Истина

— Ахъ, какъ вы наивны! Вы не знаете, что это за люди… Развѣ вы не слышали, что они распускаютъ слухъ, будто самъ Симонъ погубилъ своего племянника?

Маркъ возмутился. Феру слишкомъ увлекался своею ненавистью къ клерикаламъ.

— Вы съ ума сошли! Никто не подозрѣваетъ, да и не осмѣлился бы подозрѣвать Симона. Всѣ признаютъ въ немъ честнаго и порядочнаго человѣка. Самъ кюрэ Кандьё только что мнѣ говорилъ, что имѣетъ доказательства его отеческаго отношенія къ бѣдному ребенку.

Судорожный смѣхъ потрясалъ худое, костлявое тѣло Феру, и волосы еще болѣе встали дыбомъ надъ его некрасивымъ лицомъ, напоминавшимъ лошадиную морду.

— Ну, и чудакъ же вы! Не воображаете ли вы, что они станутъ церемониться съ какимъ-то жалкимъ евреемъ? Развѣ жидъ заслуживаетъ снисхожденія? Вашъ Кандьё и вся его братія распустятъ такіе слухи, какіе имъ выгодно, и если имъ надо, чтобы паршивый жидъ былъ виноватъ во всемъ, онъ и будетъ уличенъ въ преступленіи, а вмѣстѣ съ нимъ будемъ оплеваны и всѣ мы, безпризорные, жалкіе люди, которыхъ они постоянно обвиняютъ въ томъ, что мы портимъ французскую молодежь.

Когда Маркъ, возмущенный до глубины души, пытался его оспаривать, Феру продолжалъ съ возрастающимъ негодованіемъ:

— Вѣдь вы прекрасно знаете, какъ мнѣ живется въ Морё. Я околѣваю съ голода, я всѣми презираемъ, я хуже всякаго послѣдняго каменщика, который разбиваетъ камни на большой дорогѣ. Аббатъ Коньясъ, отправляясь въ церковь, чтобы служить обѣдню, готовъ плюнуть мнѣ въ лицо, если я повстрѣчаюсь на его пути. Если я нуждаюсь въ хлѣбѣ насущномъ, то только потому, что отказываюсь звонить въ колокола и пѣть на клиросѣ… Вы знаете аббата Коньяса: вы сами только тогда побороли его, когда сошлись съ мэромъ, и онъ заступился за васъ. Тѣмъ не менѣе между вами происходятъ постоянныя стычки, и онъ бы охотно проглотилъ васъ, еслибы это отъ него зависѣло. Учитель — вѣдь это презрѣнное животное; онъ долженъ преклоняться передъ всѣми; у него нѣтъ никакихъ правъ; крестьяне чуждаются его, а кюрэ охотно сожгли бы всѣхъ учителей для того, чтобы по всей странѣ проповѣдывать одинъ только катехизисъ!

Онъ съ горечью перечислялъ всѣ лишенія и страданія несчастныхъ мучениковъ начальнаго образованія народа, какъ онъ ихъ называлъ. Самъ онъ былъ сыномъ пастуха, отлично кончилъ сельское училище и поступилъ въ нормальную школу, откуда вышелъ съ прекрасными отмѣтками; между тѣмъ онъ постоянно нуждался въ деньгахъ, потому что имѣлъ глупость жениться на дочери шапочника, такой же бѣдной, какъ и онъ самъ, послѣ того, какъ она отъ него забеременѣла, когда онъ еще былъ помощникомъ учителя въ Мальбуа. Развѣ самъ Маркъ, хотя жена его имѣла богатую бабушку, которая постоянно дѣлала ей подарки, — развѣ онъ самъ не путался тоже въ долгахъ и не велъ постоянной борьбы съ кюрэ, чтобы хоть сколько-нибудь отстоять свое достоинство и независимость? Къ счастью, онъ имѣлъ союзницу въ лицѣ учительницы школы для дѣвочекъ, мадемуазель Мазелинъ, умной и стойкой дѣвицы, которая помогла ему заслужить симпатіи членовъ муниципальнаго совѣта и постепенно переманить ихъ на свою сторону.

Такой примѣръ былъ, пожалуй, единственнымъ во всемъ департаментѣ, и этому содѣйствовало особенно благопріятное стеченіе обстоятельствъ. А то, что происходило въ Мальбуа, дополняло картину. Мадемуазель Рузеръ была всецѣло предана духовной власти, сокращая часъ преподаванія, чтобы вести дѣтей въ церковь, и настолько удачно подражая святымъ сестрамъ, что онѣ не сочли нужнымъ устраивать здѣсь церковное училище для дѣвочекъ! А бѣдный Симонъ! Онъ, конечно, былъ честнымъ человѣкомъ, но постоянно опасался, чтобы его не оскорбили, какъ еврея, и потому преклонялся передъ всѣми, позволялъ племяннику посѣщать конгрегаціонную школу и заискивалъ передъ клерикалами, которые отравляютъ всю страну.

— Жалкій жидъ! — докончилъ свою рѣчь Феру. — Онъ и останется вѣчно презрѣннымъ жидомъ! Учитель и жидъ! Это верхъ несчастья! Вы увидите, сами увидите!

Онъ исчезъ въ толпѣ, размахивая руками; вся его жалкая, нескладная фигура выражала душившее его негодованіе.

Маркъ остался на краю тротуара и пожималъ плечами; онъ считалъ его полусумасшедшимъ, а картину, нарисованную имъ, сильно преувеличенною. Стоило ли спорить съ этимъ несчастнымъ человѣкомъ, который скоро потеряетъ разсудокъ отъ постоянныхъ неудачъ? Онъ направился къ площади Капуциновъ, взволнованный тѣмъ, что ему пришлось слышать, и въ его душу невольно закралось какое-то смутное предчувствіе бѣды.

Было четверть перваго, когда Маркъ вошелъ въ маленькій домикъ на углу площади Капуциновъ. Обѣ вдовы и Женевьева ждали его уже четверть часа въ столовой передъ накрытымъ столомъ. Его вторичное запозданіе въ это утро очень разсердило госпожу Дюпаркъ. Она съ досадой расправила салфетку, и каждое ея движеніе выдавало досаду за такое неуваженіе къ установленнымъ привычкамъ.

— Простите, — сказалъ молодой человѣкъ, — что я заставилъ васъ ждать, но меня задержали прокуроръ и судья, а на площади была такая толпа народа, что я насилу протолкался.

Несмотря на свою досаду, старуха невольно воскликнула:

— Надѣюсь, что вы не запутаетесь въ эту отвратительную исторію!

— Не имѣю ни малѣйшаго желанія, — отвѣтилъ молодой человѣкъ, — если, впрочемъ, меня къ тому не принудитъ чувство долга.

