Истина

— Да, я сожалѣю о томъ, что никто тебя не видѣлъ, и я еще болѣе сожалѣю о томъ, что ты не сохранилъ своего обратнаго билета. На свѣтѣ столько дураковъ и злонамѣренныхъ людей. Ходятъ слухи, что полиція нашла у тебя цѣлую кипу прописей, подобныхъ тому листку, которымъ заткнули глотку ребенка, съ тою же подписью; Миньо высказывалъ удивленіе, что ты такъ долго спалъ въ это утро; мадемуазель Рузеръ припомнила, что около одиннадцати часовъ слышала шумъ шаговъ и голоса, точно кто-то входилъ въ домъ.

Учитель, блѣдный, но спокойный, улыбнулся въ отвѣтъ на слова Марка и, пожавъ плечами, произнесъ:

— А! Такъ вотъ что! Меня начинаютъ подозрѣвать! Понимаю теперь, отчего это люди стоятъ и глазѣютъ на мои окна! Миньо — добрый малый, но онъ повторяетъ то, что говорятъ всѣ, боясь защищать еврея. Что касается мадемуазель Рузеръ, то она меня десять разъ принесетъ въ жертву по одному слову своего духовника, особенно, если ей предстоитъ ради этого повышеніе или какая-нибудь выгода! А! Меня подозрѣваютъ, и вся клерикальная свора теперь бросится по моему слѣду!

Онъ готовъ былъ смѣяться. Но Рахиль, до сихъ поръ спокойно переносившая свое горе, внезапно вскочила со своего мѣста, и лицо ея вспыхнуло негодованіемъ.

— Какъ! Тебя, тебя обвиняютъ въ подобной гнусности, тебя, такого добраго и кроткаго! Вчера ночью ты обнималъ меня съ такою нѣжною ласкою! Но вѣдь это — сумасшествіе! Неужели недостаточно того, что я сказала всю правду, указала часъ, въ которомъ ты вернулся, и объяснила, какъ мы провели съ тобою ночь?

Она бросилась на шею мужа съ горькимъ плачемъ и прижалась къ нему съ довѣрчивою ласкою нѣжно-любимой жены. Онъ обнялъ ее и старался успокоить.

— Не тревожься, моя дорогая: всѣ эти сплетни просто низки и не имѣютъ никакой почвы. Ты видишь, — я спокоенъ; пусть они перероютъ все вверхъ дномъ, имъ не найти здѣсь ни малѣйшей улики. Я скажу правду; она одна побѣдитъ всю злобу и разсѣетъ мракъ.

Обернувшись къ пріятелю, онъ прибавилъ:

— Не такъ ли, мой добрый Маркъ: на чьей сторонѣ правда, тотъ непобѣдимъ?

Еслибы у Марка уже раньше не сложилось прочное убѣжденіе въ невиновности Симона, то эта сцена сама по себѣ уничтожила бы всякое подозрѣніе. Маркъ поддался чувству искренней симпатіи и перецѣловалъ всѣхъ членовъ семьи; онъ обѣщалъ имъ всѣми силами содѣйствовать устраненію могущихъ возникнуть недоразумѣній. Желая приступить немедленно къ дѣлу, онъ свелъ разговоръ на прописи, сознавая, что это самый важный пунктъ обвиненія, на которомъ должно было обосноваться все слѣдствіе. Что за таинственный листокъ! Какое онъ имѣлъ рѣшающее значеніе! Скомканный, прокусанный, смоченный слюной, съ оторваннымъ уголкомъ и чернильнымъ пятномъ, которое могло быть и штемпелемъ, этотъ листокъ со словами: «Любите своихъ ближнихъ» представлялъ жалкую иронію! Откуда онъ? Кто принесъ его: ребенокъ или убійца? Кто могъ это объяснить, разъ такихъ прописей продавали сколько угодно въ лавкѣ сестеръ Миломъ. Симонъ могъ только еще разъ подтвердить, что никогда не пользовался такою прописью въ своемъ классѣ.

— Всѣ мои ученики знаютъ, что такой прописи у насъ не было, и я никогда не давалъ подобнаго листка на урокахъ чистописанія.

Для Марка это являлось весьма цѣннымъ фактомъ.

— Они должны всѣ подтвердить это! — воскликнулъ онъ. — Такъ какъ здѣсь распустили слухъ, что полиція нашла у тебя такія прописи, то надо возможно скорѣе возстановить истину; надо спросить самихъ учениковъ, въ присутствіи ихъ родителей, прежде чѣмъ смутитъ ихъ память разспросами… Укажи мнѣ наудачу какія-нибудь семьи, и я сейчасъ же отправлюсь къ нимъ.

Симонъ отказывался, увѣренный въ своей невинности. Наконецъ, онъ согласился указать ему на фермера Бонгара, жившаго на дорогѣ въ Дезираду, на рабочаго Массона Долуара, на улицѣ Плезиръ, и на чиновника Савена, жившаго на улицѣ Фошъ. Этихъ трехъ было вполнѣ достаточно; онъ могъ еще зайти къ госпожамъ Миломъ, въ ихъ писчебумажный магазинъ. Такъ они и условились. Маркъ пошелъ домой позавтракать, обѣщая зайти подъ вечеръ, чтобы передать, чѣмъ кончатся его разслѣдованія.

