Не был, не состоял, не привлекался

Когда в 1914 году началась война, Юрий Сергеевич был мальчишкой. На Кузнецком мосту толпа громила магазины, принадлежащие немцам. Били витрины, тащили товары, проявляли черносотенный «патриотизм». И Юрий, глядя на интересное зрелище, прихватил домой большую яркую жестянку чая, свою долю контрибуции. Отец единым словом пристыдил его, да так пристыдил, что он помнил весь эпизод и через сорок лет.

Все помнил, но вел игру по тем правилам, которые диктовала жизнь.

Он сказал мне, что адвокат Г. получил за ведение дела, которое слушалось в зале по соседству с нашим залом, где мы участвовали в заседании утром, ни много, ни мало – 140 тысяч от подпольного воротилы, попавшего под суд.

– Не могу себе простить. Как я опростоволосился! Ведь ко мне же по этому делу обращались, а я отказался! Идиот.

– Да врет, наверное, Г., – пытался я утешить патрона, – хвастает.

И вот тут-то он и объяснил мне свои возможности.

Он был адвокатом, во время войны офицером, адъютантом маршала, потом снова адвокатом, защищал подсудимых, сам был подсудимым дважды. Один раз обвиняли в контрреволюционном преступлении, и зря. Выпустили. Снова работа, снова выпивки и острые слова, снова четкое сознание происходящего, оценка и спокойное нежелание что-либо менять. В другой раз посадили за адвокатские грехи. Отсидел, вышел, пришла пора пенсии, а жена тем временем, пока сидел, нашла другого мужа. Тоже яркого человека, необычной судьбы. Может быть, я к ней несправедлив, но мне кажется, что бывают такие бабы, которые имеют предназначение пить талантливую кровь.

Когда я уходил по доброму желанию из адвокатуры, Юрий Сергеевич сказал:

– Вы поступаете правильно, я одобряю и рад за вас, но как человек я скорблю.

– Почему?

– Мне жаль, что мы теперь почти не будем встречаться.

– Почему же не будем? – возразил я с пылом. – Живем-то ведь рядом!

– Да, но такова жизнь…

И он оказался прав. Каждый шел по своей колее.

Ташкент, июль, жара

Я свалился с неба, не прочувствовав путешествия, не понюхав гор, арыков, барханов… Ничего. Просто меня изъяли из загона, где сидели пассажиры и ходила стюардесса. Зелень аэропорта оказалась пыльной и противной. Садовник накрутил из нее какие-то арочки. На мой вкус восточная роскошь великолепна лишь в сказках Шахерезады. А вот мухам здесь нравится, особенно в буфете.

Я прибыл по делу, а точнее – читать дело и не простое, а уголовное. Однажды в суде я слышал, как один подсудимый сказал: «Мое дело, граждане судьи, шибко уголовное». Самокритично и романтично.

Вокруг – жара. Самая обыкновенная, ташкентская, июльская. Терпеть жару не могу. Все время хочется пить, пью часто, но жажда неутолима. Яростно не желаю потеть, да не тут-то было. Начинаю борьбу со стихией: покупаю чесучовые брюки и белую шляпу в основном из дырочек. Все три дня в Ташкенте в этом и ходил, восхищаясь своей изобретательностью. А потом чесучовые клеши долго хранились дома. Носить невозможно, выбросить жаль.

Я запомнил огромный каменный тюльпан – фонтан посреди центральной площади. Высоко в раскаленное небо бьет могучая струя воды. Да еще, говорят, горной, ледяной. Однажды пьяный, а в жару там тоже, как ни странно, пьют, залез на верхушку тюльпана и насладился холодным душем, а потом замерз и захотел слезть, но не смог, потому что протрезвел. Оказалось высоко и страшно. Так и замерзал в жару, пока его не сняли пожарники.

Это отличный, на мой взгляд, сюжет. Дети могут видеть, как отвратительно и нелепо пьянство. Взрослые в очередной раз отметят, что пьяному море по колено и ко всему великолепный финал: появляется пожарник, легендарный добрый гений детских книжек – картинок со стихами, тот, что спасает из огня ребенка и котенка.

Сам я этой сцены не видел, о чем жалею. Но она несомненно была, я так отчетливо ее представляю.