Пелажи въ это время подала яичницу и ломтики жареной баранины съ протертымъ картофелемъ. Маркъ началъ передавать подробности того, что ему пришлось видѣть и слышать. Жевевьева слушала, содрогаясь отъ ужаса и жалости, а мать ея, госпожа Бертеро, съ трудомъ сдерживала слезы, искоса взглядывая на госпожу Дюпаркъ, какъ бы справляясь, насколько она можетъ проявлять свое сочувствіе. Но старуха впала въ молчаливое недовольство противъ всего, что нарушало обычное теченіе жизни. Она спокойно продолжала заниматься ѣдой и, наконецъ, проговорила:

— Я отлично помню, когда я была молода, разсказывали также о таинственномъ исчезновеніи ребенка. Его тѣло нашли подъ воротами церкви св. Максанса, разрѣзаннымъ на четыре части; сердце было вынуто… Тогда во всемъ обвинили евреевъ, которымъ понадобилось это сердце, чтобы окропить хлѣбъ, который они пекутъ на Пасху.

Маркъ смотрѣлъ на нее, разинувъ ротъ.

— Я надѣюсь, что вы говорите не серьезно; не можете же вы вѣрить подобнымъ нелѣпымъ баснямъ?

Она посмотрѣла на него своими свѣтлыми и холодными глазами и сказала, не давая прямого отвѣта:

— Я просто вспомнила. Я никого не осуждаю, разумѣется.

Пелажи, принесшая дессертъ, вмѣшалась, по обыкновенію, въ разговоръ на правахъ старой прислуги:

— Барыня хорошо дѣлаетъ, что никого не обвиняетъ; пусть бы и другіе такъ поступали… Весь кварталъ теперь въ волненіи по случаю ужаснаго преступленія. Вы не можете себѣ представить, какіе ходятъ слухи… одинъ рабочій кричалъ, что надо сжечь школу св. братьевъ!

Ея слова раздались среди гробового молчанія. Маркъ сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе, какъ бы собираясь ей возразить, но потомъ раздумалъ, предпочитая оставить при себѣ свои размышленія.

Пелажи сказала:

— Позвольте мнѣ, барыня, идти сегодня на раздачу наградъ. Хотя я увѣрена, что мой племянникъ Полидоръ не получитъ награды, но мнѣ будетъ пріятно присутствовать при церемоніи!.. Наши добрые братья! Для нихъ это торжество будетъ очень печальнымъ: они лишились одного изъ своихъ лучшихъ учениковъ.

Госпожа Дюпаркъ дала свое согласіе, кивнувъ головою, и всѣ заговорили о постороннихъ предметахъ, такъ что завтракъ закончился при лучшемъ настроеніи. Луиза всѣхъ смѣшила своими выходками; она съ удивленіемъ поглядывала на разстроенныя лица матери и отца, которыхъ она привыкла видѣть такими веселыми и спокойными. Наступила мирная бесѣда, которая сгладила семейное несогласіе.

Вскорѣ должна была начаться раздача наградъ въ школѣ братьевъ. Никогда еще на эту церемонію не собиралось такое множество народа. Причиной тому было то обстоятельство, что раздачей наградъ завѣдывалъ отецъ Филибенъ, одинъ изъ главныхъ преподавателей Вальмарійской коллегіи, и его присутствіе придавало торжеству особенный блескъ. Кромѣ него, сюда явился и самъ ректоръ этой коллегіи, отецъ Крабо, іезуитъ, знаменитый своими великосвѣтскими связями и тѣмъ вліяніемъ, которое ему приписывали, на различныя событія современной жизни; онъ желалъ всенародно выразить братьямъ свое особенное благоволеніе. Здѣсь находился тоже депутатъ крайней реакціонерной партіи, графъ Гекторъ де-Сангльбефъ, владѣлецъ замка де-ла-Дезирадъ, великолѣпнаго помѣстья, которое ему принесла въ приданое, вмѣстѣ съ милліоннымъ капиталомъ, его жена, дочь знаменитаго еврейскаго банкира, барона Натана. Но что особенно волновало всѣ умы и собрало на площади Капуциновъ, обыкновенно пустынной и спокойной, цѣлую толпу лихорадочно настроеннаго народа, такъ это было, конечно, недавнее убійство несчастнаго мальчика, воспитанника школы братьевъ. Онъ, казалось, занималъ первенствующее мѣсто среди настоящаго блестящаго собранія; его имя повторялось на обширномъ дворѣ, гдѣ возвышалась эстрада, окруженная нѣсколькими рядами стульевъ; на этой эстрадѣ отецъ Филибенъ говорилъ рѣчь, въ которой восхвалялъ самую школу и ея директора, уважаемаго брата Фульгентія, и его трехъ помощниковъ, братьевъ Исидора, Лазаря и Горгія.

Призракъ несчастнаго ребенка сталъ еще болѣе волновать умы присутствующихъ, когда братъ Горгій всталъ, чтобы прочитать списокъ дѣтей, удостоенныхъ наградъ; это былъ худощавый и некрасивый монахъ съ низкимъ лбомъ и суровымъ выраженіемъ лица, шерстистыми волосами и длиннымъ носомъ, на подобіе клюва хищной птицы, выдававшимся надъ широкими скулами и толстыми губами, сквозь которыя виднѣлись волчьи зубы. Зефиренъ былъ самый лучшій ученикъ его класса, и ему были присуждены всѣ награды; имя его повторялось безпрестанно, и братъ Горгій, одѣтый въ черную рясу съ бѣлымъ воротникомъ, выговаривалъ его такимъ зловѣщимъ и мрачнымъ голосомъ, что всякій разъ всѣ присутствующіе невольно вздрагивали. При каждомъ его упоминаніи несчастный малютка, казалось, являлся передъ лицомъ собравшихся людей, чтобы получить вѣнокъ или книгу съ золотымъ обрѣзомъ. Вѣнки и книги образовали, наконецъ, цѣлую кипу на столѣ, и жалко было смотрѣть на всѣ эти награды, которыя лежали безъ употребленія, предназначенныя этому примѣрному ученику, покончившему столь трагически свое существованіе, и несчастное, искалѣченное тѣло котораго лежало неподалеку отсюда, въ домѣ сосѣдней школы. Волненіе достигло, наконецъ, такой силы, что многіе разразились рыданіями, между тѣмъ какъ братъ Горгій все повторялъ его имя, перекосивъ ротъ, причемъ онъ открывалъ часть своихъ бѣлыхъ зубовъ, и это придавало его лицу еще болѣе жестокое и циничное выраженіе.