Выйдя на площадь, Маркъ опять увидѣлъ предъ собою красавца Морезена. На этотъ разъ инспекторъ совѣщался съ мадемуазель Рузеръ. Онъ былъ очень остороженъ и сдержанъ по отношенію къ учительницамъ съ тѣхъ поръ, какъ одна изъ его помощницъ доставила ему серьезныя непріятности по самому пустому поводу: онъ просто хотѣлъ ее поцѣловать. Хотя мадемуазель Рузеръ и была некрасива собою, но она не поднимала шума изъ-за такихъ пустяковъ, что и способствовало ея повышенію и расположенію къ ней начальства. Стоя у калитки своего сада, она что-то горячо объясняла, указывая рукою на сосѣднее зданіе школы для мальчиковъ; Морезенъ слушалъ ее внимательно, изрѣдка сочувственно покачивая головой. Затѣмъ они оба прошли въ садъ, и калитка закрылась за ними, скрывая ихъ отъ любопытныхъ взоровъ. Очевидно, мадемуазель Рузеръ передавала инспектору подробности убійства, сообщала о тѣхъ шагахъ и голосахъ, которые будто бы слышала ночью. Маркъ почувствовалъ, какъ имъ снова овладѣваетъ то смущеніе, которое онъ испытывалъ сегодня утромъ, и онъ ужаснулся передъ тѣмъ таинственнымъ заговоромъ, который, подобно грозѣ, надвигался все ближе и ближе и готовился обрушиться на невинныхъ. Этотъ инспекторъ народныхъ школъ не торопился, повидимому, придти на помощь своему товарищу, а собиралъ предварительно всевозможныя злостныя сплетни и впитывалъ въ себя всеобщую ненависть противъ Симона.

Въ два часа Маркъ уже шагалъ по дорогѣ въ Дезираду, выйдя за городскія ворота. У Бонгара была небольшая ферма, окруженная полями, которыя обезпечивали ему кусокъ насущнаго хлѣба, какъ онъ любилъ выражаться. Маркъ засталъ его какъ разъ у воротъ дома съ возомъ сѣна. Бонгаръ былъ рослый малый, рыжій, съ круглыми глазами, спокойнымъ и непроницаемымъ лицомъ; онъ не носилъ бороды, но рѣдко брился, и потому его щеки и подбородокъ были покрыты густой щетиной. Жена его тоже была дома и приготовляла на кухнѣ пойло для своей коровы; она представляла изъ себя высокую, худощавую женщину, бѣлокурую и очень некрасивую, съ красными щеками, покрытыми веснушками. И мужъ, и жена были очень скрытны и недовѣрчивы, и не особенно дружелюбно разглядывали незнакомаго господина, который зачѣмъ-то появился на ихъ дворѣ.

— Я — учитель изъ Жонвиля. Вашъ сынъ, кажется, посѣщаетъ общественную школу въ Мальбуа?

Въ это время мальчишка Фернандъ, игравшій на дворѣ, подбѣжалъ и уставился на Марка. Ему было приблизительно девять лѣтъ; нескладный и некрасивый, онъ производилъ непріятное впечатлѣніе. За нимъ шла его сестренка Анжель, дѣвочка семи лѣтъ, съ такимъ же тупымъ выраженіемъ лица, но болѣе развязная, съ живыми глазами, въ которыхъ просвѣчивало раннее лукавство. Разслышавъ вопросъ, она закричала своимъ тоненькимъ голосомъ:

— Я хожу въ школу къ мадемуазель Рузеръ, а Фернандъ ходитъ къ господину Симону.

Бонгаръ помѣстилъ своихъ дѣтей въ свѣтскую школу, потому что она была, во-первыхъ, безплатная, а во-вторыхъ, потому что онъ не долюбливалъ кюрэ, питая къ нимъ совершенно инстинктивное недовѣріе. Онъ самъ не ходилъ въ церковь, а жена его посѣщала церковныя службы просто отъ нечего дѣлать, чтобы поболтать съ кумушками. Бонгаръ былъ совершенно неграмотенъ, съ трудомъ разбиралъ буквы и цѣнилъ въ женѣ, такой же невѣждѣ, только ея физическую силу настоящаго вьючнаго животнаго: она работала съ утра до вечера, никогда не жалуясь на свою судьбу. Родители нисколько не интересовались успѣхами своихъ дѣтей; Фернандъ былъ прилеженъ, но мало успѣвалъ по врожденной тупости; Анжель еще больше выбивалась изъ силъ и, благодаря необыкновенному усердію, считалась порядочной ученицей. Они представляли собою сырой матеріалъ, только что поступившій въ обработку, и ихъ умственныя способности развивались чрезвычайно медленно.

— Я — другъ господина Симона, — продолжалъ Маркъ, — и пришелъ сюда по его порученію; вы, конечно, слыхали о преступленіи?

Конечно, они слыхали объ этомъ ужасномъ дѣлѣ; ихъ лица, до сихъ поръ лишь недовѣрчивыя, теперь совершенно окаменѣли и ничего не выражали, ни малѣйшаго движенія мысли или чувства. Что за дѣло было другимъ до того, что они думали? Они знали одно, что надо быть осторожнымъ, чтобы не понасть впросакъ; иногда одного слова довольно, чтобы засудили человѣка.