На краю площади в теньке сидит хитрющий старикан, похожий на московского чистильщика сапог. Но он чистил одежду, выводил пятна. Сидел на земле, как говорят по-турецки, рядом стояли пузырьки с химией. Химчистка. Сам приемщик, сам рабочий, сам себя эксплуатирует. Все сам, да еще с прибаутками.

Я остановился и наблюдал, тихо взмокая и просыхая под лучами. Старикан был отличного коричневого цвета. Точнее, руки и морщинистое лицо. Он загорел раз и навсегда. Седая щетинка обнаруживалась на его щеках и волосатых руках с быстрыми пальцами. Он чистил что-то белое. Полил большое грязное пятно из пузырька, подул, поколдовал, и черное пятно исчезло, зато появилось светло-желтое, побольше размером. Заказчик выразил неудовольствие, а старикан сказал: «Я тебе обещал, что желтого пятна не будет? Нет, не обещал. Я обещал – черного не будет. Вот черного и нет. Правильно?».

При этом его глазищи блестели. Ходжа Насреддин и все тут. А пальцы продолжали колдовать над желтым пятном.

Старик показывает этот фокус, вероятно, каждый день. Отработан до предела.

Женщина в белом одеянии, иначе как рубахой не назовешь, держит на руках ребеночка. Боже мой, как ему жарко. Вспотел, преет бедняга… На личике какая-то сыпь. Трудно тут мамам и детенышам. Но ничего, тоже, видать, отработано.

В гостинице с гордым названием «Интурист» я попал в большую общую комнату на первом этаже. В комнате – удобство: водопроводный кран. Моя кровать рядом. Ночью жарко как днем, но соседи закрывают окна. Чтобы не залезли мои вероятные клиенты. Ведь я адвокат. А мой сосед – инженер. Он прилетел сюда не в первый раз. Все время летает и что-то возит на завод. Говорит, что на этот раз привез дистиллированную воду. Самолет – водовоз, похоже на бред от жары.

Вечером перед входом в гостиницу вижу немирную группу. Не дерутся, но видно, что хотят друг друга бить, а может быть и убить. Один небольшого росточка ладненький парень пристает к верзиле: «Хочешь меня убить? Можешь резать. У меня есть товарищи!». И ничуть не трусит, видно уверен, что товарищи отомстят, а не побегут за милиционером. При этом условии ему загнуться приятно и радостно.

Может быть, правы мои соседи, когда закрывают душной ночью окна? Сомневаюсь, наверно, из-за духоты и жары.

На следующий день читаю в трибунале дело. Парень выстрелил приятелю в голову. Приятель остался жив. За несколько лет до этого приятель прыгал в плавательном бассейне, но угодил не в воду, а в камень. И тогда не умер. Трещина в черепе и все. Тоже смахивает на какой-то бред, но все святая правда.

Трибунал в тенистом месте, в невысоком домике, окна настежь, казалось бы, должно быть немного прохладно, но жарко, и все тут. Читаю, делаю пометки, потом встаю и шагаю, борясь таким образом с перегревом. Потом снова читаю…

«Зачем он стрелял товарищу в голову? Товарищу, то есть человеку, который гарантирует жизнь?» Непонятно. С жары, наверно…

И снова читаю, делаю пометки. Дохожу до листа, который называется «Акт баллистической экспертизы». Акт как акт. Экспертиза оружия, баллистическая. В акте все правильно. Пистолет осужденного, пуля вылетела именно из него, попала в голову и, конечно, деформировалась.

В мою голову приходит досужая мысль: «Эксперта интересует, как голова деформировала пулю, а врача, как пуля деформировала голову». Быть может, и эксперту было жарко. И тут я вдруг обращаю внимание на фамилию майора, подписавшего акт. Сомнений нет – учились вместе. Все время он таскал чемоданчик со спортивным барахлом. И на занятия по физкультуре выходил в динамовских трусах и майке. Знал знаменитых спортсменов и сам чем-то занимался. Говорил, что боксом.

«И чего я к нему привязался? Говорил, что боксом. Форсил, значит. Быть может, от жары вредничаю?».

