Не был, не состоял, не привлекался

Чертова дюжина

Многие уверены, что «13» приносит неудачу, скверное число. Некоторые верят, что им оно приносит успех. К ним относится 13-й чемпион мира по шахматам Каспаров. Правда, он и по другим поводам частенько имеет особую точку зрения. На мой взгляд, это число не заслуживает внимания. Простое число, ни на какое-либо другое не делится. Только и всего. Однако в память врезался один эпизод, случившийся в декабре 1952 года именно тринадцатого числа.

В тот памятный день я с начала и до конца рабочего дня читал материалы уголовного дела в канцелярии Львовского областного суда. Мне предстояло написать жалобу в порядке надзора, вернувшись, домой, в Москву. Я хотел улететь из Львова назавтра утром и поэтому работал не вставая. Без перерыва на обед. Дело было заурядным. В ту пору аптекари и чиновники изобрели простенькую комбинацию, позволяющую направлять потоки мелочи за сдаваемые в аптеку порожние бутылочки и пузырьки прямиком в свои карманы. Ручейки тогда были мелкими – сотни рублей, максимально тысячи. Обстановка для комбинаций с миллионами и миллиардами долларов в стране еще не созрела. Протоколы судебного заседания и материалы следствия были на украинском языке, однако стандартные судейские обороты речи были понятны, и лишь один раз я попросил мне помочь, когда не знал, какой месяц украинцы называют словом липень.

Мне удалось управиться, и я вышел усталый и голодный на плохо освещенную и какую-то мглистую и промозглую декабрьскую улицу. Побрел в гостиницу, думая о прочитанном, о противной погоде и не замечая ничего вокруг. Когда я вышел на площадь, меня вывел из некоторого оцепенения могучий рык уличных репродукторов. Бас диктора буквально рокотал, когда произносил слова «…Шпигунов та диверррсантов» и «…инфаррркт миокарррда». Я остановился и понял, что вещают о зверствах врачей-убийц. Стало ясно, что сделан важный шаг в борьбе против космополитов. Среди еврейских фамилий профессоров убийц затесались, для отвода глаз, имена Егорова и Виноградова, личного врача Сталина. Похоже было, что наступает решительная фаза.

В гостиничном буфете не оказалось ни водки, ни коньяка и я с горя удовольствовался стаканом ликера, приторного и противного.

Ранним утром я улетел в Москву. В салоне самолета оказался еще только один пассажир, молодой офицер. Так мне не доводилось летать никогда. Он предложил мне сыграть партию и вынул из сумки дорожные шахматы. Я попытался развлечь себя тем, что вначале нарочно сделал несколько нелепых ходов, но затем заиграл старательно. Офицер играл не сильно, и бессмысленные первые ходы его не удивили. Вскоре он сдал партию, поблагодарил и убрал шахматы. Я думал, что он спросит, какая у меня шахматная квалификация, а я удивлю его, признавшись, что я мастер. Увы. Улучшить настроение не удалось.

В Москве вечером я зашел к товарищу. Его отец, русский литератор еврейской национальности, был мрачен. Он сказал, что надо запасаться полушубками, валенками и кирзовыми сапогами. Возможна поголовная ссылка, как уже случилось с разными народами.

До сих пор историки спорят, реально ли готовилась депортация евреев в отдаленные районы после суда и казни врачей убийц или же нет. Угадать, что планировал Сталин, практически невозможно. Он был великим мастером неожиданных вариантов и, когда надо, не оставлял следов.

(Мне кажется, он совершал и крупные ошибки: переоценил способность предвидения Гитлера, самоубийственно напавшего на СССР; признавая образование государства Израиль, быть может, понадеялся, что евреи, склонные к социалистическим идеям, будут продолжать выступать против Англии. Впрочем, это рассуждения дилетанта.)