— Такъ вотъ, — продолжалъ Маркъ, — я бы хотѣлъ знать, видѣлъ ли вашъ сынъ въ классѣ такія прописи?

Маркъ самъ написалъ на бумажкѣ красивымъ почеркомъ: «любите своихъ ближнихъ», крупными буквами, какими пишутся прописи. Объяснивъ, въ чемъ дѣло, онъ вынулъ бумажку и показалъ листокъ Фернанду, который смотрѣлъ на буквы, не будучи въ состояніи сообразить, чего отъ него требовали.

— Смотри хорошенько, мой другъ, видѣлъ ты такія прописи въ школѣ?

Но прежде чѣмъ мальчикъ могъ отвѣтить хотя бы одно слово. Бонгаръ осторожно замѣтилъ:

— Онъ не знаетъ, ничего не знаетъ. Развѣ ребенокъ можетъ знать?

А жена его повторила слова мужа:

— Конечно, ребенокъ, — развѣ онъ можетъ знать?

Маркъ настаивалъ, не обращая вниманія на то, что говорили родители; онъ сунулъ мальчику въ руку пропись, и Фернандъ, смущенный, боясь, что его накажутъ, проговорилъ наконецъ:

— Нѣтъ, сударь, такой прописи я не видалъ.

Поднявъ голову, онъ встрѣтилъ строгій взглядъ отца и, видя его недовольство, добавилъ, заикаясь:

— А можетъ быть, и видѣлъ, — не помню.

Всѣ усилія Марка допытаться правды не привели ни къ чему. Онъ получалъ самые сбивчивые отвѣты; родители говорили то «да», то «нѣтъ», наудачу, стараясь не высказывать ничего опредѣленнаго. Бонгаръ имѣлъ привычку съ сосредоточеннымъ видомъ покачивать головой, соглашаясь съ мнѣніемъ своихъ собесѣдниковъ, чтобы ничѣмъ себя не связывать. Да, да, конечно, преступленіе было ужасно, и если схватятъ убійцу, то будутъ въ правѣ свернуть ему шею. У каждаго свои обязанности, и жандармы, конечно, добьются своего; негодяевъ на свѣтѣ довольно. Что касается господъ кюрэ, то между ними есть и почтенные, — однако, поддаваться имъ не слѣдуетъ. Маркъ, наконецъ, ушелъ, провожаемый любопытными взглядами дѣтей и рѣзкой болтовней Анжель, которая заспорила о чемъ-то съ братомъ, какъ только незнакомый господинъ отошелъ отъ нихъ.

Возвращаясь въ Мальбуа, молодой человѣкъ погрузился въ печальныя размышленія. Онъ только что наткнулся на полное невѣжество, на слѣпую и глухую инертную массу, громадную силу, спавшую непробуднымъ сномъ на лонѣ земли. За Бонгарами скрывались обширныя пространства, населенныя такими же невѣжественными людьми, которые погрязли въ тупомъ прозябаніи, и не скоро еще настанетъ время, когда они проснутся. Тутъ дѣло касалось цѣлаго народа, который нужно было просвѣтить, чтобы онъ, наконецъ, доросъ до пониманія истины и справедливости. Но какой громадный трудъ, сколько усилій нѣсколькихъ поколѣній потребуется на то, чтобы разбудить эту спящую массу и обработать дѣвственную почву! Въ настоящее время большая часть населенія находилась въ періодѣ младенчества, только что начиная лепетать. Такъ, напримѣръ, Бонгаръ представлялъ собою совершенно некультурную единицу; онъ не могъ быть справедливымъ, потому что ничего не зналъ и ничего знать не хотѣлъ.

Маркъ повернулъ налѣво и, пройдя большую улицу, очутился въ одномъ изъ бѣднѣйшихъ кварталовъ Мальбуа. Протекавшая здѣсь рѣчка Верпиль была загрязнена стоками изъ фабрикъ, и рабочее населеніе ютилось въ самыхъ жалкихъ домахъ, среди зловонія узкихъ, грязныхъ улицъ. Тамъ, на улицѣ Плезиръ, жила семья каменщика Долуара, занимая четыре комнаты нижняго этажа, надъ винной лавкой. Маркъ, не зная точнаго адреса, осматривался по сторонамъ, когда наткнулся на группу рабочихъ, пришедшихъ съ ближайшей постройки; они сидѣли у окна лавки и пили вино, громко разговаривая по поводу вчерашняго преступленія.

— Я говорю, что жидъ способенъ на все, — кричалъ одинъ изъ рабочихъ, высокій блондинъ. — У насъ въ полку былъ жидъ: онъ воровалъ, и это не мѣшало ему попасть въ ефрейторы, потому что жиды умѣютъ выпутаться изъ всего.

Другой каменщикъ, маленькаго роста, брюнетъ, пожалъ плечами.

— Согласенъ, что жиды вообще дрянной народъ, но кюрэ будутъ еще почище.

— О! кюрэ! между ними попадаются ужасные господа, — продолжалъ первый. — Но все-таки, какіе бы они ни были, они — французы, между тѣмъ какъ жиды — это такая сволочь: они уже два раза продали Францію врагамъ!

Тогда второй спросилъ его, пораженный такимъ заявленіемъ, не вычиталъ ли онъ это въ «Маленькомъ Болонцѣ».

