалось. Манюня в туалете поет. Здесь мужчины курят‚ анекдоты рассказывают‚ а там женщины причесываются‚ губы красят‚ к обеду готовятся. Манюня песню поет и в зеркало смотрит‚ как проступают через прозрачную кофту роскошные формы. Когда есть на что поглядеть‚ трудно оторваться. Было в "Вечерке" объявление: "Всесоюзному дому моделей требуются манекенщицы сорок шестого‚ сорок восьмого и пятьдесят четвертого размера третьего и четвертого роста". Манюня прикинула свой рост‚ свои возможности‚ взяла у подруги итальянский купальник‚ пошла показываться. Но ее не взяли. Забраковали ее сразу же‚ даже до купальника дело не дошло‚ потому что толстые‚ бутылками‚ ноги‚ большая грудь‚ широкая кость‚ – полная фигура без очерченной талии‚ – нет у нее утонченной элегантности, и не соответствует Манюня повышенным требованиям‚ которые предъявляются к манекенщицам. Дураки они там‚ в этом доме моделей‚ ничего в женщинах не понимают. Она когда по улице идет – грудь вперед‚ бедра на стороны‚ все мужики вздрагивают. Так для кого же они там‚ в этом доме‚ женщин отбирают? Для себя или для народа?

А что касается утонченной элегантности‚ откуда она у нее возьмется‚ ежели мать у Манюни – прачка‚ отец – сторож‚ и живут они в доме барачного типа‚ на пятнадцати метрах вповалку: она‚ мать‚ отец‚ две сестренки‚ а на весь длинный‚ утыканный дверями коридор один битый умывальник‚ да и тот на кухне. Отец после получки возвращается пьяный‚ бурчит в дверях: "Мать золотая‚ еле дополз..." Потом всю ночь сам не спит и другим не дает‚ вслух жизнь свою вспоминает: "Когда я в чайной работал‚ на кажном пальце по чайнику носил". Лезет в шкаф‚ показывает‚ бьет посуду‚ поет под гитару романс собственного сочинения: "Потому что сердцу не хватает перцу..." Соседи в стенку стучат‚ соседям с потемок на работу‚ а мать выбегает в коридор‚ кричит привычно: "Люди добрые! Уймите моего дурака!"

Живет Манюня бедно‚ деньги матери отдает‚ и еда у них круглый год – картошка с соленым огурцом. А она молодая‚ видная‚ у нее тело хорошей еды‚ красивой одежды просит. Хочется одеться‚ как другие‚ вкусно поесть‚ съездить к морю‚ искупаться. Чем она хуже? Потому и ходит за ней по заводу дурная слава. Говорят‚ что Манюня – широкая натура‚ не умеет отказывать. Только угости‚ только подари‚ а нет ничего – приласкай. А она и сама не скрывает. "Мне‚ – говорит‚ – лишь бы до Крыма доехать. А там прокормят..." Наскребет деньжат на дорогу и едет. На пляж выйдет‚ платье скинет – отбоя нет. Веселая Манюня‚ никогда не унывает‚ имеет свою заветную мечту выйти за офицера с большой звездой‚ и выйдет‚ наверно‚ и поедет с ним куда угодно‚ хоть на край географии. Покоренный ее прелестями‚ сватался к Манюне отставник‚ степенный мужчина с дачей и участком в гектар‚ да она за него не пошла. "Понимаешь‚ – говорила каждому‚ – ежели я замуж выйду‚ то завяжу с этим делом. А этот со своим гектаром разве способен?" Сходила к нему пару раз. "Не‚ – говорит‚ – не способен". В этом году поступила Манюня в институт на заочное отделение‚ ходит порой на лекции‚ задания у других списывает‚ экзамены на троечку сдает. Когда с первого захода сдаст‚ когда с третьего. Знаний не было‚ нет и не будет‚ но инженером станет‚ если‚ конечно‚ институт не бросит. Она не бросит. Она не дура.

Время идет к звонку‚ мужчины в курилке гасят папиросы‚ но медленно открывается дверь‚ входит Зубков‚ старый‚ седой‚ морщинистый. Зубков дольше всех работает на заводе‚ еще с довоенных времен. Его растормошишь – он расскажет, как размещалось когда-то на территории конструкторское бюро‚ а главный конструктор‚ все его заместители и половина начальников отделов были заключенные‚ жили при заводе в бараке с решетками‚ – он и сейчас стоит‚ тот барак‚ и решетки целы‚ – и в кабинете у главного конструктора сидел неотлучно солдат‚ и домой их не отпускали‚ и вольным было стыдно и тоскливо прощаться с ними: весь день они работали вместе‚ над одним делом‚ а по вечерам эти ехали домой‚ а тех вели в барак. Рассказывает об этом Зубков робко‚ неохотно‚ с застарелым испугом: то ли можно уже говорить‚ то ли еще нельзя‚ а может‚ наоборот: то ли еще можно‚ то ли уже нельзя.

У старика Зубкова жена, дети и внуки‚ живут они все вместе в деревянном домике на Пресне‚ а домику тому сто лет. От постоянного детского крика не высыпается Зубков и потому часто спит на работе с карандашом в руке. Уткнет карандаш в чертеж‚ глаза рукой прикроет‚ а со стороны кажется‚ будто он и не спит вовсе‚ а задумался над очередной технической проблемой. Давно уж – многие годы – стоит Зубков в очереди на жилье‚ но никак ему не дадут: есть более нуждающиеся. Сколько лет ничего не строили‚ и как-то обходились‚ и получение не квартиры – комнаты было делом чрезвычайным‚ а нынче начали строить‚ и все заволновались‚ заторопились пожить в нормальных условиях‚ потому что сейчас только поняли‚ как они живут. А завод огромный‚ нуждающихся – пропасть‚ в первую очередь барачным‚ подвальным да больным‚ а у Зубкова‚ как-никак‚ собственный дом‚ и хоть давно уже обследовали его жилищные условия и даже в акте записали‚ что старший сын с невесткой спят на полу под столом‚ каждый раз находятся более нуждающиеся‚ да и Зубков‚ человек тихий‚ постоять за себя‚ покричать где надо не может. Когда приезжал на завод министр‚ слесарь со сборки подкараулил его‚ встал поперек дороги‚ рассказал про свои жилищные бедствия. "Надо дать"‚ – сказал министр. И дали. Так ведь нужно еще на такое решиться‚ да и нуждающихся столько‚ что ежели каждый будет останавливать‚ ни у какого министра времени не останется.

Зубков медленно‚ лунатиком‚ входит в курилку‚ шепчет чего-то‚ топчется на месте‚ разводит руками‚ а потом машинально‚ будто нехотя‚ расстегивает брюки‚ мочится в урну для окурков.

Тишина в курилке мертвая.

– Петрович‚ – окликают‚ – а Петрович... Шел бы ты лучше в кабинку.

Зубков вздрагивает‚ дергает по сторонам головой‚ дрожащими руками застегивает брюки.

– Профком... – шепчет он и растерянно улыбается‚ губы прыгают от волнения. – С профкома...

– Ну?

– Утвердили... Трехкомнатную...

Все "Ура!" кричат. Кто радуется‚ кто завидует‚ кому наплевать.

Тут и звонок. Обед. Из курилки‚ как ветром сдуло. Стоит один Зубков‚ качается. К стене привалился‚ ватные ноги не держат.