В институте ребята называли его Бумой. Прошу секретаршу вызвонить мне майора. Много лет не видались, объясняю я… Секретарша молодая девушка, проникается сочувствием, улыбается…

И вот мы идем с Бумой по Ташкенту. Он несет маленький чемоданчик. Он тут живет и служит. Вспоминаем профессоров, студентов. Много их было, а вот мы почему-то встретились. Он приглашает в гости и извиняется заранее. Говорит, что с женой не все ладно. Трудная беременность. И у меня пропадает охота продолжать вечером воспоминания. И мы расстаемся друзьями.

Ранним утром я покидаю Ташкент. Еду на такси мимо базара, покупаю такие яблоки, на которые в Москве я бы и не посмотрел. Цена, правда, московская. Однако с юга принято привозить фрукты. Таков порядок. Не я установил, и не мне его менять.

Последний раз жарко. Последние мухи в буфете. Снова стюардесса. И я дома, а от Ташкента остался звон в ушах. Но я его видел. Он оказался для меня таким, а другие подробности я узнал из книг. И еще: прошли годы, и я узнал, что был заграницей.

Ответ по существу

Однажды защищал начитанного рабочего парня, имевшего жену с высшим гуманитарным образованием и младенца. Суд шел при закрытых дверях. Обвинялся парень в развратных действиях по отношению к десятилетней дефективной девочке. Жена его стояла в коридоре перед закрытыми дверями, а небольшой зал заполнили привилегированные лица: секретарши, машинистки, судебные исполнители…

Развратные действия, гласило обвинительное заключение, подсудимый совершил в магазине игрушек, на Арбате. Свидетелями оказались трое в штатском. Старый Арбат был правительственной трассой. В их показаниях царил разнобой. Защита акцентировала это, однако в главном все трое сходились – все обвиняли.

Прокурор в модном по тому времени костюме, гладко причесанный (мне он был несимпатичен, что естественно), задал подсудимому каверзный вопрос: «Кто из свидетелей знаком вам?» – «Никто». – «Значит, между вами нет вражды, личных счетов?». – «Нет». – «Объясните, почему три незнакомых вам человека свидетельствуют против вас?».

«Потому, граждане судьи, – не задумываясь, ответил мой подзащитный, – что, к сожалению, у нас еще сохранились люди, избегающие физического труда и неспособные к умственному. Так вот, такие сволочи на кого угодно что хочешь наговорят».

Я слышал от старого и опытного адвоката, будто бы один знаменитый английский адвокат предостерегал молодых коллег, советовал не задавать вопроса, если не уверен в ответе.

«Супермен»

Зимним вечером прямо с какого-то собрания в юридической консультации двинулись мы с Федором Сергеевичем на Савеловский вокзал. Ехали в город Кимры. Федор Сергеевич заранее достал билеты в купейный вагон, по какому-то знакомству. Вскоре выяснилось, что вагон почти пуст.

Федор Сергеевич раньше работал судьей. Он был старше меня лет на десять, круглый, подвижный, дружелюбный. Грамотностью речи не отличался. В подпитии я никогда его не замечал.

Застучали колеса поезда, Федор Сергеевич извлек из портфеля бутылку, начался дорожный ужин.

В Кимрах нас встретили родители подзащитных мальчишек. Мы приехали изучать дело об обыкновенном убийстве.

Отец моего подзащитного, как скоро выяснилось, считал жителей города Кимры очень отсталыми людьми. Сам он был поджар, мосласт, с острым профилем, напоминавшим о «ястребином профиле» Шерлока Холмса. Он очень твердо произносил букву «л», почти глотая этот звук. Обращало внимание его темное видавшее виды драповое пальто. Широченные подложенные плечи, очень большие накладные карманы. По дороге на квартиру он рассказал, что регулярно катается на коньках, но большинство аборигенов этого не понимает. Об отце подзащитного Федора Сергеевича мой «супермен» был мнения самого невысокого, считал его первобытным, но сообщил, что он плотник и зарабатывает отлично, поэтому должен платить хорошо. Жена моего супермена, мать подзащитного, маленькая женщина, как бы спрятавшаяся под большим коричневато-серым вязаным шерстяным платком, горестно молчала.

Мы остановились в просторном доме плотника. Хозяин, не тратя времени, усадил всех за стол. Появились бутылки, закуска. Отказываться от ненужной мне водки я не помышлял, не подозревая, что начинается некий малый марафон. Я не отказался и от второго захода в этот день. Федор Сергеевич, прежде чем опрокинуть стопку, согревал ее в руках. Объяснял, что простужены голосовые связки и никак нельзя пить холодное.