— Нѣтъ, я самъ не читалъ: не люблю ломать себѣ голову надъ газетами; но мнѣ говорили товарищи; впрочемъ, это знаютъ рѣшительно всѣ.

Каменщики, казалось, удовлетворились такимъ отвѣтомъ и медленно допивали свои стаканы. Они вышли изъ погребка на улицу; Маркъ, слышавшій ихъ разговоръ, обратился къ высокому блондину, спрашивая адресъ каменщика Долуара. Рабочій разсмѣялся.

— Долуаръ! Это буду я самъ, сударь; я живу здѣсь, — вотъ окна моей квартиры.

Высокій малый, сохранившій отчасти военную выправку, отъ души смѣялся, что его же и спросили объ его адресѣ. Бѣлокурые усы были залихватски закручены, открывая бѣлые зубы; лицо было красное, здоровое; большіе голубые глаза имѣли честное и открытое выраженіе.

— Вы не могли удачнѣе выбрать человѣка для справки, сударь, — смѣялся онъ. — Что вамъ отъ меня угодно?

Маркъ, глядя на него, чувствовалъ невольную симпатію, несмотря на тѣ ужасныя слова, которыя долетѣли до его слуха. Долуаръ работалъ много лѣтъ у подрядчика Дарраса, мэра Мальбуа, и считался хорошимъ работникомъ; иногда онъ выпивалъ лишку, но всегда отдавалъ заработанныя деньги женѣ. Ему случалось ругать хозяевъ, считать ихъ жадными, скрягами, но въ душѣ онъ уважалъ Дарраса, который зарабатывалъ много денегъ, стараясь въ то же время держаться съ рабочими на товарищеской ногѣ. На немъ лежалъ особый отпечатокъ, благодаря трехлѣтней военной службѣ. Когда кончился срокъ, Долуаръ съ восторгомъ покинулъ казармы, радуясь своему освобожденію послѣ тяжелой военной дисциплины. Но онъ не могъ вычеркнутъ изъ памяти этихъ трехъ лѣтъ и почти ежедневно вспоминалъ какой-нибудь случаи изъ своей военной жизни. Рука его, привычная къ ружью, теперь плохо справлялась съ киркой, и онъ принялся за работу неохотно, утративъ прежнюю силу воли, привыкнувъ къ продолжительной бездѣятельности, исключая часовъ ученія. Онъ уже не могъ сдѣлаться прежнимъ образцовымъ работникомъ. Казарменная жизнь отравила его существованіе; онъ любилъ болтать и придирался къ каждому случаю, чтобы пускаться въ длинныя разсужденія, впрочемъ, довольно туманныя и сбивчивыя. Онъ ничего не читалъ и, въ сущности, ничего не зналъ, но упорно стоялъ на извѣстной патріотической точкѣ зрѣнія, которая состояла въ томъ, чтобы помѣшать евреямъ продать Францію.

— Ваши дѣти посѣщаютъ свѣтскую школу, — сказалъ Маркъ, — и я пришелъ по порученію учителя, моего товарища, Симона, чтобы сдѣлать одну справку… но я вижу, что вы не принадлежите къ друзьямъ евреевъ…

Долуаръ продолжалъ смѣяться.

— Правда, господинъ Симонъ — жидъ, но до сихъ поръ я его считалъ честнымъ человѣкомъ… Какую вамъ нужно справку, сударь?

Когда онъ узналъ, что все дѣло заключалось въ томъ, чтобы узнать у дѣтей, имѣли ли они въ классѣ такой листъ прописей, Долуаръ воскликнулъ:

— Что-жъ, это пустяки, если вы этого желаете… Зайдите ко мнѣ на квартиру: дѣти теперь дома.

Его жена сама отворила двери. Маленькая, толстенькая брюнетка, съ серьезнымъ и упрямымъ лицомъ, она являлась полною противоположностью мужа; у нея былъ низкій лобъ, большіе, открытые глаза и широкій подбородокъ. Въ двадцать девять лѣтъ у нея уже было трое дѣтей, а четвертымъ она была беременна, и видно было, что она ходила послѣднее время; тѣмъ не менѣе она проявляла большую дѣятельность, вставала первою и ложилась послѣднею, постоянно скребла и чистила, была очень трудолюбива и экономна. Только послѣ третьяго ребенка она бросила швейную мастерскую и теперь занималась исключительно хозяйствомъ, но съ сознаніемъ, что она честно зарабатываетъ свой хлѣбъ.

— Этотъ господинъ — другъ школьнаго учителя и желаетъ поговорить съ ребятами, — сказалъ Долуаръ.

Маркъ вошелъ въ маленькую комнатку, столовую, содержавшуюся въ большой чистотѣ. Налѣво дверь въ кухню была открыта настежь; прямо изъ столовой была видна спальня супруговъ и дѣтей.

— Огюстъ! Шарль! — позвалъ отецъ.

Огюстъ и Шарлъ прибѣжали на зовъ отца; одному было восемь лѣтъ, другому — шесть; за ними вошла сестра ихъ Люсиль, четырехъ лѣтъ. Дѣти были здоровыя и сильныя; въ нихъ соединились особенности мужа и жены; младшій былъ меньше ростомъ и казался умнѣе старшаго; дѣвочка была прелестна и улыбалась, какъ умѣютъ улыбаться блондинки, съ нѣжною привѣтливостью.