8

Звонок еще не отзвонил‚ а в отделе никого уже нет. Бегут‚ торопятся‚ обгоняют друг друга на пути в столовую. Асфальт – по асфальту‚ газон – по газону‚ клумба – по клумбе. Окажись на пути гора – гору своротят‚ туннель прогрызут. Все энергичные‚ предприимчивые‚ решительные: откуда что берется! Штурмуют кассы и гардеробы‚ раздаточные окна и заваленные грязной посудой столы‚ едят быстро‚ сосредоточенно‚ будто за ними гонятся‚ и, наглотавшись‚ медленно идут обратно. С одиннадцати до половины третьего не прекращается поток в обе стороны. Цех за цехом‚ отдел за отделом. Голодные – туда‚ сытые – обратно. С одиннадцати до половины третьего. Жар‚ пар‚ духота. Бак за баком подтаскивают‚ бак за баком опоражнивают‚ и рычит в углу‚ давится мясом огромная красная мясорубка. Жутко смотреть‚ какую прорву поглощают люди. Спешно приготовленную‚ спешно поеденную. А потом изжога‚ колит и гастрит‚ и работает при столовой диетический зал‚ куда по предписанию врача ходят пострадавшие.

Опустел отдел‚ и ребята сразу к телефону – кадровику звонить. Прибежали‚ а там секретарша сидит‚ конфеты доедает. "Нет‚ – говорит‚ – аппетита. Есть‚ – говорит‚ – неохота". Какой уж там аппетит‚ когда она всю подаренную коробку в момент смолотила.

Саша Терновский волком глядит на Толю: "Надо было потом конфеты дарить. Потом..." Толя Кошелкин снисходительно улыбается‚ подхватывает секретаршу под руку‚ шепчет на ушко обманные слова‚ ласково уводит из комнаты. Саша сразу за телефон‚ а в трубке голос начальника: телефон параллельный‚ всё слышно. Говорит начальник на неслужебные темы: про подписные издания‚ про Ромена Роллана и тридцатитомного Диккенса. Размяк‚ оттаял душой‚ кончит не скоро. После гигантского перерыва стали выпускать собрания сочинений и отдельные издания‚ и волнения вокруг этого огромные. Становятся с вечера очереди‚ со списками‚ с милицией‚ с перекличкой в семь утра. Подписывают всё подряд‚ меняются‚ заказывают по почте у областных издательств‚ покупают втридорога на книжной толкучке‚ забивают шкафы разноцветными корешками. Мы не прочитаем‚ дети прочитают. Уходит на это нерастраченная энергия‚ удовлетворяется томление духа‚ появляются у интеллигентных людей темы для культурных разговоров.

Толя Кошелкин возвращается один‚ без секретарши‚ – оставил ее внизу‚ на скамейке‚ извинился смущенно‚ будто на минуточку‚ по нужде‚ – а ребята еще не звонили‚ и неизвестно когда смогут. Разговор у начальника приятный и оттого продолжительный. Толя смотрит на Риту Колчину‚ Рита кивает головой и идет в кабинет требовать прибавки. Она это делает периодически‚ потому что ей обидно. Кончили институт вместе‚ на работу пришли вместе‚ но ребята уже старшие инженеры‚ а она – нет. Дело не в деньгах: разница – копейки‚ дело в принципе. Саша Терновский не одобряет этого: просить – только унижаться‚ а Толя Кошелкин с ним не согласен. "Неважно‚ с чем ты вошел в кабинет. Важно‚ с чем ты вышел".

Начальник нехотя кладет трубку‚ нехотя слушает Риту – проза‚ суконная проза‚ но телефон уже освободился‚ и Толя сразу набирает номер.

– Алло! – кричит кадровик. – Не слышу! Говорите громче...

Громче нельзя‚ громче – в кабинете услышат. Толя набирает еще раз.

– Не слышу! – орет кадровик. – Ничего не слышу. Перезвоните из другого автомата!

И вешает трубку.

Вскочили‚ побежали по пустому отделу. Мимо изумленной секретарши: "Некогда‚ тетенька‚ некогда..."‚ мимо толстой вахтерши с пустой кобурой на боку: "Живее‚ мамаша‚ живее..."‚ за проходную‚ на улицу‚ к соседнему автомату: "Кончайте болтать‚ девочки! Закругляйтесь! Не вы одни! Разговор свыше трех минут не разрешается..."

Толя бросает монетку‚ набирает номер: короткие гудки‚ линия занята. Еще набирает – занято. Еще – занято. Занято‚ занято‚ занято...

– Последний раз‚ – говорит Толя. – Если занято, надо ехать.

Набирает номер. Занято. Надо ехать.

У Толи родительский "Москвич" – первая модель‚ и оттого вечно грязные руки и под ногтями черно. У него машина с секретами‚ чтобы не угнали‚ не сняли колеса. Хоть она латанная-перелатанная‚ крашенная-перекрашенная‚ живого места нет‚ а всё одно жалко. Такие секреты Толя понаделал: ее качнешь разок‚ а она уже орет на всю улицу. Очень много придумано хитрых способов от особых гаек на колесах до наборных замков на руле‚ и лучшие умы продолжают работать в этом направлении. Даже милиция рекомендует принимать меры‚ предотвращающие пуск машины посторонними лицами. "Наш моральный облик‚ – объясняет Саша Терновский‚ – стоит на таком высоком уровне‚ что его надо уже поддерживать".

Толя едет быстро‚ рискованно‚ обгоняет грузовики‚ трясется по булыжнику на трамвайных рельсах. Ребята кричат‚ перебивают каждого‚ до конца не дослушивают. Настроение боевое. Шутка ли‚ едут навстречу собственной судьбе. Часто ли такое доводилось? Совсем не часто. Можно сказать‚ никогда. "Закрой на минуту глаза! – кричит Саша водителю. – Закрой на минуту глаза... Я тебе такую картину нарисую – ахнешь!"

Лихо подкатывают к отделу кадров‚ распахивают дверцы‚ кидаются в дом. Кабинет заперт. Постучали – не откликается. Сунулись туда‚ сунулись сюда – нигде нет. Ушел кадровик‚ исчез в неизвестном направлении.

– Обедает‚ – говорит уборщица. – Сей момент вышел.

– У‚ твою... – со злостью бормочет Толя‚ и Рита делает вид‚ что ее это не касается.

Толя Кошелкин – неудачник. Ему вечно не везет. Чаще всего от своих неудач страдает он сам‚ но там‚ где невозможно страдать одному‚ вместе с ним страдают и другие. Толя родился в этом веке‚ и для него – а вместе с ним и для других – ученые приготовили атомную бомбу‚ за ней водородную‚ ракеты-носители‚ какие-то жуткие кнопки‚ которые можно нажимать‚ но почему-то до сих пор не нажали: испытывают наши нервы. Ничего подобного до Толиного рождения не было‚ и можно смело сказать‚ что не он родился в ядерный век‚ а ядерный век состоялся в его время. Он во всем виноват‚ – Толя Кошелкин‚ хронический неудачник‚ – во всех несчастьях и войнах‚ в беззакониях и своеволиях‚ в распрях и проявлениях великой тупости‚ во всем‚ что хоть отдаленно касается его самого‚ а так как его касается абсолютно всё‚ творимое в мире‚ Толя Кошелкин виноват во всем. И если бы он родился раньше‚ было бы плохо нашим предкам‚ а если бы он родился позже‚ стало бы нехорошо нашим потомкам. На наше горе‚ он родился в наше время. Толя Кошелкин – наш современник. Ему‚ неудачнику‚ должно быть плохо – такая уж у него планида‚ – но мы-то за что страдаем?