Утром, наскоро позавтракав и слегка опохмелившись, пошли в суд, читали дело, встречались с подзащитными. Работали. В конце рабочего дня обедали в какой-то столовой, не то чайной. Было холодно, мы сели поближе к печке. Федор Сергеевич пристраивал граненый стакан к ее беленому боку. Грел водку – заботился о горле.

«Супермен» разговаривал. Он рассказал, что в Кимрах население в четыре раза меньше чем в Калинине (Тверь), а водки выпивают вдвое больше. В любом доме имеются «липки» – чурбаки, сидя на которых потомственные сапожники тачают сапоги и ботинки. И даже милиционеры, говорил он, придя домой и скинув мундир, садятся на липку – тачают обувь. Потом обувь из Кимр течет в Москву, на рынки. Я не сходил с дистанции, выпивал.

Следующим утром оказалось, что мой организм не склонен более впитывать водку, и за завтраком я сошел с дистанции. Плотник, тихий хромоватый мужчина, без осуждения сказал, что у меня «стало быть, нутро не принимает, слабое». В других обстоятельствах я, вероятно, был бы глубоко задет. Как это слабое нутро? А моя мускулатура, богатырский сон и неизменный аппетит, бодрый нрав, и вдруг! Однако тогда я понял, что рассчитан только на короткие дистанции, но не на марафон.

Наши подзащитные поздним осенним вечером на какой-то безлюдной кимрской дороге побили пьяного мужчину, татарина. Забрали мелочь и еще нанесли ножевые раны, от которых человек скончался. С ними было еще несколько ребят. Следствие провели безграмотно в высокой степени, но народный суд осудил. Областной суд приговор отменил, и дело снова слушалось в Кимрах, в клубе. Процесс был, как говорится, показательный. Мальчишки вину отрицали, но суд признал ее доказанной. Надо было жаловаться в Верховный суд Республики, в Москву. Поэтому и появились в Кимрах московские адвокаты.

Кассационных поводов в материалах дела оказалось предостаточно. Однако особое впечатление на меня произвела в протоколе судебного заседания фраза отца о моем подзащитном, вожаке группы. На вопрос о характере сына отец сказал: «Он у меня настоящий джигит».

Мне показалось, что он даже горд: сын – настоящий мужчина! И ничуть не жаль по-идиотски загубленного человека.

Защита добилась успеха. Приговор отменили, и дело направили на дополнительное расследование. Федор Сергеевич продолжил защиту, а я расстался с «суперменом» под благовидным предлогом.

Все было расставлено у «супермена» по своим местам: сын – джигит, татарину скатертью дорога, адвокаты обязаны защитить, а плотник платить.

Резиновые ботики

Еремей, помощник машиниста из Рузаевки, утром приехал на паровозе в Москву и вечером должен был отправиться назад. Однако задержал милиционер на Перовском рынке.

В тот год, в конце сороковых, большим спросом пользовались резиновые женские ботики. Этакие блестящие, из того же материала, что галоши. Из-под прилавков магазинов ботики текли на рынок, где их успешно продавали подороже. Московские власти, незаконно присвоив себе права законодателя, определили, что продажа хотя бы одной пары бот по завышенной цене есть спекуляция. Статья 107 Уголовного кодекса. То есть от пяти до десяти лет лагерной жизни на просторах Родины. И конфискация имущества. И пошли дела… Адвокаты критиковали это постановление и в суде, а чаще в разговорах между собой.

Две разбитные девицы заявили, что хотели купить у Еремея ботики по рыночной, разумеется, цене. Еремей отрицал, но завертелись тяжелые жернова юстиции, и настал день, когда помощника машиниста паровоза доставили под конвоем в народный суд Первомайского района в качестве спекулянта.

Суд размещался в дореволюционном одноэтажном особнячке, близ Андроньевского монастыря. В прошлом хозяин скромного особнячка, вероятно, купец, наверно, изрядно морочил голову архитектору, если он был, или же подрядчику-строителю. Образовалось какое-то хитросплетение небольших комнат и комнатушек, каморок и коридорчиков. Громоздкая, гробоподобная дубовая мебель, сработанная по образцу дореволюционной мебели судебных присутствий, выглядела в так называемых залах судебных заседаний довольно странно. Из-за тесноты комнат психологический эффект, трепет перед законом не достигался. На мебель пороху хватило, а уж на здания для судов – извините. В самой большой комнате размещалась канцелярия. Я вошел в нее, стараясь выглядеть серьезнее, чем был на самом деле. Адвокат не спортсмен, молодость – не достоинство.