Торжество окончилось среди напряженной тишины. Несмотря на поддержку, которая была оказана братьямъ, всѣми овладѣло чувство тревоги, точно издали приближалась какая-то грозная опасность. Это чувство еще обострилось при выходѣ, когда собравшіеся на площади рабочіе и крестьяне стали громко роптать и сдержанными криками выражать свое неудовольствіе. Тѣ ужасные слухи, которые передавала Пелажи, уже проникли въ толпу, и она содрогнулась отъ злодѣйскаго преступленія. Припомнили какую-то грязную исторію про одного изъ братьевъ, котораго начальство куда-то припрятало, чтобы избавить его отъ уголовнаго суда. Съ тѣхъ поръ о школѣ братьевъ стали ходить разные темные слухи; говорили, что тамъ совершаются чудовищныя безобразія, но что дѣти такъ напуганы, что отъ нихъ ничего нельзя добиться. Конечно, всѣ эти отвратительные разсказы еще болѣе разрослись, переходя изъ устъ въ уста. Люди, собравшіеся на площади, выражали свое негодованіе по поводу поруганія и убійства одного изъ учениковъ школы братьевъ, и многіе начинали прямо высказывать свои подозрѣнія, угрожая местью; неужели и теперь они скроютъ виновнаго? А когда появилась процессія, показались черныя рясы всякихъ аббатовъ и кюрэ, толпа еще болѣе рѣзко выражала свое негодованіе; многіе потрясали въ воздухѣ кулаками, свистали и кричали, такъ что отецъ Крабо и Филибенъ поблѣднѣли отъ страха, а братъ Фульгентій старательно замыкалъ засовъ дверей школы.

Маркъ съ любопытствомъ наблюдалъ всю эту сцену изъ окна маленькаго домика госпожи Дюпаркъ; онъ даже вышелъ на порогъ выходной двери, настолько его заинтересовало то, что происходило на площади; онъ хотѣлъ не только видѣть, но и слышать. Какой вздоръ ему наболталъ Феру, предполагая, что всю вину свалятъ на евреевъ, что преподаватель свѣтской школы явится козломъ отпущенія всей клерикальной партіи! Напротивъ, обстоятельства слагались далеко не благопріятно для добрыхъ братьевъ.

Раздраженіе толпы, крики о мщеніи доказывали, что дѣло могло принять очень опасный оборотъ; могли обвинить не только единичное лицо, но цѣлое учрежденіе, пошатнуть вліяніе клерикаловъ на массы. Маркъ не могъ пока составить себѣ яснаго представленія о случившемся; онъ находилъ нечестнымъ обвинять кого бы то ни было на основаніи недоказаннаго подозрѣнія. Поведеніе отца Филибена и брата Фульгентія казалось ему вполнѣ корректнымъ; они держались спокойно и не проявили ни малѣйшаго волненія или смущенія. Онъ старался быть справедливымъ и безпристрастнымъ, опасаясь, чтобы нерасположеніе къ духовнымъ лицамъ не увлекло его къ неосновательнымъ выводамъ. Онъ выжидалъ, пока не обнаружатся такіе факты, которые могли бы пролить свѣтъ на всю эту ужасную драму.

Въ это время къ дому подошла Пелажи въ праздничной одеждѣ; она вела за руку своего племянника Полидора Сукэ, мальчишку лѣтъ одиннадцати, который прижималъ къ груди великолѣпную книгу съ золотымъ обрѣзомъ.

— Ему выдали награду за хорошее поведеніе! — воскликнула Пелажи, обращаясь къ Марку. — Это еще похвальнѣе, чѣмъ награда за чтеніе и письмо, — не правда ли, сударь?

Дѣло въ томъ, что Полидоръ, смирный и лукавый ребенокъ, удивлялъ самихъ братьевъ своею необыкновенною лѣнью. Это былъ толстый и блѣдный ребенокъ съ безцвѣтными волосами и длиннымъ, глуповатымъ лицомъ. Сынъ пьяницы, онъ давно лишился матери и жилъ впроголодь; отецъ его занимался битьемъ щебня на большой дорогѣ. Мальчикъ ненавидѣлъ трудъ, въ особенности его пугала перспектива, въ свою очередь, разбивать камни; поэтому онъ подчинялся во всемъ желаніямъ тетки, которая мечтала сдѣлать изъ него монаха; а пока онъ прибѣгалъ къ ней на кухню, чтобы заполучить лакомый кусочекъ.

Пелагея, несмотря на свое радостное настроеніе, съ безпокойствомъ оглядывалась на шумящую толпу и проговорила съ выраженіемъ презрѣнія и ненависти:

— Слышите, сударь, слышите, какъ ведутъ себя эти негодяи! Бѣдные братья, такіе заботливые и любящіе! Они заботятся о дѣтяхъ, какъ отцы родные! Вотъ вчера, напримѣръ! Полидоръ, какъ вы знаете, живетъ по дорогѣ въ Жонвиль, въ лачужкѣ своего отца, за добрый километръ отсюда. Такъ вотъ братъ Горгій, опасаясь, чтобы съ ребенкомъ не приключилось по дорогѣ бѣды, проводилъ его до самой двери… Не такъ ли, Полидоръ?

— Да, — лаконически отвѣтилъ Полидоръ своимъ глухимъ голосомъ.

— И ихъ теперь оскорбляютъ, имъ угрожаютъ! — продолжала служанка. — Заботливый Горгій дѣлаетъ два километра взадъ и впередъ среди темной ночи, чтобы оберегать этого маленькаго человѣчка! право, такіе нападки отобьютъ охоту быть добрымъ и любящимъ!

Маркъ, разглядывая мальчика, былъ пораженъ его упорнымъ молчаніемъ, его притворнымъ, сонливымъ безучастіемъ; мальчикъ, однако, былъ себѣ на умѣ и нарочно разыгрывалъ изъ себя дурачка. Пропуская мимо ушей болтовню Пелажи, которой онъ никогда не придавалъ значенія, Маркъ вернулся въ маленькую гостиную, гдѣ Женевьева сидѣла за книгой, а обѣ старухи принялись, по обыкновенію, за свое вязанье для разныхъ благотворительныхъ предпріятій; онъ удивился, что его жена опустила книгу на колѣни и съ тревогой слѣдила за тѣмъ, что происходило на площади. Увидя мужа, она бросилась ему навстрѣчу и, прижавшись къ его груди, проговорила съ очаровательною нѣжностью испуганной птички:

— Что тамъ такое? Не затѣваютъ ли они драку?

Пока Маркъ успокаивалъ жену, старуха Дюпаркъ обратила на него строгій взглядъ и рѣшительно повторила требованіе, высказанное за завтракомъ:

— Маркъ, я надѣюсь, что вы не впутаетесь въ эту грязную исторію… Подозрѣвать, обвинять добрыхъ братьевъ — это ужасный грѣхъ, и Богъ, наконецъ, проявитъ свои гнѣвъ, накажетъ нечестивыхъ!

II

Маркъ не могъ спать эту ночь. Событія предыдущаго дня, ужасное таинственное преступленіе, не давали ему покоя; страшная тайна требовала разгадки. Пока Женевьева, его обожаемая жена, спокойно спала рядомъ съ нимъ, а маленькая дочка ровно дышала въ своей кроваткѣ, онъ перебиралъ въ умѣ всѣ мельчайшія подробности, стараясь проникнуть сквозь густой мракъ и добраться до истины.

