Истина

Маркъ остановился на Короткой улицѣ, состоявшей всего изъ двухъ домовъ; въ одномъ помѣщалась лавка канцелярскихъ принадлежностей, въ другомъ жило духовенство. Онъ заглянулъ въ окошко магазина, гдѣ изображенія святыхъ перемѣшивались съ картинами гражданскаго содержанія, прославлявшими республику. Дверь магазина была сплошь увѣшана номерами иллюстрированныхъ газетъ. Онъ собирался войти, когда младшая вдова показалась на порогѣ; у нея было кроткое лицо, увядшее, несмотря на то, что ей едва минуло тридцать лѣтъ, но всегда привѣтливое и улыбающееся. Около нея вертѣлся семилѣтній ея сынишка Себастіанъ, котораго она обожала; мальчикъ очень походилъ на мать: у него были бѣлокурые волосы и ясные голубые глаза, тонкій носъ и смѣющійся ротикъ.

Вдова знала Марка и первая заговорила съ нимъ объ ужасномъ преступленіи, которое, повидимому, страшно ее поразило.

— Какое печальное происшествіе, мосье Фроманъ! Подумать только, что оно случилось здѣсь, поблизости отъ насъ. Бѣдный Зефиренъ! Я часто видѣла, какъ онъ проходилъ мимо нашей лавки въ школу и обратно; онъ часто заходилъ къ намъ, покупалъ тетрадки и перья!.. Я не могу спать съ тѣхъ поръ, какъ видѣла его убитымъ. Потомъ она заговорила о Симонѣ, объ его ужасномъ положеніи и объ его несчастной женѣ. Она считала его очень добрымъ и честнымъ человѣкомъ и была ему благодарна за то, что онъ очень заботливо относился къ ея сынишкѣ, одному изъ лучшихъ учениковъ его класса. Ни за что она не повѣритъ, чтобы онъ былъ способенъ на такой гнусный поступокъ. Прописи, о которыхъ столько говорятъ, все равно ничего не доказываютъ, еслибы даже подобныя нашлись въ школѣ.

— Мы довольно ихъ продаемъ, мосье Фроманъ. Я искала между нашими прописями, но не нашла ни одной со словами «Любите своихъ ближнихъ».

Въ эту минуту Себастіанъ, который внимательно слушалъ, поднялъ голову и сказалъ:

— А я видѣлъ такую пропись: кузенъ Викторъ принесъ изъ школы братьевъ листокъ съ этими словами.

Мать его очень удивилась.

— Что ты говоришь? Отчего же ты раньше мнѣ ничего не сказалъ?

— Ты меня не спрашивала. Къ тому же, Викторъ просилъ не говорить, потому что имъ запрещаютъ уносить прописи домой.

— Гдѣ же этотъ листокъ?

— Не знаю. Викторъ его, вѣроятно, спряталъ, боясь, какъ бы его не заругали.

Маркъ слушалъ, и на душѣ у него становилось необыкновенно радостно, сердце забилось надеждой. Не возгорится ли истина устами этого ребенка? Быть можетъ, въ эту минуту пробился первый лучъ свѣта, который обратится вскорѣ въ яркое пламя. Онъ началъ задавать Себастіану точные и опредѣленные вопросы, когда около лавки показалась старшая вдова съ сыномъ Викторомъ; она посѣтила брата Фульгентія подъ предлогомъ сведенія счетовъ.

Она была выше ростомъ, чѣмъ ея невѣстка; черные волосы, широкое смуглое лицо и властный голосъ придавали ей очень рѣшительный обликъ. Она была, въ сущности, добрая и честная женщина и ни за что никого не обидѣла бы и не обсчитала бы даже на грошъ свою пайщицу, что не мѣшало ей властвовать надъ мягкосердечной невѣсткой. Въ ихъ совмѣстной жизни она представляла мужской элементъ, а другая противопоставляла ей лишь добродушную инертность, но тѣмъ не менѣе ея пассивное противодѣйствіе часто одерживало побѣду своею продолжительною настойчивостью. Виктору было девять лѣтъ; это былъ толстый, здоровый мальчикъ, съ большой головой и черными вихрами, — прямая противоположность Себастіану.

Узнавъ, въ чемъ дѣло, вдова строго посмотрѣла на своего сына Виктора.

— Какъ? Ты осмѣлился украсть листокъ прописей? И ты принесъ его домой?

Викторъ бросилъ на Себастіана грозныя взглядъ, полный бѣшенаго упрека.

— Нѣтъ, маменька!

— Да, сударь; кузенъ видѣлъ листокъ у тебя, а онъ не имѣетъ привычки лгать.

Мальчикъ ничего не отвѣтилъ, но продолжалъ метать гнѣвные взоры на своего кузена; Себастіанъ стоялъ очень несчастный, потому что онъ восхищался и преклонялся передъ товарищемъ, гораздо болѣе развитымъ физически; когда они играли вмѣстѣ, Себастіанъ всегда оказывался побитымъ, зато Викторъ придумывалъ необыкновенно интересныя похожденія, которыя увлекали тихаго и смирнаго Себастіана, внушая ему нерѣдко паническій ужасъ.