Нехотя садятся в машину‚ едут обратно‚ вылезают у проходной. Туда и обратно сгоняли в момент. А что толку?.. Берут в ларьке по кружке пива‚ выпивают без удовольствия‚ плетутся в скверик досиживать перерыв. Сидят на скамейке‚ привалившись друг к другу‚ несчастные инженеры‚ дипломированные специалисты. Многое после института позабывшие‚ мало получившие взамен‚ а главное‚ так и не выявившие: что могут‚ что под силу‚ какие из них инженеры?

Двадцать шесть лет каждому. Двадцать шесть лет. Господи‚ как поздно мы состоимся! И состоимся ли мы так поздно‚ Господи?

9

"Подумать только‚ – часто повторяет Вера Гавриловна. – Костик – уже инженер..."Работает Вера Гавриловна на прежней секретарской должности. Телефоны звонят непрерывно‚ по три трубки на столе лежат‚ да вызовы в кабинет‚ да народ толпой‚ да всем некогда‚ да письма входящие и исходящие‚ да приказы‚ да что-нибудь отпечатать... Постарела Вера Гавриловна заметно‚ ссохлась‚ уменьшилась в размерах‚ сдали нервы от постоянных волнений за мужа‚ за младшего сына. Сколько уж лет без войны вокруг войны ходим – то ближе‚ то дальше‚ уже и привыкли‚ живем‚ будто так и положено жить‚ будто другой жизни не бывает‚ а Вера Гавриловна не привыкла и не привыкнет никогда. Кто-то должен на белом свете беспокоиться за всех? Вот она и беспокоится: одного сына отдала‚ теперь к другому подбираются. И не защитишь‚ не спрячешь‚ не отгородишься дверью от страшного мира. Приезжала делегация из дружественной Германии‚ послали Веру Гавриловну стенографировать вечер встречи‚ а она отказалась. Тихая‚ нежная‚ деликатная – наотрез. "Не пойду! Хоть увольняйте". – "Вера Гавриловна‚ мы понимаем ваши чувства. Но это уже другие немцы". – "Для вас другие‚ для меня – те же". – "Вера Гавриловна‚ сколько времени прошло‚ пора бы и позабыть". – "Вы добрые – вы и забывайте. Я злая – я не забуду". Вера Гавриловна не забудет. Вера Гавриловна всё помнит. У Веры Гавриловны пометка сделана‚ узелок завязан на проклятой Германии: братская могила‚ а в могиле сын Лёка‚ девятнадцати лет‚ которому бы жить да жить‚ да растить детей‚ да радовать стариков-родителей. Не просите Веру Гавриловну. Она не забудет!

"Что ты беспокоишься? – улыбается Сергей Сергеевич. – Молодым я уже не умру". После огромного перерыва стали строить дома‚ работы прибавилось‚ опытных специалистов рвут на части. Сергей Сергеевич командует большим отделом‚ разрывается на тысячи дел‚ живет в свое удовольствие. Быстрый‚ решительный. Даже в буфете. Берет стакан чая‚ коржик‚ два яблока. Режет яблоки на куски‚ бросает в чай. Не успевает кусок очутиться в стакане‚ как он подхватывает его ложкой‚ сует в рот. Делает это быстро‚ судорожно‚ глотает‚ не жуя. Думает о делах‚ глаза беспокойно бегают по залу‚ никого не замечают. Вся затея с яблоками бессмысленна. Яблоки не успевают намокнуть‚ не становятся мягче. С таким же успехом можно сначала съесть яблоки‚ а потом выпить чай. Но он всегда режет и всегда бросает в стакан. Потом выскакивает из буфета‚ бежит в отдел‚ на ходу включается в работу.

Если он говорит "надо"‚ все без звука остаются по вечерам. Зато в другой раз‚ когда сверху торопят‚ требуют внеурочной работы‚ он обходит своих‚ потихоньку шепчет: "Бегите домой. Завтра доделаем". И впереди всех шагает к трамваю. Он всегда шагает к трамваю впереди всех‚ и знающие люди спорят с новичками на пиво‚ что его никто не обгонит на пути к трамвайной остановке. Был у Сергея Сергеевича сердечный приступ‚ приезжала неотложка‚ скрутило – думали не выкарабкается. "Всё равно не умру‚ – просипел сведенными от боли губами. – Сдохну‚ а не умру". Даже врачиха засмеялась. Выкарабкался Сергей Сергеевич‚ и опять бегает‚ и внешне не меняется совсем‚ будто его засушили‚ дни своего рождения праздновать не дает и повторяет‚ как заклинание: "Мне двадцать шесть лет. Мне всё еще двадцать шесть".

А няня Кости уже не бегает по коридору, из комнаты в кухню‚ уехала няня к дочке‚ в Челябинск. Тосковала по Москве‚ по бульвару‚ каждый год приезжала‚ жаловалась‚ что всё ей там чужое‚ поговорить не с кем‚ и церкви поблизости нету. Во всякий свой приезд ходила няня к племяннице‚ носила мальчику подарки. А мальчик уже женился‚ у мальчика уже свой мальчик‚ и обе женщины‚ как две бабушки‚ преданно за ним ухаживают. Вернулся из заключения полотер, отсидел срок‚ мордовали его всласть‚ кому не лень. Выходил перед строем надзиратель – сытая рожа‚ пыхтел‚ куражился‚ дергал из носа волосы: "Не желали два раза в году кричать "Ура!"‚ будете каждый день кричать "Караул!"…" Валили лес‚ грузили бревна на платформу‚ откатывали на свободное место‚ навечно складывали в штабеля. К концу срока до самой Ангары дошли. Бессмысленная затея. Каторжный труд. Так и стоят штабеля с двух сторон от колеи‚ протянулись на километры: ближе к лагерю дерево темное‚ старое‚ неизвестно кем еще положенное‚ в какие года‚ а дальше к реке – дерево светлее‚ моложе. Не простые дрова – памятник загубленным жизням. Воротился полотер из лагеря‚ худобы и прозрачности блокадной‚ отыскал нянину племянницу‚ поглядел‚ как они дружно живут‚ тоже в колхоз попросился: сплотились чужие люди для защиты от внешних бед и напастей. Они няню всем колхозом и на вокзале встречали‚ и списки ей составляли: "во здравие" и "за упокой". Сына Николку писала няня в оба списка‚ всё надеялась‚ что объявится‚ до самой смерти надеялась. Она умерла‚ и он вместе с ней умер. Дочка Лена переехала из Челябинска неизвестно куда‚ никто теперь на могилу к няне не придет, никто не проведает‚ никто не поплачет. Сорим могилами‚ граждане! Сорим родными могилами.

