Не был, не состоял, не привлекался

Конвоируют военнопленных. Один, идущий позади, отстает, и конвоир ударяет его сзади прикладом по голове. Звук удара, твердым по твердому. И двое пленных сразу подхватывают его подмышки, чтобы не упал.

В прокуратуре коллега угостил нас водой. Достал кувшин из канцелярского шкафа.

Эшелон потихоньку проехал город и остановился на станции Сарепта. Я спрыгнул из вагона и пошел к станции. Пересек платформу и шагнул в ту самую калитку, что была здесь и полтора десятка лет тому назад. Я вдруг узнал ее и почувствовал себя маленьким мальчиком. Я иду в поселок, в кулачке у меня зажата монетка, которую дала мама, чтобы я полакомился мороженым. Его продает мороженщик на главной улице, где по краям растут желтые акации… А мама смотрит в окно, как я осторожно пересекаю все двенадцать путей.

«Все сочинил» – может подумать иной скептик, но в том-то и дело, что все было именно так, хотя я не склонен к мистике.

Вспышка памяти, когда я шагнул в калитку, осветила давно забытое. Вот отец несет меня на руках в дом, где предстоит жить. Зима. У меня жар. В поезде я опрокинул стакан кипятка на ногу. Кожа вспузырилась. На станции Грязи меня отнесли в медицинский пункт. Там остригали пузыри кривыми ножницами, перевязывали, и было больно. В Сарепте, в доме, хозяевами которого были Долгополовы (странно, что я запомнил фамилию), я долго лежал в небольшой кроватке, деревянной. Мне было больно, когда перевязку делал фельдшер. Отцу посоветовали пригласить местного лекаря. Это был маленького роста мужчина с небольшой бородкой. Он говорил со мной тихим голосом, ласковым. Мазал обожженные места какой-то мазью гусиным перышком. Мне не было больно. Было хорошо. Про этого доброго человека я слышал, родители говорили, что раньше он служил в церкви.

Когда я был послушным, мне давали в кроватку берданку. Я с наслаждением щелкал затвором, целился, воображал охоту.

Потом все прошло, и настала Пасха. Неподалеку от дома по узкой канаве быстро текла вода. Через канаву была переброшена какая-то железная рама. Я с увлечением перебегал по ней через канаву и, наконец, свалился в холодную воду. Неподалеку по случаю праздника отдыхали взрослые. Они немедленно выудили меня, и я с ревом, сопровождаемый дружным смехом, побежал домой. Дома мама раздела меня, растерла водкой, укутала и уложила в постель. Напоила горячим чаем. Я успокоился и на всякий случай спросил: «Мама, я не умру?». Не умер и продолжал резвиться.

Летом хозяйская кобыла Машка родила жеребенка. За домом был лужок. Он казался мне большим. Через несколько дней я резвился на нем вместе с жеребенком. Мы друг друга понимали, и нам было весело. Правда, когда я попытался сесть верхом, он взбрыкнул и слегка поцарапал мне кожу на животе. Мама, укладывая меня спать, увидела ссадину и спросила: «Откуда это?» Я, конечно, молчал, как партизан на допросе.

Любопытно устроена память.

Быть может, правда, что в предсмертную минуту промелькнет вся прожитая жизнь?

Непохожие прокуроры

Окончив два из четырех курсов Юридического института Прокуратуры СССР, я оказался народным следователем прокуратуры Красновишерского района Пермской, а тогда Молотовской области. Район северный, прокуратура маленькая – прокурор, следователь, секретарь и уборщица.

В каникулы, в институтские годы, студенты, случалось, ездили в однодневный дом отдыха. Помню в электричке мы горланили:

Трусов родила наша планета Все же ей выпала честь! Есть прокуроры, есть прокуроры Есть прокуроры, есть!

Это была подредактированная песенка мушкетеров из детской радиопередачи. Я был убежден в необходимости торжества Права, с большой, конечно, буквы. И вдруг мой первый в жизни начальник, Михаил Митрофанович Ильиных, как-то сказал мне: «На нашу прокуратуру можно повесить замок, и ничего в районе не изменится».

Михаила Митрофановича я стал уважать, как только с ним познакомился. Он, по собственным словам, окончил четыре класса и пятый коридор. При этом грамотно писал, да еще красивым почерком. Он происходил из коренных уральских крестьян. Фамилия, как он объяснил мне, свидетельствовала о том, что его предки принадлежали помещику Ильину. Чьи крестьяне? Ответ – Ильиных.

У Михаила Митрофановича было продолговатое лицо, тонкие черты. А руки, как мне казалось, были похожи на руки пианиста. Он и в самом деле обладал музыкальным слухом. Здоровье у него было неважным. Страдал туберкулезом легких. Но болезни своей не боялся и ею не бравировал. У него была хорошая жена и трое детей. Честным он был по натуре.

В 1938 году Михаила Митрофановича исключили из партии, но он не погиб, его не посадили, потому что наступил отлив в кампании репрессий и обком его в партии восстановил.