— Онъ, вѣроятно, не укралъ прописи, — заступилась за него младшая вдова, — а нечаянно захватилъ съ собою?

Чтобы заслужить прощеніе кузена, Себастіанъ поспѣшилъ поддержать такое предположеніе:

— Да, да, такъ оно и было. Я не говорю, чтобы онъ укралъ пропись.

Мать Виктора, успокоенная, не настаивала на признаніи сына, который хранилъ упорное молчаніе. Она сейчасъ же сообразила, что довести объясненіе до конца довольно опасно, въ особенности при постороннемъ; каждое слово могло имѣть очень важныя послѣдствія, лишить ихъ покупателей и возстановить противъ нихъ одну изъ враждующихъ партій. Поэтому она бросила невѣсткѣ такой взглядъ, который заставилъ ту умолкнуть, а сыну просто замѣтила:

— Ступай домой; мы съ тобой еще поговоримъ и разберемъ дѣло. Подумай хорошенько, и если ты мнѣ не скажешь всей правды, то я расправлюсь съ тобою по-своему.

Потомъ, обернувшись къ Марку, прибавила:

— Мы вамъ все объяснимъ, сударь; будьте увѣрены, что онъ скажетъ правду, потому что знаетъ, какъ я взыскиваю съ него за малѣйшую ложь.

Марку неловко было настаивать, несмотря на то, что онъ горячо желалъ узнать сейчасъ же всю истинную правду и сообщить ее Симону, какъ радостную вѣсть избавленія. Онъ, однако, уже не сомнѣвался въ томъ, что настоящее, неопровержимое доказательство найдено, благодаря счастливой случайности, и направился къ Симону, чтобы сообщить ему о своихъ неудачахъ у Бонгаровъ, Долуара, Савена и о неожиданномъ благопріятномъ оборотѣ дѣла, благодаря признанію маленькаго Себастіана, въ лавкѣ госпожъ Миломъ. Симонъ выслушалъ его спокойно, не выказывая той необузданной радости, которую ожидалъ Маркъ. А! Такія прописи употреблялись въ школѣ братьевъ? Это его нисколько не удивляло. Но тревожиться самому у него нѣтъ причины, потому что онъ не виновенъ.

— Благодарю тебя очень, мой другъ, за твои старанія, — прибавилъ онъ. — Я понимаю всю важность того, что сказалъ этотъ ребенокъ. Но, видишь ли, я не могу примириться съ мыслью, что моя судьба зависитъ отъ того, что скажутъ или чего не скажутъ, разъ я знаю, что за мною нѣтъ никакой вины. Для меня это ясно, какъ Божій день.

Маркъ разсмѣялся, счастливый тѣмъ, что его другъ такъ спокоенъ. Онъ теперь вполнѣ раздѣлялъ его увѣренность. Поговоривъ съ нимъ еще нѣсколько минутъ, онъ удалился, но сейчасъ же вернулся, чтобы спросить:

— А красавецъ Морезенъ былъ у тебя наконецъ?

— Нѣтъ, еще не былъ.

— Значитъ, онъ рѣшилъ разузнать сперва всеобщее мнѣніе городка. Сегодня утромъ онъ бесѣдовалъ съ отцомъ Крабо, потомъ съ мадемуазель Рузеръ. А теперь, пока я ходилъ по городу, мнѣ казалось, что я видѣлъ его еще раза два, какъ онъ тихонько прокрадывался въ улицу Капуциновъ, а затѣмъ шелъ къ мэру… Онъ старательно разнюхиваетъ почву, чтобы какъ-нибудь не очутиться на сторонѣ менѣе сильныхъ.

Симонъ, все время сохранявшій спокойствіе, теперь невольно сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе, потому что въ немъ были сильно развита боязнь и почтеніе къ своему начальству. Во всей этой исторіи онъ больше всего боялся, какъ бы на него не взглянули косо и, пожалуй, не лишили его мѣста. Онъ собирался сообщить Марку о своихъ опасеніяхъ, какъ вдругъ въ комнату вошелъ Морезенъ, съ озабоченнымъ и холоднымъ видомъ. Онъ наконецъ рѣшился придти къ товарищу.

— Да, господинъ Симонъ, я пришелъ къ вамъ по поводу этого ужаснаго происшествія. Я въ отчаяніи и за васъ, и за школу, и за всѣхъ насъ. Это очень серьезный случай, очень серьезный…

Онъ выпрямился, насколько ему позволялъ его маленькій ростъ, и слова его вылетали раздѣльно, съ повышенною рѣзкостью и даже строгостью. Марку онъ холодно пожалъ руку; онъ зналъ, что его начальникъ, инспекторъ академіи Баразеръ, очень любитъ и цѣнитъ Марка, поэтому онъ не позволилъ себѣ по отношенію къ нему никакой рѣзкой выходки, а только смотрѣлъ на него черезъ пенснэ, какъ будто приглашая его уйти. Марку становилось неловко, и онъ вышелъ, хотя ему было непріятно оставить Симона наединѣ съ этимъ господиномъ; онъ замѣтилъ, какъ его товарищъ поблѣднѣлъ передъ начальникомъ, отъ котораго зависѣлъ; у него пропало все самообладаніе, выказанное имъ поутру. Маркъ вернулся домой подъ тяжелымъ впечатлѣніемъ неблагожелательнаго отношенія этого Морезена, въ которомъ онъ угадывалъ негодяя.