Маркъ обладалъ трезвымъ и логическимъ умомъ. Онъ чувствовалъ потребность всегда и во всемъ основывать свое мышленіе на точныхъ данныхъ. Отсюда проистекала его безграничная любовь къ истинѣ. Онъ только тогда былъ счастливъ, когда усваивалъ что-либо вполнѣ, всѣмъ своимъ существомъ, и каждое новое понятіе должно было проникнуть въ самую глубь его сознанія и быть вполнѣ яснымъ и обоснованнымъ. Онъ не былъ великимъ ученымъ, но то, что онъ зналъ, онъ зналъ доподлинно; всякое знаніе было провѣрено опытомъ. Сомнѣваться въ чемъ-либо — значило для него страдать, и его страсть къ истинѣ равнялась лишь его стремленію обучать другихъ, способствовать тому, чтобы то, что онъ зналъ, проникло въ сердца и въ умы другихъ людей. Онъ обладалъ необыкновеннымъ даромъ преподаванія; методика его была безупречна, доказательства ясны и точны, такъ что всякій легко усваивалъ знанія и проникался тѣмъ, что слышалъ. Самый сухой предметъ въ его передачѣ пріобрѣталъ живой интересъ. Даже грамматика и ариѳметика захватывали вниманіе учениковъ, какъ будто онъ имъ читалъ интересный разсказъ.

Эту способность къ преподаванію онъ открылъ въ себѣ, когда пріѣхалъ, послѣ окончанія гимназіи, семнадцатилѣтнимъ юношей, въ Бомонъ, чтобы закончить курсъ рисовальщика-литографа при заведеніи Папонъ-Лароша. Ему поручили составить картинки для нагляднаго обученія, и онъ создалъ настоящія произведенія искусства въ смыслѣ точности и ясности, и этотъ успѣхъ указалъ ему, что его призваніе — обучать и просвѣщать дѣтишекъ. У Папонъ-Лароша онъ познакомился съ Сальваномъ, директоромъ нормальной школы, и тотъ пораженъ былъ его способностью къ преподаванію; онъ уговорилъ Марка отдаться своему призванію и сдѣлаться начальнымъ учителемъ; съ тѣхъ поръ Маркъ вполнѣ проникся полезностью своей работы въ глухомъ деревенскомъ углу. Его стремленіемъ было пробудить дремлющіе дѣтскіе умы, и въ этомъ скромномъ занятіи онъ обрѣлъ свое счастье; оно еще болѣе пробудило въ немъ стремленіе къ истинѣ, пока оно не охватило, такъ сказать, всю его душу, вошло въ плоть и кровь и сдѣлалось необходимымъ условіемъ его существованія. Для него было пыткой всякое сомнѣніе, и онъ всѣми силами стремился къ его разъясненію, чтобы, въ свою очередь, сообщить другимъ свои выводы; если его мучилъ неразъясненный вопросъ, онъ страдалъ не только нравственно, но и физически.

Теперь понятно, почему онъ не спалъ въ эту ночь и лежалъ съ открытыми глазами. Онъ страдалъ оттого, что не зналъ, не понималъ, сбивался въ выясненіи фактовъ, сопровождавшихъ странное, таинственное убійство. Онъ видѣлъ передъ собою не только омерзительное преступленіе, но и предугадывалъ страшную, мрачную пропасть, полную смутныхъ и зловѣщихъ угрозъ. Неужели ему долго придется такъ страдать, проникая взоромъ въ неясные призраки, которые сгущались по мѣрѣ того, какъ онъ стремился ихъ освѣтить? Сомнѣнія и мрачныя предчувствія овладѣли имъ до такой степени, что онъ съ нетерпѣніемъ ждалъ конца этой ночи, для того, чтобы днемъ снова приняться за разслѣдованія. Жена его улыбалась во снѣ: вѣроятно, ей снились хорошія, радостныя видѣнія; въ то же время Маркъ вспомнилъ суровое лицо госпожи Дюпаркъ и ея строгое требованіе, чтобы онъ не мѣшался въ эту грязную исторію. Ему представилась неизбѣжность серьезнаго столкновенія съ семьей жены, и это сознаніе еще увеличивало его мучительныя сомнѣнія. До сихъ поръ между ними не возникало серьезнаго недоразумѣнія; онъ взялъ дѣвушку изъ этой семьи ханжей, сдѣлалъ ее подругою своей жизни. Онъ не сопутствовалъ ей, когда она ходила въ церковь, какъ это дѣлалъ покойный Бертеро, но и не мѣшалъ ей, не говорилъ съ нею о религіозныхъ вопросахъ, избѣгая всякихъ столкновеній съ обѣими старухами. Со времени своего замужества его жена уже не была такой рьяной католичкой, и потому не было особенныхъ поводовъ къ недоразумѣніямъ. Иногда онъ замѣчалъ въ ней проявленіе тѣхъ идей, въ которыхъ она была воспитана, и которыя не согласовались съ его воззрѣніями; ея суевѣрія и узкое ханжество лишь изрѣдка тревожили спокойствіе ихъ существованія; любовь превозмогала такое несходство понятій, и они снова соединялись послѣ того, какъ мимолетное разногласіе нарушало счастливое теченіе ихъ жизни. У нея явилось было желаніе занять мѣсто учительницы, на что она имѣла право благодаря отличному свидѣтельству объ окончаніи курса въ школѣ сестеръ Визитаціи; но въ Жонвилѣ учительница женской школы, мадемуазель Мазелинъ, не нуждалась въ помощницѣ, и потому Женевьева, не желая разставаться съ мужемъ, не могла привести въ исполненіе своего желанія; ее поглотили заботы по хозяйству, а затѣмъ у нея родилась дочь, и она отложила свое намѣреніе до болѣе благопріятнаго времени. Ихъ жизнь казалась вполнѣ счастливой, и не предвидѣлось ничего, что могло бы омрачить ихъ семейное благополучіе. Если у Сальвана, друга Бертеро, и были вначалѣ нѣкоторыя опасенія, хорошо ли онъ поступилъ, устроивъ бракъ дочери дорогого усопшаго и внучки столь нетерпимой ханжи, какою была госпожа Дюпаркъ, съ молодымъ человѣкомъ совсѣмъ иныхъ воззрѣній, то всѣ его страхи вскорѣ исчезли, когда онъ увидѣлъ ихъ счастливую семейную жизнь, которая продолжалась вотъ уже три года.

И только въ эту ночь, которую Маркъ провелъ безъ сна, рядомъ съ покойно почивавшей подругой, въ немъ впервые зародилось смутное безпокойство; передъ нимъ вставалъ вопросъ совѣсти, и онъ предвидѣлъ, что ему не избѣгнуть столкновенія со старыми дамами, и что его стремленіе разъяснить истину создастъ серьезныя осложненія въ его семейной жизни.

Подъ утро Маркъ заснулъ, однако, крѣпкимъ, здоровымъ сномъ и, проснувшись, удивился, какъ это онъ могъ предаваться мрачнымъ сомнѣніямъ; вокругъ сіяло солнце, и настроеніе у него было самое радостное. Онъ объяснилъ свое вчерашнее удрученное состояніе тѣмъ, что слишкомъ поддался впечатлѣнію страшнаго убійства. Женевьева первая заговорила съ нимъ объ этомъ, выказывая свое участіе къ Симону.