Но когда Маркъ вынулъ листокъ прописей и, показывая его мальчикамъ, началъ ихъ разспрашивать, госпожа Долуаръ, не сказавшая еще ни слова, заявила, опираясь на спинку стула, съ самымъ рѣшительнымъ видомъ:

— Простите, сударь, но я не хочу, чтобы мои дѣти вамъ отвѣчали.

Она произнесла эти слова очень вѣжливо, безъ задора, какъ добрая мать, которая исполняетъ свой долгъ.

— Но почему же? — спросилъ Маркъ.

— Потому что намъ незачѣмъ путаться въ исторію, которая принимаетъ очень плохой оборотъ. Со вчерашняго дня мнѣ просто прожужжали уши, и я ничего не хочу имѣть общаго съ этимъ дѣломъ, — только и всего.

Когда Маркъ продолжалъ настаивать, защищая Симона, она сказала:

— Я не говорю ничего дурного про господина Симона, и мои дѣти никогда на него не жаловались. Если его обвиняютъ, пусть онъ защищается, — это его дѣло. Я всегда останавливала мужа, чтобы онъ не мѣшался въ политику, и если онъ захочетъ меня слушать, то всегда будетъ держать языкъ за зубами и займется своимъ ремесломъ, оставляя въ покоѣ и жидовъ, и кюрэ. Все это, въ сущности, та же политика.

Она никогда не ходила въ церковь, хотя и окрестила всѣхъ дѣтей, и не препятствовала имъ готовиться къ конфирмаціи. Такъ полагалось. Она была консервативна по инстинкту, не отдавая себѣ отчета, вся погруженная въ свое семейное благополучіе и опасаясь, какъ бы какая-нибудь катастрофа не лишила семью куска хлѣба. Она продолжала съ упорствомъ ограниченнаго ума:

— Я не желаю, чтобы насъ запутали въ это дѣло.

Эти слова имѣли рѣшающее значеніе, и Долуаръ долженъ былъ имъ подчиниться. Вообще онъ не любилъ, если жена при постороннихъ высказывала свою волю, хотя самъ слушался ея и подчинялся ея руководству. На этотъ разъ онъ не оспаривалъ ея рѣшенія.

— Я не обдумалъ дѣла, какъ слѣдуетъ, сударь; жена права: такимъ бѣднякамъ, какъ мы, лучше сидѣть смирно. Въ полку у насъ былъ такой человѣкъ, который разсказывалъ всякія исторіи про капитана. Ну, его и не пожалѣли, голубчика!

Маркъ поневолѣ долженъ былъ покориться обстоятельствамъ и сказалъ:

— То, что я хотѣлъ спроситъ у ребятъ, у нихъ спроситъ, вѣроятно, судъ. Тогда они поневолѣ должны будутъ отвѣчать.

— Что-жъ! — спокойно произнесла госпожа Долуаръ. — Пусть ихъ спрашиваютъ, и мы тогда увидимъ, что надо будетъ сдѣлать. Они отвѣтятъ или не отвѣтятъ, смотря, какъ я захочу; дѣти — мои, и никому нѣтъ до нихъ дѣла.

Маркъ поклонился и вышелъ въ сопровожденіи Долуара, который спѣшилъ на работу. На улицѣ каменщикъ почти извинялся передъ нимъ; его жена не особенно уступчива, но когда она разсуждаетъ справедливо, то тутъ ничего не подѣлаешь.

Простившись съ каменщикомъ, Маркъ почувствовалъ сильный упадокъ духа; стоило ли дѣлать еще попытку — идти къ маленькому чиновнику Савену? Въ семьѣ Долуара онъ не встрѣтилъ такого ужаснаго невѣжества, какъ у Бонгара. Здѣсь наблюдалась слѣдующая ступень: люди были нѣсколько культурнѣе, и мужъ, и жена, хотя и неграмотные, соприкасались съ другими классами и понимали нѣсколько шире вопросы жизни. Но и надъ ними взошла еще неясная заря; они шли ощупью среди сплошного эгоизма, и отсутствіе солидарности заставляло ихъ совершать великіе проступки по отношенію къ своимъ ближнимъ. Они не были счастливы, потому что не понимали гражданской добродѣтели и не знали, что ихъ личное счастье возможно лишь при счастьѣ другихъ людей. Маркъ размышлялъ о великомъ зданіи человѣчества, окна и двери котораго въ продолженіе вѣковъ всѣми силами стараются держать на запорѣ, между тѣмъ какъ ихъ надо было бы открыть настежь для того, чтобы дать доступъ свѣту и теплу.

Онъ повернулъ, однако, за уголъ улицы Плезиръ и очутился въ улицѣ Фошъ, гдѣ жилъ Савенъ. Онъ устыдился своего малодушія и, взойдя на лѣстницу, позвонилъ у дверей; ему открыла госпожа Савенъ и, узнавъ объ его желаніи повидать мужа, сказала:

— Онъ сегодня дома; ему нездоровится съ утра, и потому онъ не пошелъ на службу. пройдите, пожалуйста, за мною.