У циркового артиста Пети Лапушкина родился сын. Родила ему жена Тося Сережку Лапушкина и растолстела. Была человек-каучук‚ человек-змея‚ а стала домашняя работница‚ без специальности. Висел Петя Лапушкин под потолком‚ ухватившись зубами за крюк‚ тренировался‚ искоса поглядывал вниз‚ а по полу ползал упитанный Сережка‚ весь в ямочках‚ ручки-ножки в перевязочках – укусить хочется‚ и ходила‚ переваливаясь утицей‚ толстая жена Тося‚ поглядывала на мужа снизу вверх влюбленными глазками-вишенками. Когда Петя Лапушкин выступал в Москве‚ каждый вечер опрометью бежала смотреть‚ как появлялся он на манеже в блестках-перламутре‚ делал под грохот барабана коронный свой номер. Подобрал Петя Лапушкин молодых акробатов‚ подучил‚ натренировал – мирового класса номер. В пятьдесят четвертом году первый раз выехал за границу. Перед поездкой всю группу сводили в закрытый распределитель‚ приодели одинаково‚ научили как за столом есть‚ что пить‚ с кем разговаривать‚ чтобы не уронили чести советского артиста. Приводили пример: ездил ученый в Рим‚ на симпозиум‚ между заседаниями появился на пляже в синих мятых трусах до колен‚ – хохот стоял среди купающихся‚ весь пляж сбежался‚ думали‚ что снимают кинокомедию скрытой камерой. Напуганные примерами‚ собрались отъезжающие еще раз‚ перед полетом‚ обсуждали возможные варианты‚ ждали провокаций. "Товарищи! – предложил руководитель группы. – Давайте прорепетируем выход из самолета".

Вернулся Петя домой – вся квартира собралась поглазеть на диковинные вещи. На их памяти никто за границу не ездил‚ и было много вопросов насчет того‚ как живут‚ что едят‚ много ли безработных‚ сильно ли загнивают и сколько они там еще продержатся. Петя привез кучу вещей‚ одевался‚ как Бог‚ – прохожие оглядывались‚ – и жена его Тося совсем потеряла голову от любви к мужу. И тогда он ушел из дома. "Не могу больше. Куда ни повернешься‚ всё на тебя преданные глаза смотрят". Им бы иметь две комнаты‚ чтобы уединиться‚ закрыть за собой дверь‚ побыть одному‚ соскучиться‚ – он бы‚ может‚ и не ушел. Уехал из квартиры‚ живет у приятеля‚ приходит к бывшей жене в гости‚ ужинает‚ остается на ночь. Живут дружно‚ не ругаются: всё стало проще‚ не так обязательно.

Лопатин Николай Васильевич ушел на пенсию ровно в шестьдесят. Дня не пересидел: сегодня стукнуло‚ завтра ушел. Тогда приняли закон о пенсиях‚ и в газетах много писали о достойных проводах. Человек всю жизнь проработал в банке‚ считал деньги. Сколько их через его руки прошло – не перечесть. И без единой ошибки. Кого уж достойно провожать‚ как не его? Подарили телевизор. Сиди дома‚ смотри передачи‚ жди почтальона с деньгами. Лопатин Николай Васильевич расчувствовался‚ позвал сотрудников в ресторан. Все выпили‚ и он выпил‚ а так как в пьяном виде всегда говорил правду в глаза‚ то и тут высказал всё‚ что он о них думает. Кто подхалим‚ кто бездарь‚ кто выскочка‚ а кто не на своем месте. Скандал был грандиозный‚ из ресторана выскакивали‚ будто оплеванные. "Погодите‚ – пообещал некий бухгалтер. – Я тоже позову. Я тоже выскажу. Мне даже напиваться не надо". Лопатин Николай Васильевич извиняться не пошел – было стыдно‚ а телевизор перетащил к дочке Ляле: там внучка растет‚ для нее детские передачи показывают.

Живет Ляля теперь отдельно‚ получил Веня Вдовых от завода квартиру‚ и Лопатин Николай Васильевич у них вместо няньки. Худой‚ тощий‚ скулы торчат‚ редкие седые волосы дыбом. В магазин сбегает‚ обед сготовит‚ погулять внучку выведет: даже не пьет при ней. Если уж совсем невмоготу‚ едет домой и там принимает. Жена Лопатина приглядывалась сначала к внучке‚ присматривалась‚ что-то настороженно выискивала‚ а потом потеплела‚ стала обыкновенной бабушкой и даже пускала в свой кабинет. Внучка – боярских кровей‚ и принялась учить ее жена Лопатина стихам‚ музыке‚ французскому‚ но осталась внутри тревога: не прорвутся ли в ребенке родственники Лопатина Николая Васильевича‚ костромские мещане‚ не потеснят ли боярский род. Дарила внучке книги‚ надписывала на обложке "Милой Галочке – просто так"‚ даже с соседями беседовала иной раз про беспокойные детские дела. Но увезли внучку на новую квартиру‚ и она ни разу у них не была. Звали – отказывалась. Перестали звать – злится. Лежит целый день в кровати‚ в потолок смотрит. Радио не слушает‚ газеты не читает: про мировые события знать ничего не желает. Раздражают ее мировые события. Читает одного только Бунина‚ по пятому‚ по седьмому разу‚ да кофе варит себе на плитке‚ черноты дегтярной. Высохла‚ потемнела лицом‚ похожа на старую злую барыню. Достала из сундука старинные платья‚ накидки. Когда идет в булочную‚ подолом асфальт метет‚ прохожие пальцем у лба крутят. Изредка едет на край Москвы‚ в Черемушки‚ прячется за деревья‚ внучку поджидает. Увидит Лопатина за руку с девочкой‚ жадно глазами вопьется‚ ищет следов ненавистных костромских мещан‚ а потом бежит обратно‚ путается в длинном‚ до земли, платье. Запирается в комнате‚ валится на кровать‚ жадно курит‚ смотрит в потолок. Глаза сухие‚ блестящие.

Веня Вдовых отоспался‚ отъелся‚ отдохнул от прежних времен‚ когда днем работал‚ вечером учился‚ утром‚ до смены‚ с бутылочками за молоком бегал‚ ночью вставал‚ ходил с Галкой по комнате‚ прижимал к себе‚ чтобы согрелась‚ успокоилась‚ перестала плакать. Дрожал над дочкой‚ смотрел изумленными глазами‚ и все жены своим мужьям ставили его в пример. В последние годы стал Веня посматривать на Самарью Ямалутдинову. Он – смущенно‚ растерянно‚ она в ответ – строго‚ спокойно‚ со вниманием. Красавица Самарья: волос черный‚ глаз пронзительный‚ лицо сухое‚ чистое. Жила Самарья с самой войны замкнуто‚ неприметно‚ глаза в пол: не пела‚ не шутила‚ в пустые разговоры не влезала. Была у нее в жизни одна цель: дождаться вечера‚ лечь пораньше в постель‚ зажмурить глаза‚ уловить – в безуспешной попытке – ускользающие черты Рената Ямалутдинова. А Веня Вдовых всё поглядывал на нее‚ и она стала поглядывать. Веня всё высматривал‚ и она стала высматривать. Как-то летом взял он отгул‚ уехал за город‚ явился нежданно в детском саду. Самарья даже не удивилась: отложила в сторону свои дела‚ повела его в поле‚ на речку, от бабьих глаз подальше. Случайно – не случайно‚ нарочно – не нарочно: набрели среди кустов на полянку. Самарья повернулась к нему‚ близко взглянула‚ опустила – будто согласилась – глаза‚ покорно вытянула руки вдоль тела. Было жарко. Гудел рядом шмель. Солнце прожигало насквозь. Строгие глаза смотрели в упор. Потом она стояла на коленях в высокой траве‚ расчесывала волосы‚ держала в зубах шпильки‚ а Веня сидел на замшелом пне‚ курил‚ вздыхал‚ будто всхлипывал. Было Вене в ту пору тридцать три‚ было Самарье – сорок. Стал ездить к ней‚ когда получалось‚ урывал по крохам свое счастье. И засветилась Самарья‚ как когда-то‚ в счастливые довоенные годы‚ засветился Веня Вдовых – впервые в жизни. Все вокруг отметили перемену‚ одна Ляля ничего не увидела‚ а может‚ не захотела увидеть. Молодая женщина с пожилыми чувствами. А Веня мучался‚ разрывался‚ хотел из семьи уходить: дочка удержала. Пришел как-то домой‚ принес две бутылки. Выпили они с Лопатиным Николаем Васильевичем‚ излил он душу отцу нелюбимой жены‚ тот утешил его‚ как смог‚ и отрубил Веня топором свою незаконную связь. Живет теперь Веня в отдельной квартире: гарнитур чешский‚ занавески цветные‚ пол лаковый. Все вечера на кухне просиживает‚ в комнату не идет. Кухня чистая‚ светлая: огонь горит‚ чайник кипит‚ радио мурлыкает. Тоска смертная!