— Бѣдный, онъ долженъ быть ужасно удрученъ. Ты не долженъ покидать его въ горѣ; сходи къ нему и предоставь себя въ его полное распоряженіе.

Маркъ обнялъ ее и поцѣловалъ, радуясь, что она такая добрая и справедливая.

— А что скажетъ на это бабушка? Она разсердится, и намъ плохо придется.

Женевьева улыбнулась и пожала плечами.

— О, бабушка, — она готова поссориться съ ангеломъ небеснымъ. Если сдѣлаешь половину того, что она требуетъ, то и этого достаточно.

Они оба посмѣялись вмѣстѣ и принялись играть съ Луизой, которая только что проснулась и потягивалась въ своей постелькѣ; они провели такимъ образомъ нѣсколько безконечно счастливыхъ минутъ.

Маркъ рѣшилъ уйти послѣ кофе и предложить свою помощь для разслѣдованія таинственнаго убійства. Онъ раздумывалъ о немъ, пока одѣвался, и пытался какъ можно трезвѣе взглянуть на дѣло. Онъ хорошо зналъ условія жизни въ Мальбуа; городъ былъ какъ бы раздѣленъ на два враждебныхъ лагеря: съ одной стороны — мелкіе буржуа, торговцы, съ другой — около восьмисотъ рабочихъ, которые занимались въ мастерскихъ крупныхъ предпринимателей; муниципальный совѣтъ тоже являлся ареной борьбы партій: половина была настроена въ пользу клерикаловъ и отличалась реакціонернымъ образомъ мыслей, а другая половина была республиканская и исповѣдывала болѣе широкіе принципы. Мэръ Даррасъ, подрядчикъ-строитель, былъ республиканецъ и открыто выражалъ свои антиклерикальныя убѣжденія. Конкуррентомъ его на выборахъ явился Филисъ, бывшій фабрикантъ брезентовъ, который ликвидировалъ дѣла, заработавъ значительный капиталъ, дававшій ему тысячъ двѣнадцать въ годъ доходу. Дарраса, дѣятельнаго, богатаго и энергичнаго, имѣвшаго въ своемъ распоряженіи болѣе ста рабочихъ, выбрали лишь большинствомъ двухъ голосовъ, поэтому онъ долженъ былъ дѣйствовать очень осторожно, чувствуя, что его положеніе весьма непрочно. Достаточно было самаго незначительнаго колебанія на выборахъ, и власть его могла перейти къ сопернику. Еслибы на его сторонѣ было болѣе обезпеченное большинство, онъ иначе работалъ бы на пользу свободы и истины, а не ограничился бы дипломатическимъ опортунизмомъ. Маркъ отлично зналъ, что дѣленіе Мальбуа на два лагеря принимало все болѣе зловѣщій характеръ вслѣдствіе постояннаго усиленія клерикальной партіи, которая грозила покорить подъ свое вліяніе всю страну. Въ продолженіе десяти лѣтъ, съ тѣхъ поръ, какъ община капуциновъ утвердилась въ старомъ монастырѣ, уступивъ часть зданія подъ школу христіанскихъ братьевъ, она съ возрастающею смѣлостью пропагандировала поклоненіе св. Антонію Падуанскому и получала значительныя прибыли. Въ то время, какъ школа братьевъ все болѣе и болѣе привлекала къ себѣ учениковъ, въ сосѣдней часовнѣ съ утра до вечера стояли вереницы людей, которые за соотвѣтственную плату обращались съ молитвами къ св. Антонію Падуанскому. Святой возсѣдалъ на позолоченномъ тронѣ, окруженный ярко горѣвшими свѣчами; потерялась ли какая-нибудь вещь, надо ли было держать экзаменъ или избѣгнуть воинской повинности, избавиться отъ вѣрнаго банкротства, исцѣлиться отъ болѣзни, — словомъ, всякія самыя разнообразныя просьбы оплачивались соотвѣтствующимъ количествомъ франковъ. Распускаемые слухи объ удачахъ подобныхъ прошеній еще больше возбуждали народъ, и деньги такъ и приливали обильной волной. Напрасно аббатъ Кандье, приходскій священникъ церкви св. Мартина, въ своихъ проповѣдяхъ возставалъ противъ низменныхъ суевѣрій и указывалъ на опасность подобныхъ увлеченій: его не слушали. Какъ человѣкъ болѣе просвѣщенной вѣры, онъ возмущался тѣми пріемами, къ какимъ прибѣгали капуцины. Во-первыхъ, его приходъ совершенно обнищалъ, потому что всѣ деньги уходили на пожертвованія въ капуцинскую часовню. Во-вторыхъ, его, не признававшаго верховенства Рима, огорчала очевидная невозможность въ скоромъ будущемъ утвердить отдѣльную церковь для Франціи, независимую и просвѣщенную, которая болѣе соотвѣтствовала бы передовому движенію страны. Поэтому онъ воевалъ съ торгашами, которыхъ когда-то изгналъ изъ храма Христосъ; говорили, что епископъ Бомона, преосвященный Бержеро, держался такого же образа мыслей, что нисколько не мѣшало капуцинамъ пользоваться неограниченнымъ успѣхомъ и понемногу покорять весь Мальбуа и превращать его въ послушное орудіе своихъ хитроумныхъ выдумокъ.

Маркъ зналъ, что въ то время, какъ епископъ Верлгеро поддерживалъ аббата Кандьё, капуцины и братья имѣли серьезнаго союзника въ отцѣ Крабо, знаменитомъ ректорѣ Вальпарійской коллегіи. Желая доказать свое уваженіе къ школѣ братьевъ, одинъ изъ преподавателей коллегіи, аббатъ Филибенъ, пріѣхалъ въ Мальбуа, чтобы присутствовать при раздачѣ наградъ и тѣмъ засвидѣтельствовать о своемъ высокомъ покровительствѣ. Злые языки говорили, что въ этомъ дѣлѣ не обошлось безъ вліянія іезуитовъ. Тѣмъ труднѣе было положеніе учителя Симона, еврея, который очутился въ самомъ центрѣ разгорѣвшейся вражды, когда клерикалы употребляли всѣ усилія, чтобы добиться полнаго торжества, отлично понимая, что побѣда останется за тѣмъ, кто проявитъ наивысшее нахальство. Среди всеобщаго напряженнаго настроенія достаточно было одной искры, чтобы взволновать всѣ умы. До сихъ поръ свѣтская школа не потеряла еще ни одного ученика; она съ успѣхомъ боролась и численностью, и успѣхами обученія со школою братской конгрегаціи; такимъ относительнымъ успѣхомъ школа, конечно, была обязана осторожной выдержкѣ Симона, который отличался полною терпимостью и, кромѣ того, пользовался открытой поддержкой мэра Дарраса и тайнымъ покровительствомъ аббата Кандье. Но именно на этой почвѣ соревнованія обѣихъ школъ и должна была произойти окончательная битва; рано или поздно надо было ожидать рѣшительнаго натиска, потому что обѣ школы не могли существовать бокъ-о-бокъ; одна неминуемо должна была уничтожить другую. Для церкви Франціи вопросъ преподаванія являлся главнымъ средствомъ порабощенія массъ.