Домашняя работница родителей моей жены Шура, молодая и добрая девица, рассказала мне по секрету, что Феклуша-дворничиха уверяла, будто вскоре в квартирах освободится немало еврейских комнат. Она была, как и Шура, деревенской, улыбчивая и приветливая. Однажды, когда обыскивали перед арестом комнату нашего соседа по подъезду, нашего доброго знакомого, Феклуша, как дворничихе положено, была понятой, то есть представителем власти, по разумению Шуры. Получить комнату в Москве было пределом Шуриных мечтаний, однако она сочувствовала мне и явно была огорчена. Я счел за благо опровергнуть прогноз дворничихи. Фамилия Шуры была Егорова, и я сказал, что обвиняют не только еврейских профессоров, но и ее однофамильца. Шура не спорила. В марте наш родной и любимый оставил свой безутешный народ, а вскоре, когда ярко светило солнышко, Центральный Комитет партии сообщил, что врачи вовсе не убийцы, дело было умышленно сфабриковано. Об этом я узнал из газеты в Подольске, куда ездил на заседания суда по одному групповому уголовному делу.

В перерыве молодая и симпатичная адвокатесса, участница процесса, сказала, что дело не сфабриковано, просто власть сделала шаг в угоду западным странам. Коллега шепнул мне, что ее муж – офицер госбезопасности. Евреи же возрадовались, старики даже вспоминали праздник Пурим, когда отмечают чудесное и неожиданное избавление от гибели народа много веков тому назад.

В июне 1953 года случился еще один сюрприз. Арестовали Лаврентия Берию. Потом его судили. Дело слушалось при закрытых дверях. Эти двери были закрыты так плотно, что мне не довелось видеть ни одного человека, который был бы знаком хоть с кем-нибудь из побывавших в зале суда.

Коммунистам и беспартийным разъясняли, что Берия – шпион, что он пытал и расстреливал невинных советских людей, что хотел распустить колхозы и отдать Германскую Демократическую Республику западногерманским капиталистам, и к тому же он ужасный развратник и насильник. Мало того, он лгал, будто он, а не ЦК разоблачил фальсификаторов дела врачей-убийц.

Народ был возбужден, и кто-то сочинял частушки: «Как товарищ Берия / Вышел из доверия…» и «Цветет в Тбилиси алыча / Не для Лаврентия Палыча…». А мой товарищ по адвокатуре, старше и опытнее меня, сказал: «Ты думаешь, это Берию судили? Это Сталина судили!» Такое смелое умозаключение тогда показалось мне сомнительным. Однако наступали новые времена, времена новых неожиданностей, надежд и разочарований.

Насчет чертовой дюжины я остался при том же мнении. Просто чертова дюжина послужила зацепкой для памяти.

Адвокат на дежурстве

Юридическая консультация помещалась в Гостином дворе. Клетушки грандиозного и запущенного здания заполняли разнообразные конторы в самых неожиданных сочетаниях. Совет добровольного спортивного общества и зуболечебница, котлонадзор и контора по сбору утильсырья… Формации менялись, а Гостиный двор плыл, как Ноев ковчег.

Что находилось в тесном помещении юридической консультации в прошлом, никто не знал. В комнате были выгорожены фанерными перегородками кабинки-закутки. В каждый втискивался за специально изготовленный письменный полустолик адвокат, напротив садился клиент. Из кабинок доносились невнятные голоса. Зачастую там рождались и гибли надежды, переплетались устремления клиентов и адвокатов, скрипели перья и переходили из рук в руки ассигнации. Фанера скрывала все.

В часы моего дежурства в кабину протиснулся невзрачный мужичишка. Пальтецо его было выношено, но, тем не менее, способно сопротивляться времени. Физиономия не чисто выбрита, но терпимо. Улыбка блуждающая, не без смысла. Клиент пришел посоветоваться насчет развода и для начала сообщил, что он работает не то завхозом, не то кладовщиком. Такая хозяйственная деятельность всегда занимает его в те периоды, которые он находится вне Канатчиковой дачи.

Я, хоть и был молод, но не выразил удивления по поводу причастности моего клиента к когорте психически нездоровых. Удивление могло обнаружить недостаточный адвокатский опыт.

Потертый, но неунывающий взял инициативу беседы в свои руки. Я едва успел сообщить ему тривиальные сведения о бракоразводном деле, как он принялся убеждать меня, что раньше разводили гораздо лучше. «Раньше, – рассказывал он, – я приходил в загс, писал заявление, и готово. Из загса слали открытку жене, и конец. Вот я однажды сижу дома, обедаю. Приходит почтальон, приносит открытку. Жена читает – развод. Она мне говорит: „Что же ты, мерзавец, раньше мне ничего не сказал?“ Дескать, я должен был предупредить. А я продолжаю хлебать щи и говорю: „Не люблю напрасных разговоров“.»