И Самарья стала другой. Была худая‚ черная‚ будто жег ее изнутри неугасимый огонь‚ а тут погрузнела‚ толстеть начала‚ седой волос прядью пробился. Уже не ждет вечера‚ не жмурит глаза по ночам: ушел от нее Ренат Ямалутдинов‚ навсегда растворился в плотном тумане прожитых лет. Хаймертдинов‚ законный муж Самарьи‚ вечный жилец на дежурной раскладушке‚ работает последний год. Осенью идти ему на отдых‚ давно рассчитал до копеечки свою пенсию и пенсию жены‚ но всё так же садится к обеденному столу‚ считает расходы за день‚ не перестает‚ неуемный‚ удивляться‚ куда идут деньги. От постоянных подсчетов развилась у него острая наблюдательность‚ отчего считает не только деньги‚ но всё‚ что ни попадется на глаза. Ступеней до их квартиры – сто двадцать четыре. Окон в доме напротив – девяносто шесть. Столбов вдоль бульвара – восемнадцать. Очень он на пенсию рвется‚ дни считает. "Вот уйду на отдых‚ смогу иметь свое мнение". – "А на что оно тебе? – удивляются соседи. – Век без него прожил‚ теперь и подавно обойдешься". А Хаймертдинов упорствует‚ хочет иметь Хаймертдинов собственное мнение на закате жизни. Каждое лето выезжает с Самарьей в лесное Подмосковье‚ ест детские кашки с провернутыми котлетками‚ пьет кисели‚ ходит в лес за грибами. В один год уродилось белых грибов невиданно – банок не хватало‚ чтобы солить‚ уксусу в магазинах не достать‚ – и молодые веселились‚ возвращаясь с полными корзинами‚ а старухи по деревням печалились‚ что не к добру это‚ а к войне. Верная примета. Хаймертдинов слушал старух внимательно‚ и хоть понимал‚ что между войной и грибами нет и не может быть ничего общего‚ но в душе своей беспокоился и переживал. Бога‚ вон‚ тоже нет – безусловно и наверняка‚ однако‚ кто ж Его знает. В старые годы как-то очень на Бога тянет.

Тетя Шура‚ Нинкина мать‚ в пятьдесят первом году пошла учиться‚ на старости лет села за парту. Трудно было поначалу‚ зато теперь у нее высшее профсоюзное образование‚ ходит в инструкторах‚ гостем приезжает на родную фабрику. Даже внешне переменилась тетя Шура. Остригла коротко волосы по последней профсоюзной моде‚ пополнела‚ зачастила в парикмахерскую‚ дырки в ушах проделала‚ перестала убирать в свои дни места общего пользования‚ воспользовалась услугами тети Моти. Когда приезжает с курорта‚ с юга‚ загорелая и отдохнувшая‚ еще хоть куда тетя Шура. Надевает английский костюм болотного цвета‚ черные очки‚ едет встречать иностранные делегации. Сама за границей побывала: в Финляндии и в странах Африки‚ с заездом в столицу Франции город Париж. Как-то приезжал ансамбль из черной Африки‚ многие у них ходили и долго потом возмущались‚ зачем такое показывают нашему неподготовленному зрителю‚ потому что танцевали они нагишом‚ с одной повязочкой‚ груди у женщин совсем голые‚ – срам да и только, все мужики пялились‚ – и даже был парный танец‚ напоминавший что-то уж очень знакомое и некультурное. А тете Шуре ансамбль понравился. Она и сама в молодости огнем горела‚ голая на печке спала – девки удивлялись‚ до первого льда в речку лазила‚ после бани в снег ложилась – силу свою укрощала.

Дядя Паша‚ Нинкин отец‚ стал солидным и важным‚ строго и деловито руководит вверенным ему клубом‚ и уже не кричит‚ не ругается‚ как прежде‚ при виде какого нарушения‚ а только поднимает в изумлении бровь‚ огорченно вздыхает: "И это в двух шагах от Кремля..." По старой привычке носит еще френч‚ но вместо галифе – брюки в полосочку. Всё знает‚ обо всем слышал‚ но точно еще не представляет‚ что для чего. Знает‚ к примеру‚ что декольте – это вырез‚ но зачем и на каком месте – ему пока неизвестно. В других клубах и драки‚ и выпивка‚ легкомысленные девочки‚ с которыми покончено‚ а у дяди Паши – милиция‚ дежурные комсомольцы‚ клубный персонал начеку. Теперь разрешили современные западные танцы; время такое‚ нельзя отставать от требований жизни. Все растут‚ и дядя Паша‚ Нинкин отец‚ тоже растет в разрешаемом направлении. Не всё сразу. Постепенно. Одно за одним. Медленно‚ но идем. Идем‚ но очень уж медленно! Появились шустрые мальчики‚ сами пишут‚ сами выступают‚ критикуют что попало‚ кого ни попадя, подражают двум евреям на эстраде‚ которые руками и ногами одинаково дрыгают. Дядя Паша услыхал в первый раз – за голову схватился. "И это в двух шагах от Кремля!.." Начал им объяснять‚ подсказывать‚ отечески советовать; нет‚ чтобы отрицательное с положительным смешивать‚ а они одно отрицательное. "Не отражаете‚ – выговаривает дядя Паша. – Все отражают‚ вы не отражаете. Я‚ конечно‚ понимаю. Программа у вас сатиристическая. А где афопеоз? Афопеоза нету..." А они ржут‚ подлецы. И закрыть их невозможно‚ и на сцену выпускать нельзя. Критикуют без конца‚ критикуют‚ а для них сколько всего понаделано! В других странах трудящиеся могут только мечтать о бесплатном реквизите. Зато в танцевальном коллективе полный порядок. Девки молодые‚ горячие. Закружатся – всё видать.