Госпожа Савенъ была прелестная женщина, изящная и веселая, съ задорнымъ смѣхомъ, настолько моложавая, несмотря на свои двадцать восемь лѣтъ, что казалась старшей сестрой своихъ четырехъ дѣтей. У нея родилась сперва дочь, Гортензія, потомъ близнецы, Ахиллъ и Филиппъ, и потомъ сынъ, Жюль, котораго она еще кормила. Говорили, что ея мужъ страшно ревнивъ, постоянно слѣдитъ за женой и преслѣдуетъ ее своими, ни на чемъ не основанными, подозрѣніями. Она была сирота и зарабатывала себѣ хлѣбъ тѣмъ, что дѣлала цвѣты изъ бисера. Савенъ женился на ней за ея красоту, и такъ какъ она чувствовала себя страшно одинокой на свѣтѣ, то была ему несказанно благодарна и вела себя, какъ примѣрная жена и мать.

Въ ту минуту, какъ она готовилась провести Марка въ сосѣднюю комнату, ею овладѣло тревожное чувство: вѣроятно, она опасалась какой-нибудь выходки со стороны Савена, который постоянно готовъ былъ затѣять ссору и вообще проявлялъ страшно тяжелый характеръ въ семейной жизни; она же своею уступчивостью и ласковымъ обращеніемъ старалась поддержать миръ и спокойствіе.

— Какъ доложить о васъ, сударь?

Маркъ назвалъ свою фамилію и объяснилъ цѣль своего прихода. Молодая женщина съ граціозною скромностью исчезла въ полуоткрытую дверь. Онъ остался одинъ въ узкой передней, которую принялся разглядывать. Квартира состояла изъ пяти комнатъ и занимала весь этажъ дома. Савенъ имѣлъ небольшую должность въ министерствѣ финансовъ и считалъ необходимымъ поддерживать извѣстную показную роскошь. Жена его носила шляпы, и самъ онъ всегда выходилъ въ пальто. Къ сожалѣнію, за показною приличною внѣшностью скрывалась самая печальная нужда. Савенъ былъ удрученъ сознаніемъ, что, несмотря на свои тридцать съ небольшимъ лѣтъ, онъ не имѣетъ шансовъ повыситься по службѣ и долженъ исполнять свои обязанности совершенно механически, какъ манежная лошадь, получая самое ничтожное жалованье, съ которымъ можно было только что не умереть съ голода. Плохое здоровье еще увеличивало его дурное расположеніе духа; кромѣ того, онъ находился въ постоянномъ страхѣ не угодить начальству. На службѣ онъ вѣчно заискивалъ и подличалъ, а придя домой, наводилъ страхъ на жену своими взбалмошными выходками, точно больной ребенокъ. Она отвѣчала кроткой улыбкой на его придирки и находила возможнымъ, исполнивъ всю работу по хозяйству, еще заниматься изготовленіемъ бисерныхъ цвѣтовъ для одного магазина въ Бомонѣ; такая работа, очень тонкая и сложная, хорошо оплачивалась, и этими доходами она скрашивала болѣе чѣмъ скромный бюджетъ хозяйства. Мужъ ея въ своей буржуазной душонкѣ возмущался тѣмъ, что жена его занималась платной работой, и она была принуждена прятаться со своими цвѣтами и относить ихъ потихоньку, чтобы никто не зналъ объ этомъ.

Маркъ услышалъ изъ сосѣдней комнаты рѣзкій голосъ, чѣмъ-то недовольный; вслѣдъ за нимъ раздался успокоительный шопотъ, затѣмъ молчаніе, и въ дверяхъ появилась госпожа Савенъ.

— Прошу васъ, сударь, войдите.

Савенъ только чуть-чуть привсталъ съ кресла, въ которомъ сидѣлъ закутанный, превозмогая приступъ лихорадки. Небольшого роста, лысый, съ некрасивымъ землистымъ лицомъ, блѣдными глазами и жидкой бородкой грязно-рыжаго цвѣта, онъ производилъ довольно жалкое впечатлѣніе. Костюмъ его былъ тоже неважный: дома онъ донашивалъ старое платье, а грязный шелковый платокъ, которымъ онъ закуталъ шею, придавалъ ему видъ несчастнаго, заброшеннаго старичка.

— Моя жена передавала мнѣ, сударь, что вы пришли по поводу этой отвратительной исторіи, въ которой замѣшанъ учитель Симонъ; мое первое побужденіе, признаюсь, было уклониться отъ свиданія съ вами…

Онъ прервалъ свою рѣчь, замѣтивъ на столѣ цвѣты и бисеръ; жена занималась работою при закрытыхъ дверяхъ, сидя рядомъ съ нимъ, пока онъ читалъ «Маленькаго Бомонца». Онъ бросилъ на жену уничтожающій взглядъ, который она отлично поняла и поспѣшила закрыть работу газетнымъ листомъ, дѣлая видъ, что случайно взяла газету въ руки.

— Прошу васъ, сударь, не думайте, чтобы я былъ реакціонеръ. Я — республиканецъ, даже довольно крайній, и вовсе не скрываю этого отъ своего начальства. Вѣдь мы всѣ служимъ республикѣ,- не правда ли? — поэтому должны быть республиканцами по чувству долга. Наконецъ, я всегда на сторонѣ правительства, всегда и во всемъ.

Принужденный молча выслушивать его рѣчь, Маркъ только кивалъ головой въ знакъ согласія.