Вскоре мой затейник выбрался из клетушки и пошел по каменным длинным коридорам Гостиного двора. И затерялся навсегда. Быть может, он сел в трамвай и поехал на Канатчикову дачу, а может, и в кладовую. Больше я его не видел.

То, что я сообщил ему, он, вероятно, знал. Быть может, просто хотел поделиться своими соображениями.

Простая трагедия

– Ты мало изменился, – сказал мне Борис, приятель юных лет. – Вот только волос стало меньше.

Он вернулся в Москву из мест весьма отдаленных, где провел семнадцать лет. Еще раз пристально взглянул: «Губы изменились, мягче линия была…». Так закончил обзор Борис.

Мне кажется, что глаза художников отличаются от глаз других людей. Про всех говорят, что глаза это зеркало души, а у художников они напоминают инструмент для наблюдения.

В тот момент волос у меня было вполне достаточно, чтобы не думать на тему, что все течет, все изменяется.

В юности Борис был очень видным парнем, гимнастом. Густые светлые волосы гладко зачесаны назад. Открытая улыбка. Собирался стать художником. Серьезно играл в шахматы. Подавал надежды. Затем увлекся играми с девушками. Стал курсантом военного училища. Из Ярославля двое штатских доставили его в отдельном купе поезда в Москву. Оказалось, что ошибся в некоторых девушках. Будто бы их папы были видными врагами народа. И замелькали лагеря. Колыма, Тайшет и другие. Сказал мне, что выжил благодаря умению рисовать. И даже как-то давал сеанс одновременной игры в шахматы в таком «обмундировании» и такой обуви, сделанной зэком из автомобильной шины, которая едва ли встречалась у сеансера когда-либо в многовековой истории шахмат.

Под конец лагерно-ссыльной жизни дослужился до положения художника театра. Полусвободным женился на красивой высокой девушке, голубоглазой татарке, отбывшей срок за контрреволюционную агитацию. (Была тогда в уголовном кодексе такая милая статья – 58 /10.)

Равия, так звали ее, привезла мне в Москву от Бориса письмо. Разыскала меня в юридической консультации. Я написал жалобу, она сама ходила в прокуратуру, хлопотала. Гляделась привлекательной и жизнерадостной. Добилась. Борису разрешили вернуться в Москву. У них родился сын. Борис стал сотрудничать в издательствах внештатным художником. Играл в шахматных турнирах и стал кандидатом в мастера. Жизнь, наконец-то, налаживалась.

Как-то при встрече я пожаловался Борису на сложности, с которыми столкнулся при обмене моей квартиры. Он, исполненный благожелательности, сказал: «Брось ты суетиться. Зачем менять? Жить-то нам сколько осталось?».

И непринужденно рассмеялся. Мудрость лагерника. День прожил, и слава Богу… Полжизни отдал Борис на ее усвоение.

Равия неожиданно и в один момент умерла от кровоизлияния в мозг. Молодая.

Для счастья не хватило времени. Обыкновенная история.

Круги

– Правильно говорить «крУги», а не «кругИ», – мягким и приятным голосом проникновенно убеждал на семинаре доцент криминалистики, обучая студентов премудростям дактилоскопии. Доцент был невысок, широкоплеч и немного нескладен. Голову держал высоко, напрягая бедную шею. Хотел быть стройным. Звали его Емельяном, а по отчеству Ушеровичем. Получался ерш: Пугачев и Шолом-Алейхем. Но это игра слов, а на деле доцент наследовал настырность многих поколений талмудистов. В своих статьях он цитировал зарубежных и отечественных классиков криминалистики, произносил имя австрийской звезды полицейской науки Ганса Гросса, как музыковед имя Бетховена. И не меньше, чем уважение к криминалистике, доцент старался привить студентам любовь к русскому языку. Он ссылался на классика, утверждая часто, что настоящему русскому языку надо учиться в Малом театре и у московских просвирен.

В свободные часы доцент увлекался яхтой. Благородный вид спорта.

На институтском воскреснике, когда разгружали дрова для плохо отапливаемого здания (шла война, и студенты сидели на занятиях в пальто), Емельян Ушерович трудился тихо, но чрезмерно, и вечером лежал с сердечным приступом.