Утромъ во время кофе, сидя въ маленькой, мрачной столовой, въ обществѣ обѣихъ старыхъ дамъ, Маркъ, озабоченный своими мыслями, невольно пришелъ въ очень подавленное настроеніе духа. Госдожа Дюпаркъ разсказывала вполнѣ серьезно, что если Полидоръ получилъ награду, то благодаря заботливой ревности Пелажи, которая пожертвовала франкъ, прося заступничества св. Антонія Падуанскаго. Госпожа Бертеро кивкомъ головы подтвердила такое предположеніе; Женевьева не осмѣлилась даже улыбнуться и, повидимскму, заинтересовалась разсказами о необыкновенныхъ событіяхъ. Бабушка все болѣе и болѣе увлекалась, передавая о внезапныхъ обогащеніяхъ, о спасенныхъ жизняхъ, благодаря взносу въ два-три франка въ общину капуциновъ. Становилось понятнымъ, почему туда притекали цѣлыя золотыя рѣки, составившіяся изъ послѣднихъ грошей неимущаго и непросвѣщеннаго населенія.

Въ эту минуту подали номеръ «Маленькаго Бомонца», отпечатанный за ночь, и Маркъ обрадовался, прочитавъ длинную статью о преступленіи въ Мальбуа, написанную въ благопріятномъ для Симона тонѣ. Говорилось, что всѣми любимый учитель Симонъ получилъ отовсюду изъявленія самой глубокой симпатіи въ виду постигшаго его горя. Очевидно, эту статью написалъ наканунѣ какой-нибудь корреснондентъ, послѣ раздачи наградъ, видя, въ какую сторону склонялось общественное мнѣніе. Ни для кого не было тайной враждебное настроеніе жителей, направленное противъ братьевъ; всѣ знали, какіе слухи распространялись о прежнихъ таинственныхъ преступленіяхъ, и что эти слухи въ данномъ случаѣ могли оказать очень неблагопріятное вліяніе на исходъ дѣла и вызвать даже серьезный скандалъ, пагубный для реакціонерной католической партіи.

Поэтому Марка очень поразило сіяющее и злорадное лицо Пелажи, которая пришла убирать со стола. Онъ нарочно вызвалъ ее на разговоръ.

— Да, сударь, могу сообщить хорошія новости. Сегодня утромъ, покупая провизію, я узнала много интереснаго. Впрочемъ, я не сомнѣвалась, что всѣ эти негодяи, поднявшіе вчера такой шумъ окажутся безсовѣстными лгунами.

И Пелажи принялась передавать всѣ сплетни, которыя она собрала по лавкамъ и на улицѣ, переходя отъ двери къ двери. Подавляющее вліяніе ужаснаго преступленія не могло не вызвать броженія умовъ, находившихся все время въ состояніи крайняго напряженія. Казалось, что за эту ночь выросли густые, чудовищные всходы людской злобы. Сперва слышались только неясныя предположенія, кѣмъ-то высказанныя догадки, чуть замѣтныя нареканія. Затѣмъ съ необыкновенною быстротою догадки и предположенія обратились въ дѣйствительные факты; подыскивались всевозможныя совпаденія, такъ что неясныя указанія превращались въ непоколебимыя доказательства. Особенно замѣчательно было то, что всѣ предположенія клонились въ пользу братьевъ, что все глухое броженіе было направлено противъ Симона; съ часу на часъ крѣпла таинственная злоба и сѣяла смуту въ умахъ.

— Знаете, сударь, всѣмъ извѣстно, что учитель не любилъ своего племянника. Онъ обращался съ нимъ очень дурно; есть люди, которые видѣли это и докажутъ… Ему было ужасно досадно, что мальчикъ не посѣщалъ его школы. Когда ребенокъ въ первый разъ причастился, учитель проклиналъ его и грозилъ ему кулакомъ… Не правда ли, довольно странно, что этого чуднаго мальчика убили такъ скоро послѣ конфирмаціи, когда въ немъ еще была благодать?

Маркъ съ удивленіемъ слушалъ служанку, и сердце его сжималось.

— Что вы этимъ хотите сказать? Развѣ кто-нибудь подозрѣваетъ Симона въ убійствѣ?

— Есть люди, которые, не стѣсняясь, говорятъ объ этомъ. Какъ хотите, а довольно странно, что человѣкъ ѣдетъ зачѣмъ-то въ Бомонъ, опаздываетъ на поѣздъ и потомъ отправляется домой пѣшкомъ. Онъ увѣряетъ, что вернулся безъ двадцати минутъ двѣнадцать; но вѣдь никто его не видѣлъ, — онъ могъ вернуться и по желѣзной дорогѣ, часомъ раньше, какъ разъ въ то время, когда было совершено преступленіе. Ему стоило только потушить свѣчу и раскрыть окно настежь, чтобы дать возможность предположить, что въ окно вскочилъ какой-нибудь ночной бродяга… Мадемуазель Рузеръ, учительница, говоритъ, что она ясно слышала шаги въ школѣ, стоны, крики и хлопанье дверями.

— Какъ, мадемуазель Рузеръ? — воскликнулъ Маркъ. — Но вчера, на предварительномъ допросѣ, она не говорила ничего подобнаго! Я самъ былъ при этомъ.

— Простите, сударь, но сейчасъ въ лавкѣ у мясника мадемуазель Рузеръ разсказывала объ этомъ всякому встрѣчному, и я слышала собственными ушами.

Молодой человѣкъ, смущенный, не противорѣчилъ.

— Младшій учитель, господинъ Миньо, тоже высказывалъ свое удивленіе по поводу крѣпкаго сна старшаго учителя какъ разъ въ это утро; и, правда, каждому покажется страннымъ, что человѣка приходится будить именно въ то утро, когда у него въ домѣ совершено преступленіе. Кромѣ того, онъ не выказалъ никакого горя, а только смотрѣлъ на тѣло убитаго и дрожалъ, какъ осиновый листъ.

Маркъ опять было хотѣлъ остановить ее, но Пелажи продолжала съ настойчивымъ злобнымъ упрямствомъ:

— Впрочемъ, какія тутъ могутъ быть сомнѣнія, когда во рту ребенка нашли прописи, которыя употребляются въ его школѣ. Не правда ли, только учитель могъ имѣть у себя въ карманѣ листъ такихъ прописей? Говорятъ, что на листѣ его подпись. У зеленщицы одна дама утверждала, что слѣдственный судья нашелъ у него въ шкафу цѣлую кучу такихъ прописей.