Вечеръ прошелъ тихо. Ни госпожа Дюпаркъ, ни госпожа Бертеро не обмолвились ни словомъ о преступленіи; въ домикѣ старушекъ господствовало полное спокойствіе, какъ будто сюда не проникло даже малѣйшее вѣяніе тѣхъ трагическихъ событій, которыя происходили въ городкѣ. Маркъ счелъ за лучшее тоже ничего не говорить о томъ, какъ онъ провелъ свой день. Вечеромъ, когда онъ остался одинъ съ женою, Маркъ сказалъ ей, что вполнѣ спокоенъ насчетъ участи Симона. Женевьева очень обрадовалась такому повороту дѣла, и они еще долго дружески бесѣдовали, такъ какъ въ продолженіе дня имъ не удавалось перекинуться словомъ, и они должны были постоянно держаться насторожѣ. Только ночью супруги опять чувствовали взаимную близость и на утро вставали бодрые и спокойные. На слѣдующій день Маркъ былъ пораженъ, прочитавъ въ «Маленькомъ Бомонцѣ» отвратительную статью противъ Симона. Онъ вспомнилъ то, что было написано наканунѣ: сколько сочувствія выражалось по адресу учителя, — и вдругъ достаточно было одного дня, чтобы все измѣнилось: еврея отдавали на поруганіе безъ малѣйшей застѣнчивости; его открыто обвиняли въ совершеніи ужаснаго преступленія, подтасовывая всевозможные факты и небывалыя улики. Что же такое произошло, какое ужасное вліяніе вызвало эту статью, пропитанную ядомъ клеветы, искусно построенную, чтобы погубить еврея въ глазахъ невѣжественнаго народа, всегда падкаго на ложь? Получалась цѣлая мелодрама, съ таинственными осложненіями, невѣроятными сказочными подробностями; Маркъ сознавалъ, что эта гнусная легенда сойдетъ за дѣйствительность, за истинную правду, съ которою никто не захочетъ разстаться. Когда онъ дочиталъ статью до конца, то почувствовалъ, что гдѣ-то во мракѣ невидимыя силы творили незримую гнусную работу, что за эти сутки было рѣшено погубить несчастнаго еврея и такимъ образомъ спасти неизвѣстнаго преступника.

Между тѣмъ никакого особеннаго событія не произошло; судебныя власти не показывались, жандармы попрежнему сторожили только комнату, гдѣ совершено было преступленіе, и гдѣ несчастная жертва ожидала, чтобы ее наконецъ предали землѣ. Наканунѣ было произведено судебное вскрытіе, которое только подтвердило догадки о гнусномъ насиліи, сообщивъ самыя звѣрскія подробности. Зефиренъ былъ задушенъ, на что указывали синеватые слѣды пальцевъ на шеѣ, похожіе на темныя дыры. Похороны были назначены въ тотъ же день послѣ обѣда; разныя приготовленія указывали на то, что церемонія похоронъ устраивалась грандіозная и должна была явиться какъ бы демонстраціею; говорили, что на ней будутъ присутствовать всѣ власти и всѣ товарищи маленькаго Зефирена, а также ученики школы братьевъ.

Маркъ провелъ очень плохое утро: имъ снова овладѣли всевозможныя сомнѣнія, Онъ рѣшилъ идти къ Симону только вечеромъ, послѣ похоронъ, а пока пошелъ бродить по городу; его поразило, что городъ точно спалъ, насыщенный всевозможными ужасами и ожидая еще новыхъ зрѣлищъ. За завтракомъ Маркъ немного успокоился, прислушиваясь къ лепету своей Луизы, очень оживленной и веселой; къ концу завтрака Пелажи, подавая чудный пирогъ со сливами, не могла удержаться, чтобы не сообщить съ торжествующимъ видомъ послѣднюю новость:

— Знаете, сударыня, — обратилась она къ госпожѣ Дюпаркъ, — наконецъ-то добрались до этого грязнаго жидюги. Его сейчасъ заберутъ, этого злодѣя… Пора, давно пора…

Маркъ поблѣднѣлъ и спросилъ:

— Симона забираютъ? Откуда вы это знаете?

— Всѣ объ этомъ говорятъ, сударь. Мясникъ, что живетъ напротивъ, уже побѣжалъ туда, чтобы видѣть, какъ его заберутъ.