Он иногда неправильно, по-уральски, ставил ударения. Говорил, к примеру, прОтокол. Эрудитом он не был. Однако, по моему разумению, был интеллигентом. Слово это, как известно, непростое и в русском языке наполнено особым смыслом.

Так что мнение о том, что на районную прокуратуру можно повесить замок в чьих-либо устах мне показалось бы нелепой.

А то, что это сказал Михаил Митрофанович, заставляло задуматься. Год с лишним я проработал в Красновишерске, затем меня перебросили на Северный Кавказ. За долгие годы мы обменялись несколькими письмами. В конце концов Михаил Митрофанович оставил прокуратуру и перешел на хозяйственную работу. Он умер немолодым человеком. Его старший сын Володя стал музыкантом. Он жил в Подмосковье и как-то навестил нашу семью. Он был похож на отца.

Совсем другого поля ягода оказался мой второй в жизни начальник. Звали его Иван Степанович. Мы вместе добрались с Урала до освобожденного от оккупации села и станции Курсавка, «столицы» одноименного района Ставропольского края. Вместе холодали в нетопленой комнате. Во сне, я заметил, он скрипел зубами. Когда позднее я проходил судебную психиатрию и читал про эпилепсию, мне думалось, что Иван Степанович был либо эпилептиком, либо эпилептоидом. Скорее всего, это мне казалось из-за возникшей обоюдной антипатии.

Иван Степанович был совсем не похож на Михаила Митрофановича. Плотный, аккуратно скроенный мужик, смуглое лицо, выглядевшее как грязное. Он подолгу грыз семечки и молчал.

Семечки – это деталь северокавказского быта. Однако мне известно, что если шахматист за игрой обдумывает ход и грызет семечки, то он ничего не соображает.

Иван Степанович невзлюбил меня первым. Не знаю, за что. Как-то он сказал: «У меня два следователя ушли, оба с высшим образованием». Я спросил: «Почему?». Он ответил: «Не смогли работать», и пожал плечами. В смысле: «Чего уж тут объяснять. С высшим-то часто бывают неполноценные работники».

Как-то я написал обвинительное заключение по простому делу. Принес ему на утверждение. Он наложил резолюцию: «Короче, яснее». Я переписал, но ему не понравилось. Тогда я, не долго думая, сказал, что у меня лучше не выходит, вот вы напишите, покажите, как надо. Он промолчал. Но стал очень внимательно следить, куда я хожу в рабочее время. Даже когда я выходил по малой нужде.

Если бы не чрезвычайное событие, то на счету у Ивана Степановича, вероятно, появился бы еще один ушедший следователь, правда, с незаконченным высшим образованием. Однако ему не повезло. Конечно, шерше ля фам.

О семье Ивана Степановича я ничего не знал, но что он свел дружбу с заведующей столовой, женой фронтовика, общительной женщиной, пышущей здоровьем, в Курсавке знали почти все. Мужики были в цене, даже не кавалеры. А война многое списывала. Но любовь Ивана Степановича к жизни на этом не ограничилась. Подружился он еще в соседней станице с бывшей любовницей немецкого коменданта. Она не ушла с немцами.

Был чудный денек, из ульев брали мед, варили хмельной медок. Напиток, пожалуй, повкусней уральской браги.

Иван Степанович сидел на травке с «комендантшей» в саду, под легким хмельком и куражился. Он выстрелил из пистолета в землю, но попал почему-то в ногу.

В районе было неспокойно, постреливали разные типы. Ивана Степановича привезли в больницу, мне сообщили, и я прибежал. Он пожаловался, что ранен в ногу бандитом. Показал забинтованную ногу. Я сказал, что не верю, потому что ранение сквозное, вход пули под коленом, а выходное отверстие близ стопы. Я спросил: «С горы что ли стреляли?». Он не возразил. Сказал, что это версия не для меня, а для прочих. За этот боевой подвиг его перевели из Курсавского района в Кизлярский округ. Там, где, по слухам, песок и жара.

Больше я о нем не слышал.

С первым начальником мне крупно повезло, а со вторым – не очень. Как любит говорить один мой товарищ: «Не каждый день суп с клецками».

Следователь Матвей

С Матвеем мой отец познакомился в Смоленской области, откуда сам родом. У Матвея было круглое лицо, карие глаза и добрая улыбка. Я знал, что он увлекался криминалистикой и заочно окончил юридический институт. Его первая жена умерла при родах, оставив ему новорожденную. Матвей сам нянчил девочку. Он поставил в своем рабочем кабинете люльку, примус… Работал и грел ребенку пищу, кормил, пеленал… Другого выхода не было. Позже он женился во второй раз. На доброй женщине, которая не могла иметь детей. Сложилась дружная семья.