Любовь к цитатам и звучным иностранным именам сделала доцента легкой добычей в период борьбы с космополитизмом. Цитаты из русского гения полицейской науки Буринского ему в вину не вменили, а вот Ганса Гросса припомнили. И никаких просвирен! Его ученик, который стал кандидатом наук в юном возрасте, был толстым и радушным малым и огорчился, лишь когда его – кандидата наук! – не приняли в Высшую Дипломатическую школу – этот самый добряк и воспитанник вплел свой голос в довольно жидкий хор негодующих, когда на заседании ученого совета настал момент ликвидации космополитизма на кафедре криминалистики. Емельяна погнали. Позже погнали ученика. От этого Емельяну не стало легче… Инсульт!

Быть может, московские просвирни сказали бы: хватил кондрашка.

Я встретил доцента много позднее. Он получал пенсию, на партийном учете состоял в юридической консультации, где я работал. Аккуратно приходил на партийные собрания, вежливый, чисто выбритый, тихий. Иногда выступал. В голосе сохранились мягкие убеждающие интонации, но слова… Слова сливались в комки. Он написал заметку в нашу стенную газету. Почему-то вдруг о Пушкине, о его памятнике.

Умер Емельян как-то незаметно, тихо. Будто не хотел кого-либо побеспокоить. До конца старался быть вежливым и правильным. Как речь в Малом театре.

Три доцента

Почему-то я часто вспоминаю разных доцентов. Я слышал, будто один талантливый поэт во хмелю утверждал, что он доцент. Он был признан, но этого ему было недостаточно. Высшего образования не имел, но магическое слово доцент притягивало.

Молодой доцент-юрист и историк Абрам Матвеевич объяснил мне, что правильно сказано у Сталина, что Россию били за отсталость монгольские ханы, польские паны и другие, но права и история, которая позже утверждала, что Россия побеждала всех. Просто ее били в те моменты, когда она отставала. А во все остальные она побеждала.

Это объяснение заслуживало внимания. Мне, студенту, было девятнадцать лет.

Абрам Матвеевич был моим школьным учителем истории, в ту пору аспирантом. Он убедил меня поступить в юридический институт. Желая мне добра, объяснил, что четыре курса юридического плюс три года аспирантуры дают кандидатскую степень и доцентское звание. А чтобы стать всего лишь инженером, нужно затратить пять лет с половиной. Эта занимательная арифметика мне понравилась. Еще он сделал комплимент, что я будто бы четко формулирую свои мысли.

В итоге я не стал ни доцентом, ни инженером. Убедился в том, что некоторые юристы могут обходиться минимумом мыслей. Уметь формулировать мысли, правда, надо.

Абрам Матвеевич долго писал докторскую диссертацию. Личная жизнь его не шла безоблачно. Он женился, имел сына. Первая жена его оставила, зато он бросил всех остальных.

* * *

Доцент Уманский, историк из МГУ, вел семинар в Университете марксизма-ленинизма. На одном семинаре он освещал прогрессивность политики Ивана Грозного. Так было тогда принято. Во время перерыва я спросил его, как понимать приказ Ивана зарубить слона, подарок персидского шаха? Этот вроде бы дрессированный слон не захотел поклониться Ивану. Может быть, Иван Грозный был психически больным?

Доцент ответил: «Что же вы, сами не понимаете?».

Я, конечно, понимал, что кукиш показывают в кармане. Так и делал. Как многие другие. Такие вот странные нравы и обычаи.

* * *

Вовочка на мой вопрос, зачем же он пьет, ответил: «Миша! Ты же умный парень, ты все понимаешь!».

Мне понравилась оценка моих умственных способностей, и я спросил: «Я все понимаю, но только не понимаю одного: почему все всё понимают, а делают наоборот?».

В восьмом классе школы Вовочка был самого маленького роста. И голосок у него был тонкий-претонкий. Ребята влюблялись в девочек, а Вовочка пищал. В десятом классе он вдруг вытянулся. С войны вернулся живой, правда, хромой. Поступил в Университет и стал кандидатом юридический наук, доцентом. Был на хорошем счету и съездил года на два преподавать в Китай. Тогда пели: «Москва – Пекин, Москва – Пекин / С нами идут народы / Москва – Пекин, Москва – Пекин / Пусть зеленеют всходы…».

Всходы зеленели, а Вовочка стал крепко пить. Развелся с первой женой, а вторая покинула его. Пил уже на троих, возле магазина у Никитских ворот. Отовсюду его уволили. Разжаловали.