На этотъ разъ Маркъ вступился и объяснилъ, что Симонъ клялся, что у него нѣтъ такихъ прописей въ школѣ, а надпись на листѣ нельзя было разобрать; такія прописи могли быть въ ходу во всякой школѣ. Но Пелажи продолжала настаивать, что сегодня во время обыска были найдены улики, которыя не оставляли сомнѣній. Маркъ ощутилъ страшную тревогу и пересталъ возражать служанкѣ, сознавая, что его слова совершенно безполезны, да къ тому же онъ утратилъ ясность сужденія.

— Видите ли, сударь, когда дѣло касается жида, надо быть готовымъ ко всему. Въ молочной мнѣ только что сказали: у этихъ людей нѣтъ ни семьи, ни отечества; они готовы продать душу дьяволу, и потому и крадутъ, и убиваютъ ради удовольствія творить зло… Что бы вы ни говорили, а вамъ не разубѣдить людей въ томъ, что этому жиду понадобилась жизнь этого ребенка; ему надо было услужить дьяволу, и онъ нарочно ожидалъ причащенія мальчика, чтобы потомъ осквернить и убить этого чистаго и освященнаго благодатью ребенка.

Это было настоящее обвиненіе въ ритуальномъ убійствѣ; оно явилось у толпы вслѣдствіе вѣковой ненависти къ жидамъ, и достаточно было малѣйшаго повода, чтобы оживить эту ненависть и кинуть въ лицо евреямъ обвиненіе въ отравленіи источниковъ и убійствѣ дѣтей.

Женевьева, видя волненіе Марка, два раза пыталась прервать изліянія Пелажи и вмѣстѣ съ нужемъ опровергнуть ея слова. Но она молчала, боясь прогнѣвить свою бабушку; она чувствовала, что старуха рада этимъ сплетнямъ и въ знакъ одобренія все время киваетъ головой. Госпожа Дюпаркъ, дѣйствительно, торжествовала и даже не находила нужнымъ выговаривать мужу внучки, считая что онъ и такъ побѣжденъ; она удовольствовалась тѣмъ, что, обращаясь къ госпожѣ Бертеро, все время молчавшей, проговорила:

— Это напоминаетъ мнѣ о томъ случаѣ, когда нашли мертваго ребенка подъ воротами С.-Максанской церкви; тогда чуть не осудили женщину, которая прислуживала евреямъ, настоящимъ виновникамъ преступленія. Кто же, кромѣ нихъ, и способенъ на такую гадость? Всякій, кто связывается съ ними, навлекаетъ на себя гнѣвъ Божій.

Маркъ предпочелъ не возражать ей и тотчасъ же вышелъ изъ комнаты. Онъ ощущалъ большое душевное смятеніе, и въ немъ невольно проснулось подозрѣніе: неужели Симонъ совершилъ преступленіе? Это подозрѣніе овладѣвало имъ, какъ заразительная лихорадка, схваченная въ болотной низинѣ; ему необходимо было успокоиться, прежде чѣмъ идти въ школу; поэтому онъ направился по дорогѣ въ Вальмари, совершенно безлюдную, и снова провѣрялъ всѣ факты и впечатлѣнія вчерашняго дня. Нѣтъ, нѣтъ! Симонъ былъ внѣ всякаго подозрѣнія. Все говорило въ его пользу. Сомнѣній не могло быть. Прежде всего, такое преступленіе было съ его стороны совсѣмъ безсмысленнымъ, невозможнымъ. Симонъ былъ человѣкъ трезваго ума и здоровый физически, безъ всякаго физіологическаго порока, спокойный духомъ и нормальный. У него была жена удивительной красоты, которую онъ обожалъ, наслаждаясь супружескимъ счастьемъ, и благодарный ей за тѣхъ чудныхъ ребятъ, которые родились отъ ихъ любви; онъ обожалъ семью и посвятилъ ей свою жизнь. Можно ли было подозрѣвать такого человѣка даже въ минутной вспышкѣ безумія, въ то время, когда его ждали дома объятія любимой подруги у самой колыбели его дѣтей? Сколько искренности и теплоты было у этого мужественнаго борца, окруженнаго со всѣхъ сторонъ врагами; какъ терпѣливо выносилъ онъ постоянную бѣдность и какъ любилъ свое дѣло, никогда не жалуясь на судьбу! Онъ съ такою точностью передавалъ подробности проведеннаго вечера, и показанія жены вполнѣ совпадали съ тѣмъ, что онъ говорилъ насчетъ часа возвращенія домой; не было ни малѣйшаго повода придраться къ его словамъ. Еслибы даже и оставались сомнѣнія, то листокъ прописей, скомканный вмѣстѣ съ номеромъ «Маленькаго Бомонца», являлся неразрѣшимой загадкой и указывалъ на то, что виновникомъ было другое лицо; Симонъ не могъ быти заподозрѣнъ по самому своему существу, на основаніи всей прожитой жизни, тѣхъ условій, въ которыхъ находился. У Марка начинало слагаться твердое убѣжденіе, построенное на незыблемыхъ данныхъ; это была сама истина, проистекавшая изъ установленныхъ фактовъ. Съ этой минуты онъ не сомнѣвался, у него были свои основанія, отъ которыхъ онъ не могъ отречься; что бы ему ни говорили, какія бы обвиненія ни возводили, онъ все опровергнетъ, что не будетъ соотвѣтствовать тѣмъ частицамъ истины, которыя прочно установлены и доказаны.

Отдѣлавшись отъ тѣхъ сомнѣній, которыя тяготили его душу, Маркъ, успокоенный, вернулся въ Мальбуа, проходя мимо станціи желѣзной дороги въ ту минуту, когда подошелъ поѣздъ и путешественники спѣшили къ выходу. Онъ замѣтилъ среди прибывшихъ инспектора народныхъ школъ, красавца Морезена, небольшого человѣка лѣтъ тридцати восьми, наряднаго, хорошо сохранившагося брюнета, тщательно расчесанная борода котораго скрывала хитрый изгибъ рта; на носу у него постоянно красовалось пенснэ, отчего мѣнялось выраженіе бѣгающихъ глазъ. Морезенъ былъ когда-то преподавателемъ нормальной школы и принадлежалъ къ новѣйшей породѣ карьеристовъ, вѣчно высматривающихъ возможность повышенія и стремящихся встать на сторону сильнѣйшаго. Говорили, что его мечтой было стать директоромъ нормальной школы, и онъ всѣми силами добивался этого мѣста, которое занималъ Сальванъ; въ то же время онъ заискивалъ передъ Сальваномъ, такъ какъ тотъ былъ въ дружбѣ съ Де-Баразеромъ, начальникомъ самого Морезена. Въ виду того, что до сихъ поръ ни одна изъ враждующихъ партій еще не получила серьезнаго перевѣса надъ другой, Морезенъ съ тонкимъ лукавствомъ уклонялся отъ высказыванія опредѣленныхъ взглядовъ, хотя въ душѣ былъ на сторонѣ клерикаловъ, преклонялся передъ аббатами и монахами, считая ихъ за очень вліятельныхъ людей. Когда Маркъ увидѣлъ Морезена, то имѣлъ основаніе предполагать, что Баразеръ, который былъ ему извѣстенъ, какъ безпристрастный мыслитель, послалъ его для поддержки Симона, которому грозила, вмѣстѣ со школою, серьезная опасность, благодаря случившемуся таинственному преступленію.