— Что касается религіозныхъ вопросовъ, то я смотрю на дѣло такъ: кюрэ должны знать свое мѣсто и не мѣшаться въ то, что ихъ не касается. Я настолько же антиклерикалъ, насколько я республиканецъ. Но спѣшу добавить, что для дѣтей и женщинъ должна существовать религія, и пока въ нашей странѣ господствуетъ католическое вѣроисповѣданіе… Что-жъ… Пусть оно и процвѣтаетъ съ Богомъ, все равно… Такая или иная религія должна быть. Своей женѣ, напримѣръ, я внушаю, что въ ея возрастѣ и при ея положеніи въ свѣтѣ ей необходимо посѣшать церковь и, такъ сказать, подчиняться извѣстнымъ законамъ нравственности для того, чтобы ея не осудили люди нашего класса. Она принадлежитъ къ приходу капуциновъ.

Госпожа Савенъ смущенно опустила глаза и покраснѣла. Вопросъ религіозный долгое время служилъ причиной раздора въ семьѣ. Она противилась всѣми силами своей честной и прямой души. Мужъ, увлеченный ревностью, постоянно упрекалъ ее въ томъ, что она мысленно грѣшитъ противъ супружеской вѣрности, и видѣлъ въ исповѣди единственное средство наложить узду на подобныя прегрѣшенія и остановить женщинъ на пути зла. Она должна была, наконецъ, уступить и выбрать въ духовники указаннаго мужемъ отца Теодора, въ которомъ она инстинктивно чуяла развратника. Возмущенная и оскорбленная въ своей стыдливости, она и на этотъ разъ подчинилась требованіямъ мужа, чтобы сохранить домашній миръ.

— Что касается моихъ дѣтей, сударь, — продолжалъ Савенъ, — то мои средства не позволяютъ мнѣ посылать въ гимназію моихъ близнецовъ, Ахилла и Филиппа, и потому я помѣстилъ ихъ въ общественной школѣ, какъ подобаетъ чиновнику и республиканцу. Моя дочь, Гортензія, посѣщаетъ школу мадемуазель Рузеръ; я, въ сущности, очень доволенъ этой учительницей и хвалю ее за ея религіозныя чувства; она отлично поступаетъ, посѣщая съ ученицами церковь, и я пожаловался бы на нее, еслибы она этого не дѣлала… Мальчики — тѣ сумѣютъ выбиться на дорогу… А все-таки, еслибы я не боялся досадить своему начальству, то, безъ сомнѣнія, поступилъ бы разумнѣе, отдавъ и мальчиковъ въ конгрегаціонную школу… Ихъ современемъ поддержали бы, пріискали бы имъ мѣсто, оказали бы покровительство, а теперь имъ придется переносить такія же мытарства и влачить такое же жалкое существованіе, какое выпало на мою долю.

Въ немъ проснулось горькое чувство досады, и онъ понизилъ голосъ, точно боясь, что его услышатъ.

— Видите ли, кюрэ очень вліятельны, и потому гораздо выгоднѣе быть съ ними заодно.

Маркъ почувствовалъ глубокое состраданіе къ этому несчастному, слабому, испуганному существу, погибавшему отъ злобы и глупости. Онъ уже всталъ, понимая, къ чему клонится рѣчь чиновника.

— Могу ли я получить желаемыя свѣдѣнія отъ вашихъ дѣтей, сударь?

— Дѣтей нѣтъ дома. — отвѣтилъ Савенъ. — Одна дама, наша сосѣдка, увела ихъ на прогулку… Но еслибы они и были дома, могъ ли бы я заставить ихъ дать вамъ отвѣтъ, посудите сами? Чиновникъ ни въ какомъ случаѣ не долженъ примыкать къ какой-нибудь партіи. И такъ мнѣ приходится переносить довольно непріятностей по службѣ; связываться съ этимъ дѣломъ нѣтъ никакой охоты.

Маркъ поспѣшилъ раскланяться; на прощанье Савенъ замѣтилъ:

— Хотя евреи и разоряютъ нашу дорогую родину, но лично противъ господина Симона я ничего не имѣю; однако, я все же думаю, что евреямъ слѣдовало бы запретить заниматься преподаваніемъ. Надѣюсь, что «Маленькій Бомонецъ» выскажется по этому вопросу, какъ слѣдуетъ… Свободы и справедливости для всѣхъ, — вотъ чего долженъ желать истинный республиканецъ… Но первая забота о родинѣ, не такъ ли? Особенно, когда она въ опасности…

Госпожа Савенъ, которая не открывала рта во все время разговора, проводила Марка до дверей; она казалась смущенной своимъ подневольнымъ положеніемъ; по уму она была куда выше своего жестокаго господина; прощаясь, она улыбнулась Марку своей обворожительной улыбкой. На лѣстницѣ онъ повстрѣчался съ дѣтьми, которыхъ провожала сосѣдка. Дѣвочка, Гортензія, девяти лѣтъ, представляла изъ себя уже барышню, хорошенькую и кокетливую; глаза ея такъ и свѣтились лукавствомъ, а когда на нее взглядывали, она прикидывалась святошей, какъ сама мадемуазель Рузеръ, ея наставница. Оба близнеца, Ахиллъ и Филиппъ, заинтересовали Марка; они были худые и болѣзненные, какъ ихъ отецъ, и, несмотря на свои семь лѣтъ, уже проявляли наслѣдственную злобу. Подталкивая сестру, они ей дали такого тумака, что она чуть не ударилась о перила лѣстницы. Когда они поднялись, то дверь квартиры отворилась, и оттуда долетѣлъ рѣзкій крикъ грудного ребенка, Жюля, котораго мать держала на рукахъ, приготовляясь кормить его грудью.