Теперь у дяди Паши с тетей Шурой отдельная квартира. Две комнаты. Да ушли молодые годы‚ прожитые в тесноте‚ когда Нинка сопела под боком‚ ворочалась беспокойно от матрацного скрипа. Спят они теперь отдельно. У тети Шуры – диван-кровать. У дяди Паши – кушетка. Зато Нинке раздолье в отдельной квартире со своим мужем. Как восемнадцать ей стукнуло‚ вышла Нинка замуж‚ дня лишнего не утерпела‚ и родители были рады чрезвычайно‚ потому что устали волноваться и ожидать неизбежного. Пусть теперь ее муж волнуется. А муж у Нинки – учитель математики‚ присланный в школу сразу после института. Другие учителя – старые‚ сутулые‚ блеклые‚ а этот веселый‚ здоровый‚ щеки-яблоки. На первом же уроке все девицы безнадежно сошли с ума и начали его соблазнять. Чего только они ни делали‚ чего ни творили: смотрели пристально‚ вздыхали томно‚ закатывали глаза по очереди‚ от парты к парте‚ гордо обижались‚ таинственно щурились‚ а Нинка даже упала у доски в обморок‚ чтобы он взял ее на руки и отнес в кабинет к врачу.

Учитель математики оказался стойким‚ на соблазны не поддавался‚ и тогда Нинка поклялась страшной клятвой перед всем классом‚ что он будет ее. Перестала понимать алгебру с геометрией‚ нахватала кучу двоек, и по коварному Нинкиному совету родители попросили учителя позаниматься с ней дома‚ отдельно‚ за дополнительную плату. И пропал учитель математики. Перед каждым уроком подбирала Нинка наряды‚ позы‚ интонации‚ одни соблазнительнее других: не урок – демонстрация Нинкиных прелестей‚ и распалила учителя до такой степени‚ что он сам перестал разбираться в математике. Сразу после выпускных экзаменов пошла Нинка замуж‚ весь класс гулял на свадьбе‚ все девицы лопались от зависти‚ глядя на счастливую Нинку и на ее здоровяка-мужа‚ и даже тетя Шура‚ Нинкина мать‚ вздыхала тайком‚ вспоминая себя и свою молодость с никудышным дядей Пашей. Поселились они у свекрови, и Нинка перевернула жизнь по-своему. Не квартира – проходной двор. На раскладушке всегда кто-то спал‚ за столом кто-то ел‚ кому-то занимали деньги на кино‚ на прокорм‚ на штаны. Свекровь рукой на них махнула‚ подхватила вещички и съехала к сестре‚ потому что решили они выдать вдовую свекровь замуж‚ и всем курсом подыскивали пожилого‚ непьющего холостяка. На общем студенческом собрании решили большинством голосов‚ что детей Нинка будет заводить после института‚ и Нинкин муж покорился. Кончила она институт и начала рожать. Теперь у них двое детей‚ и третьим она беременна. Все удивляются‚ а Нинка хохочет‚ и лишь в гости к кому придет‚ сразу танцев требует. Ее оба раза с танцев в роддом увозили и сейчас‚ наверно‚ повезут. Пару раз заезжала тетя Шура в прежнюю квартиру‚ внучек своих показывала. Все смотрели‚ девочек хвалили‚ одна тетя Мотя на некрещеных косилась.

Пошел тете Моте восьмой десяток. Точно никто не знает‚ сколько ей лет‚ – точно она сама не знает‚ – но всё так же убирает‚ и моет‚ бегает на работу‚ по два раза в день в церковь‚ и на рынок к закрытию‚ чтобы остатки взять подешевле‚ а то и вовсе задаром. "Я шустрая. Где катом‚ а где и накатом". Когда делали ремонт по дому‚ хотели заодно и ее комнату освежить‚ но она воспротивилась‚ стеной на пороге встала. Управдом товарищ Красиков заглянул к ней и ахнул: сырость‚ мрак‚ чернота от печи с военных времен. Пригрозил‚ что выселит за плохое обращение с жилым фондом‚ напугал до смерти‚ заставил впустить рабочих. Побелили потолки‚ покрасили рамы‚ оштукатурили стены‚ накатали‚ как на лестничной площадке‚ розовой краской стандартный рисуночек. Комната посветлела‚ повеселела‚ на белом фоне иконы заиграли. Келья да и только. Тете Моте ужас как нравится.

Софья Ароновна Экштат похоронила мать свою‚ Цилю Абрамовну‚ на еврейском кладбище‚ похоронила по всем законам и памятник поставила‚ а на нем по-еврейски написано‚ кто тут лежит. Ездит часто на кладбище‚ следит за могилой‚ цветы сажает‚ прибирает‚ платит деньги в синагогу‚ чтобы молились за Цилю Абрамовну. Если человек всю жизнь верил в Бога‚ он имеет право на веру и после смерти. Работает Софья Ароновна в той же поликлинике‚ по-хозяйски ходит по коридорам‚ невысокая‚ плотная‚ туго перехваченная халатом‚ с засученными рукавами‚ в тяжелых ботинках-копытах‚ и очередь страждущих от зубной боли заискивающе заглядывает ей в лицо. Дело с "врачами-убийцами" Софьи Ароновны не коснулось. Всё так же пломбировала и рвала зубы‚ всё так же стояла к ней очередь – больше‚ чем к другим‚ и лишь отдельные‚ особо бдительные пациенты опасливо косились на нерусскую ее фамилию на талончике.

Манечка Экштат вышла уже замуж‚ сняла на стороне комнату и после свадьбы сразу переехала туда‚ чтобы не жить в тесноте с родителями. Манечка – человек самолюбивый. Она и фамилию девичью оставила‚ и ни за что не допускает‚ чтобы муж‚ Натан Яковлевич‚ больше ее зарабатывал. Преподает в музыкальной школе‚ дает частные уроки. Если мужу прибавляют зарплату‚ она еще ученика берет. Все страхи Софьи Ароновны относительно излишней холодности зятя быстро улетучились. Всё было нормально‚ даже нормальнее‚ чем хотелось‚ потому что через год Манечка родила сына‚ хоть и не собиралась этого делать так быстро. Ребенка назвали Дмитрий. Дима. Каждое лето возят его к бабушке‚ под Харьков. Бабушка живет там со старшим сыном – Зиновием. Крикун – его фамилия. "Спросите Крикуна‚ – говорит. – Меня весь город знает". Его‚ действительно‚ знает весь город. Зяма Крикун. Заместитель директора макаронной фабрики. Сто сорок килограммов живого веса. Носит брюки на подтяжках‚ выходит на пляж в трусах на лямочках‚ плавает на спине‚ мокрое пузо блестит на солнце‚ как айсберг. Возили Зяму на всеукраинское совещание‚ вышел он‚ положил живот на трибуну‚ сказал в микрофон: "Ешьте макароны нашей фабрики!" Стон стоял в зале – перерыв пришлось делать. Его потом в Москву возили‚ он и там на совещании сказал‚ и там все смеялись‚ но меньше‚ и перерыва делать не пришлось.