Канцелярию разделял барьер, за ним сидели девушки-секретарши. Они работали и иногда цыкали на посетителей, а также и на адвокатов из других районов.

Когда по большим праздникам, которые нужно было совместно отметить служащим суда, прокуратуры и юридической консультации района, столы в канцелярии ставили так, чтобы было удобно разместить на них бутылки и незамысловатые холодные закуски. И был доклад, а потом тосты и умеренное веселье.

Я подошел к барьеру, спросил что-то у Тамарочки, очень симпатичной секретарши, и тут меня окликнула Тоня, Антонина – народный судья. Я считал, что отношения между адвокатом и судьей должны быть сугубо официальными, чтобы не порождать у клиентов несбыточных надежд. Мы с Тоней учились в одном институте в одно время. Правда, и в то время мало общались. Она была скромной молчаливой девушкой, маленького роста, но чемпионкой института по лыжам. Тоня попросила меня принять защиту Еремея. Его доставили в суд, денег у него не было, адвоката тоже. В судебном заседании собрался участвовать прокурор. Нужно было защищать в порядке статьи 55 Уголовно-процессуального кодекса, то есть без гонорара. Я, конечно, согласился. Секретарша вручила мне тощенькую папку дела. Обвинительное заключение гласило, что Еремей, проживающий там-то, работающий помощником машиниста на железной дороге, женат, имеет двоих детей, участник Отечественной войны, прибыв в Москву, на Перовском рынке пытался продать пару резиновых ботиков по спекулятивной цене. Виновным себя не признал, но изобличается показаниями свидетелей…

Я быстренько сделал выписки, нужные для ведения защиты, начал так называемое досье (иногда досье проверяли, для повышения ответственности адвоката и качества его работы).

Потом встретился с находящимся под стражей Еремеем. Он глядел сумрачно. Сказал, что не продавал ботики, а покупал их у этих свидетельниц для своей жены. Мне представилось, что он говорит правду, а свидетельницы лгут. Дело маленькое, проще простого. Один единственный эпизод, а вот, поди же ты, прокуратура пожаловала.

Помощник районного прокурора Володька, так звали его, когда мы учились вместе в одном институте, был умен и речист. В форменном кителе, с серебряными узкими погонами и зелеными кантиками, точь-в-точь таком, как при царе, он выглядел серьезно. Один рукав пустой. Рука осталась на фронте. К счастью, левая. Случалось, он представлял прокуратуру в больших процессах, даже в городском суде. Казалось бы, светит ему карьера. Хоть и строг Володька, въедлив, но с адвокатами общается не заносчиво. Предвидел, надо думать, что судьба ему – пересесть из-за прокурорского дубового столика за адвокатский.

Антонина за судейским столом, сидя в кресле с высоченной спинкой, украшенной гербом, выглядит солидно. Хоть и маленькая.

Еремей сидит за деревянным барьерчиком, прижимающим подсудимого к стене. Барьерчик ограничивает узкое пространство, чуть подлиннее могилы. Подле подобия калиточки в барьерчике стоял милицейский старшина. Охранял. Молчал. Караулил, чтобы Еремей не сбежал: железных клеток для подсудимых в ту пору еще не соорудили.

Еремей недолго сидел до суда, и его черная грубая шинель железнодорожника, кирзовые сапоги, все выглядело так, как будто он несколько часов назад сошел с паровоза.

Очень мне не нравилось, что нормальному человеку, семейному, участнику войны могут впаять по незаконному закону пять лет.

Огласили обвинительное заключение, Еремей себя виновным не признал, а девки-свидетельницы держались уверенно. Вот только они плохо подготовились и путались насчет размера бот, хотя утверждали, что покупали для одной из них. А я-то знал номер обуви жены Еремея. Он мне сказал.

Получалось, что ботики покупательнице не подходят. Однако все прошло быстро. Прокурор гнул свое, я свое. Суд удалился в свою совещательную каморку, вскоре появился, все встали, и Антонина огласила приговор: «Именем РСФСР… Бу-бу-бу… Пять лет лишения свободы…».