Маркъ бросилъ салфетку на столъ, всталъ и вышелъ изъ комнаты, не притронувшись къ куску пирога, который лежалъ у него на тарелкѣ. Дамы очень оскорбились такимъ неприличнымъ поступкомъ. Даже сама Женевьева казалась этимъ недовольной.

— Онъ совсѣмъ съ ума сошелъ, — сухо замѣтила госпожа Дюпаркъ. — Ахъ, моя бѣдная крошка, я давно предвидѣла, что тебѣ предстоятъ непріятности. Гдѣ нѣтъ религіи, — тамъ нѣтъ и счастья.

Очутившись на улицѣ, Маркъ сейчасъ же замѣтилъ, что происходитъ нѣчто необыкновенное. Всѣ торговцы стояли у дверей своихъ лавокъ, люди куда-то бѣжали, раздавались крики, похожіе на дикій и бѣшеный шумъ бури, который все приближался. Маркъ поспѣшно завернулъ въ Короткую улицу, и, замѣтивъ обѣихъ вдовъ Миломъ и ихъ дѣтей у порога лавочки, очевидно, заинтересованныхъ тѣмъ, что происходило, онъ подбѣжалъ къ нимъ, желая хоть отъ нихъ заручиться оправдательнымъ показаніемъ.

— Неужели это правда? — закричалъ онъ имъ. — Господина Симона арестуютъ?

— Да, господинъ Фроманъ, — отвѣтила младшая вдова своимъ тихимъ голосомъ. — Только что проѣхалъ полицейскій комиссаръ.

— И знаете ли что, — продолжала другая вдова рѣшительнымъ голосомъ, посмотрѣвъ Марку прямо въ глаза и какъ бы предупреждая вопросъ, который она прочла въ его глазахъ, — ту пропись, о которой говорилъ Себастіанъ, Викторъ никогда не имѣлъ въ рукахъ. Я спрашивала его и увѣрена, что онъ не лжетъ.

Ребенокъ поднялъ голову и спокойно посмотрѣлъ на Марка наглымъ взоромъ.

— Нѣтъ, я не лгу.

Маркъ почувствовалъ, что сердце его похолодѣло; обернувшись къ младшей вдовѣ, онъ произнесъ:

— Но что же говорилъ вашъ сынъ? Вѣдь онъ видѣлъ прописи у кузена? Онъ самъ сказалъ вамъ объ этомъ.

Мать Себастіана видимо сконфузилась и не нашлась, что отвѣтить. Ея сынокъ, такой нѣжный и боязливый, спрятался въ юбкахъ матери и закрылъ въ нихъ лицо; она разглаживала его волосы ласковой и дрожащей рукой, точно оберегая его отъ какой-то надвигающейся бѣды.

— Конечно, конечно, господинъ Фроманъ, онъ говорилъ, что видѣлъ; но вѣдь дѣти часто болтаютъ зря; онъ не помнитъ навѣрное, онъ думаетъ, что ошибся. Вы понимаете, нельзя же придавать значеніе словамъ ребенка.

Не желая долѣе разспрашивать этихъ женщинъ, Маркъ обратился къ самому мальчику:

— Это правда, что ты не видѣлъ прописи? Нѣтъ ничего на свѣтѣ хуже лжи, — помни это, мой другъ.

Но Себастіанъ не отвѣтилъ ему ни слова, а еще больше забился въ складки платья и, наконецъ, разрыдался. Очевидно, что госпожа Миломъ запретила мальчику говорить объ этомъ; сестры рѣшили молчать, боясь потерять часть своихъ покупателей, если онѣ станутъ опредѣленно на чью-нибудь сторону. Она, впрочемъ, нашла возможнымъ дать Марку нѣкоторыя разъясненія.

— Видите ли, господинъ Фроманъ, мы собственно ни съ кѣмъ не хотимъ ссориться; намъ нужно угождать всѣмъ, иначе мы лишимся покупателей. Что касается Симона, то я должна замѣтить, что всѣ обстоятельства слагаются противъ него. Какъ это онъ вдругъ опоздалъ на поѣздъ, бросилъ свой обратный билетъ, пришелъ домой пѣшкомъ, цѣлыхъ шесть километровъ, и не встрѣтилъ ни одной души? Потомъ, вы знаете, мадемуазель Рузеръ ясно слышала шумъ около одиннадцати часовъ, минутъ за двадцать, между тѣмъ какъ онъ утверждаетъ, что вернулся часомъ позже. Объясните мнѣ еще, какъ это случилось, что господину Миньо пришлось его разбудить утромъ, въ девятомъ часу, когда онъ обыкновенно вставалъ очень рано?.. Что-жъ, быть можетъ, онъ и оправдается; будемъ надѣяться, ради его же пользы.

Маркъ остановилъ ее движеніемъ руки. Она слово въ слово повторяла то, что было напечатано въ «Маленькомъ Бомонцѣ»: ему показалось ужаснымъ слышать ея слова. Онъ однимъ взглядомъ окинулъ обѣихъ женщинъ: одна была упряма и глупа, другая дрожала отъ трусости; Маркъ содрогнулся отъ ихъ внезапной лжи, которая могла имѣть такія ужасныя послѣдствія. Отвернувшись отъ нихъ, онъ поспѣшилъ къ Симону.