Очутившись одинъ на улицѣ, Маркъ началъ разсуждать самъ съ собою. Ему удалось прослѣдить три ступени общественной жизни, начиная отъ невѣжественнаго крестьянина до мелкаго чиновника, трусливаго и глупаго. Между ними находился рабочій, испорченный казарменною жизнью, жертва заработной платы. Чѣмъ выше подымалась общественная лѣстница, тѣмъ больше люди проявляли жадности и подлости. Всѣ умы были охвачены непроницаемымъ мракомъ; казалось, что полуобразованіе, преподанное безъ прочныхъ научныхъ основъ, безъ разумнаго метода, только отравляло умъ и сообщало ему весьма опасное направленіе. Образованіе! Оно должно было сдѣлаться общимъ достояніемъ, но чистое, освобожденное отъ всякой лжи и неправды, — только тогда оно явится дѣйствительнымъ благодѣяніемъ. Маркъ, поглощенный страстнымъ желаніемъ придти на помощь товарищу, ужаснулся, заглянувъ въ безпросвѣтную бездну невѣжества, заблужденій и злобы, которая разверзлась у его ногъ. Безпокойство его все возрастало. Что могутъ дать эти люди, еслибы къ нимъ пришлось обратиться для созданія какого-нибудь великаго дѣла истины и справедливости'? Эти люди были частицей Франціи; они входили въ составъ неподвижной, инертной толпы; среди нихъ находились и честные люди, безъ сомнѣнія, но все же эта толпа представляла собою тяжелую свинцовую гирю, которая придавливала націю, не давая ей возможности начать новую жизнь, свободную, справедливую, счастливую; толпа погрязла въ своемъ невѣжествѣ; совѣсть ея была отравлена.

Направляясь медленно по дорогѣ въ школу, чтобы сообщить Симону о той неудачѣ, которая его постигла, Маркъ вдругъ вспомнилъ, что онъ не заходилъ къ сестрамъ Миломъ, продавщицамъ канцелярскихъ принадлежностей на Короткой улицѣ. Хотя и не надѣясь добиться отъ нихъ правды, онъ все же рѣшилъ выполнить до конца взятую на себя миссію.

Сестры Миломъ, какъ ихъ звали, были собственно свояченицы. Ихъ мужья, родные братья, родились въ Мальбуа; старшій, Эдуардъ, унаслѣдовалъ отъ дяди небольшую лавчонку канцелярскихъ принадлежностей, гдѣ онъ и жилъ со своею женою, очень скромною и разсчетливою женщиною; младшій братъ его, Александръ, болѣе предпріимчиваго нрава, началъ сколачивать себѣ состояніе, занимаясь комиссіонерствомъ при разныхъ фабрикахъ. Смерть постигла ихъ совершенно внезапно: старшій упалъ въ погребъ и расшибся, а младшій умеръ шесть мѣсяцевъ спустя отъ воспаленія легкихъ, гдѣ-то далеко, на противоположномъ краю Франціи. Обѣ женщины остались вдовами; у одной былъ магазинъ, у другой — тысячъ двадцать франковъ, начало того богатства, о которомъ мечталъ ея мужъ. Жена старшаго брата, энергичная и ловкая женщина, уговорила свояченицу вложить капиталъ въ дѣло; увеличеніе оборотныхъ средствъ давало возможность расширить торговлю учебниками и учебными пособіями. У каждой было по сыну: у старшей Викторъ, а у младшей Себастіанъ; онѣ жили вмѣстѣ, въ тѣсной дружбѣ, несмотря на полное несходство характеровъ. Вдова Эдуарда посѣщала церковь, хотя и не была ревностной католичкой; какъ ловкая коммерсантка, она хотѣла заручиться покупателями и разсчитала, что ей выгоднѣе примкнуть къ церковной партіи. Вдова младшаго брата, напротивъ, находясь подъ вліяніемъ мужа, давно забросила всякія религіозныя обрядности; нога ея не бывала въ церкви. Она, въ свою очередь, привлекала покупателей свободомыслящихъ, что только способствовало процвѣтанію торговли. Дѣла ихъ шли отлично; лавка помѣщалась какъ разъ между церковной и свѣтской школами и снабжала ту и другую учебниками, картинами, не говоря уже о тетрадяхъ, перьяхъ и карандашахъ. Онѣ постоянно объясняли своимъ покупателямъ, что каждая изъ нихъ придерживается своего образа мыслей, и имъ удавалось такимъ образомъ удовлетворять обѣ партіи; для того, чтобы еще болѣе подчеркнуть свои воззрѣнія, вдова старшаго брата помѣстила сына Виктора въ школу братьевъ, а другая отдала своего Себастіана въ свѣтскую школу, гдѣ преподавателемъ былъ еврей Симонъ. Ассоціація этихъ двухъ женщинъ, ловко построенная на угожденіи вкусамъ публики, процвѣтала какъ нельзя лучше, и ихъ магазинъ постоянно былъ набитъ покупателями.