В сорок лет Владимир умер от инфаркта. Последним в классе созрел и первым от инфаркта умер. Такая судьба.

Университет марксизма

Профессор с чудной фамилией Зись говорил с акцентом. Буква эр ему не удавалась. Но ораторствовать он умел. Я бы ничуть не удивился, узнав, что тысячи две лет тому назад какой-нибудь его предок подвизался в роли пророка, где-нибудь в Иудее или Галилее. Словом, там, где водились вдохновенные пророки.

На лекции ходили люди с высшим образованием, многие преуспевшие на профессиональном поприще, не пришли бы, будь их свободная воля. Ходили, как бы нанося визит вежливости. Однако приятно, придя в гости без желания, угоститься чем-нибудь вкусненьким. Профессора слушали с интересом.

– Поклон вашему дурацкому колпаку, Егор Федорович!

Так обращался в каком-то своем произведении к Гегелю неистовый Виссарион Белинский, сказал профессор.

Немецкие родители дали будущему философу имя Георг Фридрих, а Белинский предпочел вольный перевод, по-нашему, по-простому. Дурацкий же колпак пожаловал за философские ошибки.

Профессор оживил лекцию старинным ироническим стишком: «В тарантасе, в телеге ли / Еду ночью из Брянска я / Все о нем, все о Гегеле / Моя дума дворянская».

Вообще Гегелю сильно попадало. За рациональное зерно в идеалистической шелухе, за то, что он что-то ставил с ног на голову, за неправильное отношение к прусской монархии…

Попадало, главным образом, не во время Виссариона, а во время Виссарионовича.

Как-то Гегеля крепенько покритиковали в журнале «Коммунист». Даже удостоен был постановлением ЦК. На заседании кафедры марксизма-ленинизма все это обсуждали. Доклад делала некрасивая, но симпатичная кандидат наук. А другой кандидат, мой добрый знакомый, сказал мне: «Ей все ясно, а вот Маркс писал, что он не сразу смог понять Гегеля». И пояснил, что Маркс где-то там писал, что он бегал на берег Рейна и плакал, когда читал «Феноменологию духа». Трудно было понимать.

Гегелю импонировала прусская монархия. Профессору нравилось читать лекции. Рядовым слушателям импонировало в душе, что Гегеля допустимо называть дураком.

Когда я был адвокатом

Распростившись с адвокатурой и став на десяток лет редактором шахматных книг, я познакомился с Мишей, тезкой и художником. Он иногда оформлял книги в нашем издательстве, и случилось так, что в отпускное время мы оказались с ним в туристическом плавании на пароходе. Иногда болтали, вспоминая кое-какие эпизоды прошедших лет. Мне запомнился рассказ Миши о том, как его супруга однажды разгневалась на него, и чуть было не сорвала его выезд в заграничную командировку. Он должен был улетать через пару дней, а она порвала билет и паспорт, но не порвала, между прочим, валюту, командировочные. Он проявил большую энергию, документы восстановил, и поездка состоялась. А я начал было рассказывать ему свой эпизод такими словами: «Когда я был адвокатом…». Миша засмеялся и сказал, что это выражение он не раз от меня слышал.

Прошло еще четыре десятка лет и мне захотелось вспомнить застрявший в памяти адвокатский эпизод.

Итак, ко мне обратился мужчина лет сорока, работник авиационного завода. Он оказался претендентом на наследство – дом в Подмосковье. Однако не единственным. Спор между родственниками разбирался в суде. Ознакомившись с материалами дела, я с удовольствием заметил, что, как говорится, противная сторона имеет какую-то важную расписку, однако не заверенную нотариально.