У Зямы Крикуна жена нервная‚ злющая. Чуть что не по ней‚ хватает ребеночка‚ девочку‚ Сонечку‚ кровиночку‚ бежит с ней на станцию‚ к поезду‚ к маме‚ к миленькой‚ к родненькой‚ а Зяма бежит следом и кричит: "Любочка‚ вернись! Вернись‚ Любочка!.." Догоняет у вокзала‚ – она и бежит так‚ чтобы можно было догнать‚ – упрашивает‚ уговаривает‚ умоляет на виду у всего города – добрый человек‚ заместитель директора макаронной фабрики‚ чтобы простила‚ не губила‚ вернулась c ребенком обратно. Она прощает и милостиво‚ победителем‚ идет домой‚ а он плетется сзади‚ несет на руках Сонечку-кровиночку. Манечка приехала к ним первый раз‚ сразу всё поняла и при очередном бегстве не пустила Зяму за ней. Он кричал‚ в отчаянии хватался за голову – еле удержали‚ а Любочка побродила с ребенком по станции‚ пропустила пару поездов‚ тихонько вернулась обратно и к вечеру закатила такой скандал‚ что лучше бы Зяма бежал за ней следом до самого того места‚ где живет ее мамочка.

Каждым летом Манечка посылает к бабушке сына своего Диму. Как только он приезжает‚ бабушка всплескивает в отчаянии руками: "Разве ж это щечки? Разве ж это ножки и ручки?.." – сразу начинает откармливать. Каждое воскресенье покупают на Привозе семь молоденьких цыплят‚ и каждый день Дима ест бульон с домашней лапшой‚ а оставшиеся цыплята‚ привязанные за ножки‚ мирно пасутся у крыльца‚ клюют кукурузные зерна и ждут своего часа‚ так что по их количеству можно определить дни недели. Шесть цыплят – понедельник‚ пять – вторник‚ четыре – среда... Первый месяц кормежки не в счет: "В первый месяц‚ – объясняет бабушка‚ – растягиваются кишочки"‚ – а потом Дима вскипает‚ как на дрожжах‚ набирает за лето свои килограммы‚ и окрестные ребята дразнят его‚ прыгая у забора: "Дима-жиртрест‚ курочку только ест!.." – на что он‚ закормленный цыплятами‚ резонно отвечает: "А какое еще мясо бывает?" Осенью Дима возвращается в Москву‚ сразу худеет‚ а следующим летом бабушка‚ как трудолюбивая пчела‚ опять принимается за работу.

Семен Михайлович Экштат‚ отец Манечки‚ теперь пенсионер. Последние до пенсии годы прожил замкнуто‚ молчаливо: была у него работа в аптеке и любимая коллекция экспонатов‚ характеризующая его‚ Семена Михайловича‚ жизнь‚ чего ему вполне хватало. Появились в аптеке молоденькие девушки‚ окончившие фармацевтический институт‚ заполнили все места‚ стесняясь первое время‚ заворачивали под прилавком интимные изделия. Семен Михайлович‚ потомственный аптекарь‚ презирал девушек‚ презирал их дипломы‚ и в белоснежном халате строго глядел из-под очков на постоянно толпившуюся очередь. Он бы‚ конечно‚ не пошел на пенсию‚ но сломали дом на конце бульвара‚ где размещалась аптека‚ всех сотрудников перевели в другое место‚ а он не захотел. Смотрел‚ как подъехал кран‚ как здоровенным шаром на тросе разбивали стены. Дом старый‚ стены метровые‚ неделю возились‚ по кусочкам отламывали – бьют‚ бьют‚ бьют‚ пока трещина появится‚ а он стоял на тротуаре, глаз не отводил. Взял кусочек кирпича в коллекцию‚ характеризующую его‚ Экштата Семена Михайловича‚ жизнь‚ поехал оформлять пенсию. Был поэт‚ композитор‚ ребе‚ а теперь просто старый еврей. Бродит по бульвару‚ шаркая теплыми ботинками‚ разговаривает сам с собой‚ напевает под нос: "Нет‚ не можем воротиться: годы не вернуть‚ годы не вернуть. Что прошло‚ не возвратится: прошлое забудь. Что прошло‚ не возвратится: прошлое забудь..."

Дебил Гена подружился с чистильщиком ботинок‚ который прилепился со своей будкой к дому на конце бульвара. Когда не было клиентов‚ сидел у него внутри‚ коленками в коленки‚ в теплой тесноте‚ молча слушал радио. Старый‚ старый‚ весь в морщинах‚ мятый‚ будто печеный пирожок‚ ассириец‚ и немолодой уже дебил Гена. Когда приходил клиент‚ Гена вылезал из будки‚ стоял рядом‚ дрожал после тепла на морозе‚ терпеливо ожидал, когда можно‚ сгибаясь в три погибели‚ залезть внутрь и обогреться. И опять сидели молча‚ слушали радио‚ отделенные от мира тонкими фанерными стеночками‚ лишь изредка старик-чистильщик приоткрывал дверцу‚ кричал наружу‚ в пронзительный холод‚ сиплым‚ дребезжащим голосом: "Покупайте теплые стельки! Хорошие‚ мягкие‚ горячие стельки!" Работы не было‚ никто не хотел в мороз чистить ботинки‚ стельки‚ наверно‚ имелись у всех‚ и так они просиживали порой весь день‚ коленками в коленки.

По субботам они ходили в Палашевские бани. Гена быстро с себя всё сбрасывал и ждал‚ переминаясь с ноги на ногу‚ дрожа от озноба несуразно большим‚ морщинистым телом‚ а старик неторопливо снимал‚ как капустные листья‚ одну одежду за другой‚ и банщики всякий раз считали вслух‚ сколько на нем надето штанов‚ рубах и кофт. Раздевшись‚ старик аккуратно складывал вещи‚ брал Гену за руку‚ и они медленно шли в моечный зал‚ осторожно ступая по мокрому‚ мыльному полу. И мылись там долго‚ не спеша‚ натирая спины чуть не до крови. Когда начали ломать дом‚ первым делом снесли будку чистильщика. Гена волновался‚ бегал вокруг‚ искал старика. Сорвали железо с крыши‚ кран уже разбивал стены‚ а он всё бегал кругом‚ не мог отыскать будку‚ а потом вдруг появился на чердаке‚ между голых стропил‚ что-то кричал машинисту крана‚ грозил кулаком. Хотели везти его в лечебницу‚ да вовремя пришел старик-чистильщик. Взял Гену за руку‚ повел за собой. Исчез Гена‚ не появляется больше в их краях‚ не бродит по бульвару‚ изумляя прохожих голубыми бретельками.

А на бульваре полно детей. Бабушки-пенсионерки со своими внуками‚ и кое-где гордые от исключительности своей профессии, ошалевшие от обилия предложений няньки. Дети бегают‚ стреляют из пластмассовых пистолетов и автоматов. Сколько времени с войны прошло‚ а до сих пор играют в наших и немцев. Долго теперь продержится эта игра – в наших и немцев‚ как весь прошлый век играли дети в наших и французов. Ходят по бульвару модницы в синих‚ розовых‚ ядовито желтых синтетических шубах. Химия. Капрон‚ нейлон‚ прозрачные блузки‚ за которыми давятся в очередях. Стали приезжать иностранцы‚ толпами бродят по центру‚ скупают матрешек‚ фотографируют Василия Блаженного. Летают уже спутники‚ люди с непривычки кидаются к радио‚ когда Левитан объявляет об очередном запуске‚ и уже слетала в космос собака Лайка. Скоро‚ видно‚ человека пошлют.