Передъ подъѣздомъ школы стояла карета; двое полицейскихъ стояли у дверей и никого не впускали. Но Марку все-таки удалось проникнуть въ школу. Симонъ находился подъ стражей въ рекреаціонной залѣ, между тѣмъ какъ полицейскій комиссаръ, снабженный приказомъ объ арестѣ, подписаннымъ слѣдственнымъ судьей Дэ, еще разъ производилъ тщательный обыскъ во всемъ домѣ, разыскивая, вѣроятно, знаменитыя прописи, но ничего не находилъ. Когда Маркъ, обратившись къ одному изъ комиссаровъ, позволилъ себѣ спросить, произвели ли такой же тщательный обыскъ у братьевъ христіанской общины, тотъ посмотрѣлъ на него испуганнымъ взглядомъ и проговорилъ: «Обыскъ у добрѣйшихъ братьевъ, но зачѣмъ же?» Маркъ, впрочемъ, самъ подивился своей наивности; теперь можно было смѣло идти къ братьямъ: они, конечно, уже давно сожгли и уничтожили всякіе слѣды. Молодой человѣкъ съ трудомъ сдерживался, чтобы не крикнуть громко и не дать воли своему негодованію; невозможность обнаружить истинную правду заставляла его невѣроятно страдать. Ему болѣе часа пришлось дожидаться въ передней, пока полицейскіе комиссары кончили обыскъ. Наконецъ ему удалось повидать Симона въ ту минуту, когда его уводили. Тутъ находились и госпожа Симонъ, и его дѣти; она бросилась, рыдая, въ объятія мужа и охватила руками его шею; комиссаръ, суровый на видъ, но, вѣроятно, доброй души человѣкъ. отвернулся, отдавая послѣднія приказанія, чтобы не мѣшать прощанію супруговъ. Сцена эта могла хоть кого растрогать.

Симонъ, убитый крушеніемъ всѣхъ своихъ надеждъ на карьеру, стоялъ блѣдный и, стараясь побороть свое волненіе, прикидывался спокойнымъ.

— Не огорчайся, моя дорогая, — говорилъ онъ женѣ. — Вѣдь это только ошибка, ужасная ошибка. Все, вѣроятно, разъяснится послѣ допроса, и я скоро вернусь къ тебѣ.

Но она рыдала все громче и громче; ея красивое лицо было залито слезами и совершенно искажено горемъ, когда она подняла дѣтей, чтобы онъ могъ поцѣловать малютокъ.

— Люби, люби этихъ дорогихъ крошекъ, хорошенько люби и береги ихъ, пока я не вернусь… Прошу тебя, не плачь, иначе я лишусь послѣдняго мужества.

Онъ вырвался изъ ея объятій и въ эту минуту замѣтилъ Марка; лицо его прояснилось невыразимымъ счастьемъ. Онъ быстрымъ движеніемъ схватилъ руку, которую тотъ ему протянулъ.

— Ахъ! Добрый товарищъ, спасибо тебѣ! Предупреди сейчасъ моего брата Давида и скажи ему, что я невиненъ. Онъ всюду долженъ искать, пока не найдетъ преступника; ему я поручаю свою честь и честь моихъ дѣтей.

— Будь покоенъ, — просто отвѣтилъ Маркъ: — я помогу тебѣ,- добавилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.

Комиссаръ, наконецъ, подошелъ и прекратилъ раздирательную сцену; пришлось увести госпожу Симонъ, которая какъ бы лишилась разсудка, видя, что мужа уводятъ подъ стражей. Что произошло затѣмъ, было ужасно. Похороны маленькаго Зефирена были назначены въ три часа, арестъ же Симона долженъ былъ произойти въ часъ, дабы предотвратить возможныя осложненія и безпорядки. Но обыскъ затянулся такъ долго, что отъѣздъ его совпалъ съ началомъ процессіи. Когда Симонъ показался на крыльцѣ, вся площадь была запружена любопытными, пришедшими, чтобы взглянуть на похороны и, насладившись зрѣлищемъ, дать волю своей злобной болтовнѣ. Вся эта толпа прониклась инсинуаціями «Маленькаго Бомонца» и находилась въ лихорадочномъ возбужденіи, взволнованная подробностями преступленія; неудивительно, что, завидѣвъ учителя, она разразилась страшными криками; жидъ, убійца, которому была необходима кровь христіанскаго ребенка, уже освященная принятіемъ причастія, для совершенія религіозныхъ обрядовъ, — вотъ та легенда, которая ходила теперь изъ устъ въ уста, распаляя воображеніе легковѣрнаго, невѣжественнаго народа.

— Смерть, смерть убійцѣ, оскорбителю святыни! Смерть жиду!