Мой друг Юра, с которым нас свели и объединяли шахматы, пожелал послушать, что я говорю и посмотреть, что делаю в судебном заседании. И вот мы приехали на этот самый процесс. Адвокат противной стороны выглядел отлично. Пожилой седой мужчина с хорошим голосом и грамотной речью. Он убедительно изложил претензии своих доверителей, убедительно говорил о морали. Доверители выглядели довольными, а мой клиент сидел пригорюнившись. Затем наступил мой черед. Не обнаруживая достаточного почтения к старшему коллеге, я довольно нескромно заявил, что он все рассказал очень интересно, однако лучше бы он затратил свои усилия на то, чтобы объяснить своим доверителям бесплодность их претензий, так как закон требует нотариального оформления расписки, а его как раз-то и нет. Суд решил дело в пользу моего клиента, и он воспрял духом. Никто мне не сделал каких-либо замечаний и не посоветовал быть поскромнее, оппонируя заметно старшему по возрасту коллеге. Правда, потерпевший фиаско истец напомнил мне о моей национальной принадлежности, когда мы с Юрой, выйдя из суда, садились в машину. По дороге мы вспоминали рассказ Зощенко, в котором один мужчина, прослушав в суде речь прокурора, говорит, что сурово засудят, а другой возражает: «Шесть месяцев исправительно-трудовых работ». После речи адвоката голос: «Оправдают!» Нет, – шесть месяцев исправительно-трудовых работ. Суд так и приговаривает, соседи удивляются точному прогнозу, а герой говорит, что все очень просто – статья кодекса предусматривает именно шесть месяцев.

Мой клиент радовался, благодарил, рассказывал о своей жизни, о работе и вскользь пожаловался на то, что иногда недомогает, потому что в цехе, где он работает, случается, выбивают манометры и ртуть попадает на бетонный пол. Убирать ее начисто очень трудно, а пары ртути ядовиты. Я, имея некоторый опыт, посоветовал ему обратиться за медицинским заключением, и помог подготовить иск о причинении вреда. Он согласился, все было сделано, иск удовлетворен и он получил существенное материальное возмещение. Мы расстались довольные друг другом.

Прошло два года, и мой клиент, неожиданно позвонив мне по телефону, попросил помочь его дочери, окончившей школу, поступить в какой-то институт. Пришлось мне его огорчить, что в данном случае закон не помогает, а адвокат обязан закон любить…

Молчание – золото

Владимир Евгеньевич, бессменный секретарь парторганизации физкультурного издательства неспешно читал брошюрку в тоненькой красной обложке – изложение доклада Хрущева на XX съезде партии. Брошюрка была под номером, ее надлежало возвратить в райком партии. Однако несколько позже, я слышал, такие брошюры продавали на толкучках из под полы за весьма приличную цену. Шло закрытое партийное собрание. Поместительный кабинет директора был заполнен до отказа. Все слушали внимательно. Чтение директивного документа напоминало проповедь. В тот вечер проповедь оказалась интересной и из ряда вон выходящей. Докладчик читал текст внятно, бесстрастно и долго. Он как-то странно заканчивал слова со звуком «я» на конце. Получалось партие, а не партия. Он был поджарым, довольно стройным. Видавший виды офицерский китель без погон украшала планка орденских ленточек. Сотрудники его уважали. Владимир Евгеньевич отличался незаурядной выдержкой, был доброжелателен и любил животных. Дома он держал не только собаку и кошку, но и другую живность. А по работе редактировал охотничью литературу и знал свое дело не понаслышке. (Как-то любопытно, почему некоторые охотники, любя животных, находят радость в смертоубийстве). В целом Владимир Евгеньевич производил благоприятное впечатление.

Мне, увы, был известен один эпизод, довольно неприятный. Однажды в 1937 году, работая редактором шахматного журнала, он написал передовую статью под заголовком «Раздавим гадину!». И подписал ее своей фамилией, хотя передовые статьи, как правило, не подписывают. Такое вышло у него колебание вместе с генеральной линией партии.

Закончилось чтение и следовало перейти к выступлениям по поводу разоблачения культа личности. Возникла пауза. Все, вероятно, понимали, что настало такое время, о котором можно сказать словами поэта: устои рушатся в провалы.

Мне, да и, пожалуй, большинству выступать не хотелось. Я пытался понять, как это Хрущев, который был первым секретарем горкома партии в Москве в 1937 году, да еще тогда же был награжден орденом Ленина, как и нарком Ежов, вдруг выступил с такими обвинениями покойного вождя.

Слово взял Алексей Алексеевич редактор одного журнала. Неизменно корректный, аккуратно одетый и гладко причесанный, он всей внешностью свидетельствовал безупречность своей персоны. Хотя в прошлом был на партсобрании случай, когда обсуждали его небезупречные действия. Случилось однажды, что он выписал на себя слишком большую часть гонорара, отказав другим авторам в возможности публикации.