Онъ ускорилъ шаги, желая привѣтствовать товарища, но былъ задержанъ новою встрѣчею. Изъ-за угла показался человѣкъ въ рясѣ, и Маркъ узналъ въ немъ ректора Вальмарійской коллегіи, самого отца Крабо. Это былъ высокій брюнетъ, безъ единаго сѣдого волоса, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ; широкое лицо съ правильными чертами, большимъ носомъ, ласковыми глазами и мясистымъ чувственнымъ ртомъ производило въ общемъ пріятное впечатлѣніе. Его обвиняли лишь въ томъ, что онъ велъ черезчуръ разсѣянную жизнь, вращался въ большомъ свѣтѣ и старался усвоить аристократическія манеры. Но, благодаря этому, его вліяніе только возрастало; про него недаромъ говорили, что духовная власть надъ цѣлымъ департаментомъ находилась въ его рукахъ, и что побѣда церковной партіи будетъ достигнута исключительно благодаря его умѣнью и ловкости.

Маркъ удивился и опечалился, встрѣтивъ эту личность въ Мальбуа именно въ это утро. Онъ, очевидно, выѣхалъ изъ Вальмари очень рано. Что же собетвенно побудило его пріѣхать въ Мальбуа? Какія неотложныя дѣла заставили его такъ спѣшно явиться въ этотъ маленькій городокъ? Откуда и куда направлялся онъ по улицамъ мѣстечка, гдѣ только и говорилось, что о вчерашнемъ событіи? Онъ шелъ, раскланиваясь и расточая пріятныя улыбки. Вдругъ Маркъ увидѣлъ, что отецъ Крабо остановился, замѣтивъ Морезена, и протянулъ ему дружески руку. Разговоръ ихъ былъ непродолжителенъ: вѣроятно, они обмѣнялись лишь обычными привѣтствіями; однако, не подлежало сомнѣнію, что эти люди находились между собою въ наилучшихъ отношеніяхъ и понимали другъ друга; когда инспекторъ народныхъ школъ разстался съ іезуитомъ, онъ еще болѣе выпрямился и съ гордымъ видомъ двинулся дальше, точно хвастаясь тѣмъ вниманіемъ, которое оказалъ ему отецъ Крабо; было ясно, что онъ теперь еще болѣе укрѣпился во мнѣніи, которое передъ этимъ не вполнѣ еще овладѣло его сознаніемъ. Отецъ Крабо, продолжая свой путь, узналъ въ свою очередь и Марка; онъ видѣлъ его у госпожи Дюпаркъ, которую изрѣдка удостаивалъ своими посѣщеніями; іезуитъ предупредительно раскланялся съ нимъ, и молодой человѣкъ, стоя на краю тротуара, но могъ не отвѣтить на его вѣжливый поклонъ; онъ слѣдилъ за тѣмъ, какъ эта духовная особа двигалась по улицѣ, привѣтствуемая населеніемъ; его сутана развѣвалась по вѣтру и точно окутывала городокъ своимъ мрачнымъ покровомъ.

Маркъ медленно направился по дорогѣ въ школу. Его мысли приняли другой оборотъ; имъ снова овладѣли мрачныя сомнѣнія, точно онъ вступалъ въ какой-то враждебный лагерь, гдѣ дремали зловѣщія силы, готовыя отравить чужое существованіе. Даже дома казались ему иными, чѣмъ наканунѣ, а люди и вовсе приняли другой видъ. Войдя въ квартиру Симона, Маркъ былъ удивленъ, заставъ его спокойнымъ и довольнымъ въ кругу семьи, занятымъ приведеніемъ въ порядокъ своихъ бумагъ. Рахиль сидѣла у окна; дѣти играли здѣсь же, въ углу комнаты. Еслибы не глубокая грусть, которая печалила ихъ лица, можно было бы подумать, что въ домѣ не случилось ничего необыкновеннаго.

Симонъ, увидѣвъ Марка, пошелъ ему навстрѣчу и пожалъ обѣ его руки съ видимымъ волненіемъ; онъ угадалъ, сколько дружескаго сочувствія выражалъ ему Маркъ своимъ посѣщеніемъ. Разговоръ сразу же коснулся обыска, который былъ произведенъ поутру.

— Полиція была здѣсь? — спросилъ Маркъ.

— Да, конечно; я былъ готовъ къ этому. Но она ничего не нашла и удалилась съ пустыми руками.

Маркъ невольно выразилъ удивленіе, хотя и старался сдержать себя. Что же это ему говорили? Откуда появились такіе ужасные слухи, будто въ комнатѣ Симона оказалось большое количество прописей, подобныхъ тому листку, который нашли скомканнымъ на полу, возлѣ убитаго? Значитъ, все это была одна ложь.

Судебное вскрытіе Зефирена должно было произойти въ то же утро; ожидали только врача, откомандированнаго полиціею. Похороны его не могли состояться ранѣе завтрашняго дня.

— Ты понимаешь, — говорилъ Симонъ Марку, — я брожу точно въ какомъ-то ужасномъ снѣ; я спрашиваю себя: неужели все это страшное несчастье дѣйствительно случилось? Со вчерашняго утра я не могу думать ни о чемъ, какъ только объ этомъ преступленіи; я снова начинаю переживать все, какъ оно было: возвращеніе ночью домой пѣшкомъ, мой поздній приходъ среди полной тишины и ужасное пробужденіе на другое утро!

Пользуясь случаемъ, Маркъ рѣшился предложить ему нѣсколько вопросовъ.

— Ты никого не встрѣтилъ по дорогѣ? Никто не видѣлъ, какъ ты возвращался въ указанный тобою часъ?

— Нѣтъ, я никого не встрѣтилъ, ни души, и никто, вѣроятно, не видѣлъ, какъ я вернулся. Въ этотъ ночной часъ всѣ улицы Мальбуа совершенно пустынны.

Наступило молчаніе.

— Если ты не поѣхалъ по желѣзной дорогѣ, то, значитъ, сохранилъ свой обратный билетъ? Онъ у тебя?

— Мой билетъ! Я его бросилъ. Я былъ такъ взбѣшенъ, не захвативъ поѣзда въ десять тридцать, что швырнулъ билетъ на дворѣ станціи, рѣшивъ идти пѣшкомъ.

Снова наступило молчаніе, между тѣмъ какъ Симонъ пристально взглянулъ на своего друга.

— Зачѣмъ ты все это спрашиваешь?

Маркъ съ участіемъ взялъ его за обѣ руки и, удерживая ихъ въ своихъ рукахъ, рѣшился предупредить Симона о тѣхъ опасностяхъ, которыя ему угрожаля.