Симонъ, блѣдный, неподвижный, отвѣтилъ толпѣ однимъ крикомъ, который отнынѣ долженъ былъ не сходить съ его устъ, и который казался голосомъ самой совѣсти:

— Я невиненъ! Я невиненъ!

Тогда ярость достигла высшихъ предѣловъ: разразилась цѣлая буря дикихъ криковъ и свистковъ, которая оглушила несчастнаго, готовая сейчасъ же сокрушить его, уничтожить.

— Смерть, смерть жиду!

Полицейскіе агенты поспѣшно втолкнули Симона въ карету, захлопнули дверцы, а кучеръ погналъ лошадь вскачь, между тѣмъ какъ Симонъ продолжалъ кричать, не переставая, и голосъ его былъ слышенъ среди страшнаго шума:

— Я невиненъ! Я невиненъ! Я невиненъ!

Но толпа не унималась и продолжала кричать вслѣдъ удалявшейся каретѣ. Маркъ стоялъ на мѣстѣ, совершенно уничтоженный тѣмъ, что видѣлъ и слышалъ; сердце его сжалось отъ ужаса: какая разница съ тѣми криками и съ тѣмъ настроеніемъ толпы, которому онъ былъ свидѣтелемъ два дня назадъ, послѣ раздачи наградъ, передъ школою братьевъ! Двухъ дней было достаточно, чтобы совершенно измѣнить настроеніе, сообщивъ народу совсѣмъ другія воззрѣнія! Маркъ испугался необыкновенной ловкости таинственныхъ силъ, которыя отуманили умы и окутали ихъ непроницаемой тьмой. Всѣ его надежды рушились; онъ чувствовалъ, что правду куда-то скрыли, что она побѣждена и приговорена къ смерти. Никогда еще ему не приходилось испытывать подобнаго отчаянія.

Между тѣмъ похоронная процессія тронулась. Маркъ видѣлъ, какъ мадемуазель Рузеръ, шедшая впереди своихъ ученицъ, ни однимъ движеніемъ не выразила участія къ оскорбленному и поруганному товарищу; лицо ея носило неподвижную маску оффиціальнаго благочестія. Миньо, окруженный группой учениковъ, не подошелъ, чтобы пожать руку своему бывшему начальнику; онъ имѣлъ нахмуренный и недовольный видъ, страдая, вѣроятно, отъ борьбы добрыхъ, сердечныхъ влеченій съ интересами службы. Наконецъ траурный кортежъ направился къ церкви св. Мартина; онъ былъ обставленъ съ необыкновенною пышностью. Безъ сомнѣнія, таинственныя руки искусно организовали все это зрѣлище, чтобы разжалобить толпу и возбудить въ ней инстинкты злобы и мести. Вокругъ маленькаго гробика шли товарищи Зефирена, именно тѣ, которые причащались вмѣстѣ съ нимъ. Затѣмъ, во главѣ процессіи, шелъ мэръ Даррасъ въ сопровожденіи мѣстныхъ властей; за ними слѣдовали всѣ ученики школы братьевъ въ полномъ составѣ, подъ предводительствомъ брата Фульгентія, за которымъ слѣдовали его помощники, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій. Всѣмъ бросалось въ глаза необыкновенное рвеніе брата Фульгентія, который суетился, распоряжался и довелъ свое попеченіе до того, что занялся даже ученицами мадемуазель Рузеръ, хотя онѣ вовсе не находились подъ его начальствомъ. Въ числѣ провожающихъ находились и капуцины съ ихъ главой, отцомъ Ѳеодосіемъ, а также и іезуиты изъ Вальмарійской коллегіи, отецъ Крабо, множество аббатовъ и кюрэ, которые прибѣжали со всѣхъ сторонъ, цѣлое море черныхъ рясъ, точно всѣ представители церкви собрались сюда, чтобы полюбоваться одержанной побѣдой, завладѣть несчастнымъ, поруганнымъ тѣломъ маленькаго замученнаго мальчика, которое перевозилось съ такою необыкновенною пышностью.

Всюду слышались рыданія, смѣшанныя съ грубыми криками:

— Смерть жидамъ! Смерть жидамъ!

Одна подробность еще больше растревожила сердце Марка, полное мучительной горечи. Въ толпѣ онъ замѣтилъ инспектора народныхъ училищъ, Морезена, который, вѣроятно, опять пріѣхалъ изъ Бомона, какъ и наканунѣ, чтобы разузнать, какого направленія ему слѣдовало держаться въ своихъ дѣйствіяхъ. Въ ту минуту, какъ мимо него проходилъ отецъ Крабо, они обмѣнялись улыбками и легкимъ поклономъ: видно было, что они и понимаютъ, и сочувствуютъ другъ другу. Передъ Маркомъ ярко вырисовалась вся ужасная интрига, которая усердно созидалась за эти два дня и теперь шествовала, побѣдоносная, подъ яркимъ голубымъ небомъ, эксплуатируя въ свою пользу трагическую смерть несчастнаго ребенка.

Вдругъ кто-то крѣпко ударилъ его по плечу, и рѣзкій голосъ заставилъ Марка быстро обернуться.