Их дом на бульваре вычистили‚ сняли полувековую грязь. Отремонтировали парадный вход и черный‚ все чердаки открыли‚ разрешили на них белье сушить. Нет теперь правительственной трассы‚ и "топтунов" на бульваре тоже нет. Во дворе дома снесли домоуправление‚ сожгли стенгазеты, управдом товарищ Красиков ушел на заслуженный отдых. Теперь управдома нет‚ а есть контора на сотни домов. Сносят аварийные строения‚ жильцов на край города переселяют‚ но работа эта‚ видно‚ на долгие годы. Одни арбатские переулки чего стоят! Гниль‚ старье‚ скученность жуткая. Тронь один такой домик – двух пятиэтажных не хватит‚ чтобы каждому дать по девять метров‚ по санитарной норме.

Жена Лопатина Николая Васильевича сутками из комнаты не выходила‚ курила‚ пронзительно глядела в потолок‚ в который раз перечитывала любимого Бунина. Вышла как-то на кухню‚ увидала в соседском тазу живого карпа‚ утащила тайком в комнату и не отдала‚ сколько ее ни просили. Назвала рыбу Манькой‚ и когда бегала бесконечно по комнате или лежала на диване‚ часто-часто восклицала: "Манька моя... Манька моя... Манька моя..."‚ – чтобы рыба знала‚ что она здесь‚ чтобы рыба не чувствовала одиночества. Садилась на пол возле таза‚ опускала в воду руку и поглаживала Маньку‚ беседовала с ней‚ читала стихи или просто молчала, покачивая головой‚ будто слушала рыбу. Жизнь человеческая – хитрая штука. Ее не разложишь по нотам и не напишешь‚ как на нотах‚ на любой вкус: "Быстро‚ весело"‚ "Оживленно"‚ "Умеренно‚ неторопливо"‚ "Медленно‚ с чувством" или хотя бы "В темпе вальса".

Однажды вечером‚ когда все были дома‚ потянуло дымом по коридору. Постучали‚ подергали‚ взломали дверь‚ а жена Лопатина сидит на полу‚ сжигает на паркете старые бумаги‚ а в тазу кверху брюхом плавает дохлая Манька. Позвонили Лопатину‚ вызвали неотложку. Врач сделал успокаивающий укол‚ созвонился с психлечебницей, все сидели до ночи на кухне‚ жались друг к другу‚ тихо переговаривались. Пришли дюжие санитары‚ а она кинулась на них с кулаками‚ зарычала: "Я графиня! У меня справка есть..." Подхватили под руки‚ быстро провели по коридору‚ вниз по черной лестнице‚ к санитарной машине. Она закричала пронзительно‚ на весь двор‚ уцепилась рукой за деревце. Санитары рванули‚ деревце обломилось. Запихнули в машину‚ уехали. До утра никто в квартире не спал. Трясло всех‚ как от озноба. Был человек‚ нет человека...

10

– Эй! – вскакивает Костя. – Перерыв кончился...

Бегут в отдел, Толя Кошелкин подкатывается к секретарше‚ а она ключом кипит: "Я вам не курьер... Я не обязана к телефону звать..." И волком смотрит. Око за око‚ враг навеки. Закуривают с тоски‚ ползут в курилку‚ а там уже полный комплект. Стоят кружком инженеры и техники‚ в мирной беседе пищу переваривают‚ выкуривают законную‚ послеобеденную.

Стоят инженеры и техники‚ небогатый народ‚ и настроение у всех веселое. Сегодня зарплата‚ сегодня квартальная премия‚ и по сему случаю после обеда уже не работа. Пока получишь деньги‚ пока перекуришь‚ туда-сюда‚ то да се – там и звонок. Сговариваются махнуть в "Загородный": водочка с огурчиками‚ салатик с майонезом‚ традиционный шашлык с премии. А пока‚ в предвкушении‚ затевается увлекательный разговор‚ кто бы что стал делать за оклад в три тысячи. Поклоны бить‚ дерьмо возить‚ на смерть стоять. Старый разговор‚ многолетний‚ постоянно волнующий.

Вдруг слух прошел: секретарша за деньгами ушла. Ребята выскакивают из курилки: точно‚ ушла! А следом за ней начальник по коридору бежит. Раз бежит‚ значит директор вызывает. К директору он всегда спешит‚ боится опоздать‚ хоть и вредно бегать для его здоровья. Очень печальная картина: бежит по территории завода пожилой человек‚ прижимает к груди папку с чертежами‚ задыхается‚ кашляет на бегу. Директора боятся все. Бывший токарь‚ бывший мастер‚ бывший начальник цеха‚ держит завод в кулаке и со всеми подчиненными разговаривает на "ты". "Если каждого на "вы" называть‚ план не выполним. План на "вы" не выполняют". К директору всегда бегом‚ а к главному инженеру – шагом. Главный тоже кричит‚ да у него крик не тот. Директора боятся все‚ главного инженера – никто. Опытные люди уверяют‚ что так оно везде. Один сильный‚ другой слабый. То ли сильный не хочет при себе сильного держать‚ то ли не так много их у нас‚ сильных‚ чтобы густо было. А может‚ это природа такое предохранение устроила: ежели кругом полно будет сильных‚ куда же нам‚ слабым‚ деваться?

Ребята бегут к телефону‚ Саша Терновский дрожащей рукой набирает номер. Есть! Кадровик на месте. "С вас причитается. Можете переходить". – "Правда?.." – "Стану я врать. Вас троих на тысячу пятьсот‚ Колчину – на тысячу двести". – "Это еще почему?" – "А потому..." Больно надо ему объяснять. Колчина – женщина‚ работник не аховый: пойдут декреты‚ бюллетени по уходу за ребенком‚ фокусы разные. "Согласны?" – "Не согласны!" – "А вы подумайте‚ подумайте‚ – искушает кадровик. – Тысяча пятьсот на улице не валяется. У меня у самого – меньше". – "Всем одинаково‚ – режет Саша. – Тогда пойдем". – "Хе-хе... Можно и одинаково. Всем‚ как ей". – "Всё! Не сговорились". – "Стал бы я уговаривать... – обижается кадровик. – Люди позарез нужны". – "Вот и берите". – "Нет". – "Нет – не надо".

Саша тихонько кладет трубку‚ поворачивается к остальным.

– Ну?

– Дайте закурить.

– Чего он сказал?

– Закурить дайте.

Поднимаются по лестнице к чердачной двери‚ забиваются в темный угол‚ садятся на любимую батарею‚ синий дым мягкими волнами бьется о стены. Всё. Круг замкнулся. С чего начали‚ тем и закончили.

Как бедному жениться‚ так ночь коротка.

11

– Ну, мужики‚ чего делать будем?

– А что тут поделаешь? Пока было можно‚ мы шли.

– Надо другое место искать.

– Искать надо‚ а где его найдешь?

Саше неловко. Не посоветовался‚ решил за всех: а если ей и в другом месте меньше дадут‚ что же им‚ до пенсии тут сидеть?

– Знаете‚ мальчики‚ пойду-ка я на тысячу двести.

– Перестань!

– Он на это и рассчитывает.

– Еще позвонит‚ сам предложит. Им люди позарез нужны.

– Люди им‚ может‚ и нужны‚ да только не я.

– Ладно прибедняться-то. Себя не похвалишь – никто не похвалит.

Толя – неудачник. Ему всегда не везет‚ но это тот редкий случай‚ когда страдают не от него‚ а он от других. Всё так перемешалось на белом свете – не поймешь теперь‚ кто от кого страдает.