«Приговор понятен?» – спросила, как положено, судья. Еремей кивнул и сказал очень тихо: «Да». Молчаливый старшина увел его из зала. Я посмотрел вслед. Та же шинель, кирзачи, но спина стала другой. Словами передать не могу. Еремей был раздавлен.

Я огорчился, но не сказал Антонине и Володьке ни слова. Написал кассационную жалобу. Еремея я больше не видел.

Немного позже в канцелярии суда я узнал, что кассационная коллегия городского суда жалобу удовлетворила и дело прекратила.

И уехал Еремей в свою Рузаевку. К семье. Без бот. Девкам-лжесвидетельницам ничего не было. Антонина удачно вышла замуж за того самого старшину, что караулил Еремея. Володька стал известным адвокатом и оказался моим соседом по даче. Мы частенько встречались, но Еремея не вспоминали.

Получился отличный советский «хэппи энд».

Алиментное дело

Однажды, году эдак в пятидесятом прошлого века, у меня появился клиент – директор спиртзавода в Смоленской области. Внешне он походил именно на сотрудника этой важной промышленной отрасли, обеспечивающей государству немалые доходы, а его гражданам счастливые часы и, к сожалению, нелегкие последствия. Цвет лица, а также носа говорили о том, что директор не чуждался дегустации. Однако он был совершенно трезв и вежлив. Он рассказал мне, что его бывшая сотрудница, молодая одинокая женщина, уволилась и переехала в Кунцево, что под Москвой. Она назвала директора фактическим отцом своего новорожденного и потребовала алименты, а Кунцевский народный суд иск удовлетворил. Закон разрешал матери подавать иск по ее месту жительства. Директор в судебном заседании не присутствовал. Он сказал мне, что не он отец ребенка и попросил вести это дело дальше. И вот в одно прекрасное утро я отправился в Народный суд, в Кунцево. Судья находился в своем кабинете. Он встретил меня недружелюбно. Это был сравнительно молодой человек в военной гимнастерке. Я предъявил ему ордер на ведение дела, он осмотрел мои очки, импортные, портфель и шляпу критическим взглядом и сделал замечание, что, вот мол, адвокат выспался, позавтракал, побрился, наодеколонился и пожаловать изволил, когда у судьи настало время обеденного перерыва. Я, конечно, промолчал.

Читая дело, я обратил внимание на то, что истица работает в нотариальной конторе. Между тем, еще не переступив порога суда, я заметил вывеску нотариальной конторы. Она находилась по соседству с судом. Стало быть, неприязнь судьи могла быть мотивирована сочувствием не только к матери-одиночке, но и к тому же знакомой труженице «правового поля», как нынче любят высокопарно выражаться.

Знакомясь с делом, я с удовольствием заметил, что в протоколе судебного заседания в двух местах обозначена дата, исключающая утверждение будто директор – отец младенца. Написав кассационную жалобу, я проявил «нордическую хитрость». А именно: в кассационной жалобе упомянул дату на одной из страниц протокола, но умолчал о другой странице, на которой красовалась та же дата.

Выступая в кассационной коллегии Московского областного суда, я доказывал несложную теорему, что сама истица и суд опираются на события, которые не могли произойти в упомянутые на странице такой-то дате. Директор в эти дни был в отъезде. Председательствующий строго спросил меня, утверждаю ли я, что в протоколе стоит именно эта дата? Я ответил утвердительно. Судья велел мне подойти к столу и, открыв дело, показал, что дата другая, именно такая, какая истице требуется. Я посмотрел и заявил, что дата подчищена. Судья еще строже спросил, на каком основании я обвиняю в подлоге суд. Тут я попросил открыть другую страницу дела и судьи увидели, что там красуется именно та дата, которая опровергает иск. Решение суда было отменено, директор был рад и называл меня золотым человеком.

Вывод напрашивается очень простой: надо внимательно читать документы, которые подписываешь. Особенно когда творишь липу.

В наши дни наука без промаха может установить – отец ответчик или же нет. А полвека тому назад время генетики, сексологии и прочих наук еще не настало.

Был на самом деле директор папашей младенца или нет, мне неизвестно. Клиент утверждал, что не был. Меня устраивала формула, что клиент всегда прав.