— Ну, что скажете, мой благородный и наивный коллега, — что я вамъ говорилъ? Паршивый жидъ обвиненъ въ убійствѣ своего племянника, и пока онъ катитъ въ тюремной каретѣ по направленію къ Бомону, добрые братья празднуютъ побѣду!

Это говорилъ учитель Феру; вѣчно голодный и вѣчно недовольный, онъ имѣлъ теперь особенно вызывающій видъ; волосы его еще больше растрепались надъ длиннымъ, худымъ лицомъ съ перекосившимся злобнымъ ртомъ.

— Возможно ли ихъ подозрѣвать, когда они присвоили себѣ тѣло несчастнаго ребенка; оно принадлежитъ имъ однимъ и Богу! А! Конечно, никто не посмѣетъ ихъ обвинять послѣ того, какъ всѣ жители Мальбуа видѣли, какія пышныя похороны они устроили!.. Самое потѣшное — это безпрерывное жужжаніе этой неугомонной мухи, этого придурковатаго брата Фульгентія, который такъ и мечется во всѣ стороны. Слишкомъ много усердія! Замѣтили ли вы отца Крабо съ его хитрой улыбкой? За нею скрывается немало глупости, несмотря на то, что онъ отличается необыкновенною ловкостью и побѣдоносною изворотливостью. Припомните, что я вамъ скажу: самый сильный и самый способный изъ нихъ — всетаки отецъ Филибенъ, даромъ что онъ прикидывается простачкомъ. Сегодня вы его напрасно будете искать: не безпокойтесь, онъ и носа не покажетъ. Онъ нарочно спрятался подальше отъ людскихъ глазъ, но зато онъ работаетъ исподтишка… Ахъ, не знаю, кто же изъ нихъ преступникъ; его нѣтъ, конечно, здѣсь, но что онъ одного съ ними поля ягода — это ясно, какъ Божій день; они, конечно, скорѣе перевернутъ весь міръ, чѣмъ выдадутъ его.

Видя, что Маркъ недовѣрчиво закачалъ головой, мрачный и молчаливый, его товарищъ прибавилъ:

— Понимаете ли вы, какая это для нихъ удобная минута, чтобы нанести ударъ всему свѣтскому преподаванію? Учитель — развратникъ и убійца! Каково?! Для нихъ это — великолѣпное орудіе, съ помощью котораго они разгромятъ всѣхъ насъ, безбожниковъ и бездѣльниковъ! Смерть продажнымъ негодяямъ! Смерть жидамъ!

И онъ затерялся въ толпѣ, размахивая своими длинными руками. Очевидно, что, благодаря своей горькой ироніи, онъ въ душѣ относился вполнѣ безразлично, сожгутъ ли его на кострѣ въ просмоленной рубахѣ, или онъ умретъ голодною смертью въ своей несчастной школѣ въ Морё.

Вечеромъ, послѣ совершенно молчаливаго обѣда въ обществѣ обѣихъ вдовъ, въ атмосферѣ леденящаго холода, свойственнаго этому домику, Маркъ почувствовалъ громадное облегченіе, когда очутился наединѣ съ Женевьевой; видя, что мужъ ея очень разстроенъ, молодая женщина старалась ласкою разсѣять его печаль и сама невольно расплакалась. Маркъ былъ очень тронутъ ея участіемъ; въ этотъ день онъ почувствовалъ впервые, что между ними появилось недоразумѣніе, промелькнуло какое-то отчужденіе. Онъ прижалъ ее къ сердцу, и они вмѣстѣ долго плакали, не говоря ни слова.

Потомъ она произнесла нерѣшительнымъ голосомъ:

— Слушай, Маркъ, мнѣ кажется, было бы лучше, еслибы мы не оставались здѣсь, у бабушки. Уѣдемъ завтра.

Маркъ очень удивился и началъ ее разспрашивать о причинѣ такого внезапнаго рѣшенія.

— Что-жъ, жы ей надоѣли? Онѣ тебѣ поручили предупредить меня?

— О, нѣтъ! нѣтъ! Напротивъ, мама будетъ въ отчаяніи. Надо придумать какой-нибудь предлогъ: пусть тебѣ пришлютъ телеграмму.

— Отчего намъ не провести здѣсь мѣсяцъ, какъ мы это дѣлали каждый годъ? Конечно, дѣло не обойдется безъ стычекъ, но вѣдь я на это не жалуюсь.

Женевьева съ минуту осталась въ нерѣшительности, не смѣя признаться, что ее безпокоитъ нѣкоторое отчужденіе отъ мужа, благодаря той атмосферѣ холодной сдержанности, которая царитъ въ салонѣ ея бабушки. Ей показалось сегодня вечеромъ, что въ ней вновь пробуждаются прежнія чувства и мысли ея дѣвической жизни и сталкиваются съ ея настоящими воззрѣніями жены и матери. Но вѣдь это было лишь слабое и неясное ощущеніе, и вскорѣ она снова развеселилась и успокоилась, наслаждаясь добрыми и ласковыми рѣчами Марка. Рядомъ, въ колыбелькѣ, она слышала ровное дыханіе своей дочки.

— Ты правъ, — сказала она мужу: — останемся здѣсь, а ты исполняй свой долгъ, какъ ты его понимаешь. Мы слишкомъ горячо любимъ другъ друга: нашему счастью не можетъ грозить никакая опасность.

III

Съ тѣхъ поръ, по взаимному соглашенію, въ маленькомъ домикѣ госпожи Дюпаркъ никто не касался ни единымъ словомъ дѣла Симона. Избѣгали даже простого намека, во избѣжаніе ссоръ. Во время общихъ трапезъ говорили о хорошей погодѣ, какъ будто всѣ эти люди жили за сотни миль отъ Мальбуа, гдѣ свирѣпствовала настоящая буря всевозможныхъ споровъ; страсти до того разыгрались, что семьи, которыя дружили въ продолженіе тридцати лѣтъ, расходились, охваченныя ненавистью, и дѣло нерѣдко доходило до дракъ. Маркъ, столь молчаливый и равнодушный въ обществѣ своей родни, за дверью ихъ дома являлся однимъ изъ самыхъ ревностныхъ и героическихъ дѣятелей въ погонѣ за раскрытіемъ истины и торжествомъ справедливости.

Въ самый вечеръ ареста Симона онъ уговорилъ его жену пріютиться съ дѣтьми въ домѣ ея родителей, Леманъ, занимавшихся портняжнымъ ремесломъ въ улицѣ Тру, въ одномъ изъ самыхъ узкихъ и грязныхъ кварталовъ города. Каникулы еще некончились, — школа пустовала; въ ней жилъ только младшій учитель Миньо, постоянно занятый рыбною ловлею въ сосѣдней рѣчкѣ Верпиль. Мадемуазель Рузеръ въ этомъ году отказалась отъ обычной поѣздки къ одной дальней родственницѣ, желая слѣдить за дѣломъ, въ которомъ ея показанія имѣли весьма важное значеніе. Госпожа Симонъ оставила на квартирѣ всю обстановку и вещи, чтобы ея не заподозрили въ поспѣшномъ бѣгствѣ; это являлось бы косвеннымъ признаніемъ преступленія; она взяла съ собою только дѣтей, Жозефа и Сару, и небольшой чемоданъ и отправилась съ ними къ родителямъ въ улицу Тру, какъ бы на временную побывку въ теченіе каникулъ.

Съ тѣхъ поръ не проходило дня, чтобы Маркъ не навѣдывался къ Леманамъ. Улица Тру, выходившая на улицу Плезиръ, была застроена жалкими одноэтажными постройками; лавка портного выходила на улицу; за нею была небольшая темная комната; полусгнившая лѣстница вела наверхъ въ три мрачныя каморки, и только чердакъ подъ самой крышей былъ немного свѣтлѣе: туда изрѣдка проникали лучи солнца. Комната за лавкой, заплеснѣвшая и сырая, служила въ одно время и кухней, и столовой. Рахиль помѣстилась въ своей дѣвичьей полутемной каморкѣ; старики-родители кое-какъ устроились въ одной комнатѣ рядомъ, предоставивъ третью дѣтямъ, которыя, къ счастью, могли еще пользоваться чердакомъ, какъ веселой и просторной рекреаціонной залой. Для Марка оставалось непонятнымъ, какъ могла такая чудная и прелестная женщина, какъ Рахиль, вырасти въ такой клоакѣ, отъ пришибленныхъ нуждою родителей, предки которыхъ страдали отъ хронической голодовки. Леману было пятьдесятъ пять лѣтъ; это былъ характерный еврей, — маленькаго роста и подвижной, съ большимъ носомъ, слезящимися глазами и громадной бородой, изъ-за которой не видно было рта. Ремесло портного испортило его фигуру: одно плечо было выше другого, что еще усугубляло жалкое выраженіе согбеннаго въ вѣчной приниженности старика. Жена его, всегда съ иглой въ рукахъ, не знала ни минуты отдыха и совсѣмъ стушевывалась рядомъ съ мужемъ; она казалась еще несчастнѣе его, вѣчно боясь лишиться послѣдняго куска хлѣба. Оба они вели жизнь самую жалкую, перебиваясь со дня на день при неустанномъ трудѣ; они кормились благодаря небольшому кружку заказчиковъ, накопленныхъ долгими годами добросовѣстной работы, нѣсколькихъ болѣе состоятельныхъ евреевъ, а также христіанъ, которые гнались за дешевизной. Тѣ груды золота, которыми Франція откармливала до-отвала представителей іудейства, конечно, находились не въ этихъ лачугахъ; сердце сжималось отъ жалости при видѣ двухъ несчастныхъ стариковъ, больныхъ, усталыхъ, вѣчно дрожавшихъ, какъ бы у нихъ не вырвали послѣднихъ крохъ, необходимыхъ для пропитанія.