От природы он был здоровым и жизнерадостным и, возможно, поэтому общительным. А знал он больше, чем в ту пору следовало знать человеку общительному. Он тяжело переживал 1937 год. Отец считал Матвея добрым человеком, а Матвей отца – сдержанным. Оба, вероятно, не ошибались. По своей душевной организации Матвей хотел с кем-нибудь делиться своими мыслями. Я слышал от отца его рассказ о том, что арестовывали людей, которые переписывались с заграницей. Будто бы за невинными фразами их писем скрывался тайный предательский смысл. Их репрессировали, и Матвей не мог забыть их мук. Из области пришел приказ следователю арестовать начальника – прокурора, врага. Матвей выполнил приказ.

Защищаясь от кошмара, Матвей прибег к распространенному заговору: «Не верю никому, верю только Сталину!».

Отец Матвея выслушал, но не утешал, не спорил. Не знаю, стало ли Матвею легче на душе.

Я видел Матвея, майора юстиции, после войны. Он остался жив и цел.

Вроде бы не изменился внешне, но другим стал взгляд и улыбка. Скорее сочувственная, понимающая, но не веселая. Оно и немудрено.

В книжке отца кибернетики Норберта Винера я обратил внимание на слова: «…Коммунизм, национал-социализм и другие религиоподобные системы».

Выговор

Став членом Латвийской коллегии адвокатов, я был направлен в юридическую консультацию Московского района Риги. Так называемый Московский форштадт, окраинная и бедная часть города.

Долгие годы там проживали русские люди, в ходу был русский язык. Коммунисты прокуратуры, суда, адвокаты входили в одну парторганизацию. Приближались выборы, надо было открывать, агитпункт и мне оказали высокое доверие – руководить агитпунктом. Желание у меня, естественно, отсутствовало, но обстоятельства обязывали.

Инструктор райкома по фамилии Игнашкина объясняла мне, что надо делать. «Агитпункт надо украсить, – твердила она и повторяла: украсить». При этом она показывала руками, как надо украсить. Получалось обычно что-то вроде буквы О в пространстве.

Я знал, что она по образованию агроном. Голой земли и растений в московском форштадте было всего ничего. Преобладал даже не асфальт, а булыжные мостовые. Агроному тут не разгуляться. Может быть, поэтому у худой и бледной агрономши вид был тоскливый, а голос скучный. Однако я принялся украшать по мере способностей. С помощью уважаемых товарищей из нашей организации вытащил кресло из-под директора районного промкомбината и ковер из его кабинета, добавили еще кое-что, разложили газеты и журналы и стали ждать избирателей. Первым пришел мужчина в легком подпитии и произнес громко: «Я буду голосовать за маршала Жукова, – подумал и добавил: И за Суворова!».

По идее, как говорится, все неплохо, но Жуков по нашему избирательному округу не баллотировался, не говоря уже о Суворове. Избиратель этот, с виду работяга, русский, прожил жизнь в Латвии. Одним словом, основной наш избиратель. Мы вежливо уговорили любезного пойти домой отдыхать.

Все-таки агитпункт работал слабо, и мне на собрании по предложению Игнашкиной влепили выговор. Я, правда, вел себя неправильно. Не каялся, а шумел, доказывал, что ради агитпункта забросил профессиональную работу при сдельной зарплате, а на критику, что вечерами играл в шахматном чемпионате Риги, возражал, что это правильно: не уступать же звание чемпиона города фашисту! Ни Игнашкина, ни прокурор, ни другие со мной не согласились. Меня поддержал только старый судья по фамилии Дрей. Он был старым латышским коммунистом, очень больным, но неизменно веселым человеком. Позднее он умер, и врачи после вскрытия удивлялись: «Как он мог жить?».

Секретарь райкома Гурьев, крупный рябой мужчина с быстрыми глазами, меня принял и одобрил. Выговор моментально отменили. Гурьев сказал: «Снять!». В речи он отдавал предпочтение повелительной и инфинитивной формам. К примеру, сказал как-то, что на первомайской демонстрации в ответ на провозглашаемые с трибуны лозунги коммунисты должны кричать «Ура!». И не стесняться. Так и повторил: «Кричать!».

После того, как инфинитив с императивом дошли до сознания Игнашкиной и прокурора, они стали интересоваться моими успехами в чемпионате. Я показывал таблицу. От заведования агитпунктом меня освободили. Я занял первое место и стал чемпионом города. А судья Дрей, веселый, как обычно, подарил мне ненужный ему просроченный ордер на пальто. Действие ордера благополучно восстановили, и пальто было куплено. Выборы прошли в обстановке большого политического подъема с прекрасными процентами участвовавших и голосовавших за. Так что все завершилось отлично.

Тихий Марк Борисович

Когда я появился в юридической консультации Московской городской коллегии адвокатов, что в Первомайском районе, в ней бушевала склока. Группка адвокатов старалась съесть очередного заведующего. Однако разговор пойдет не о причине склоки, а о том, как она закончилась. Заведующий перенес сердечный приступ после очередной разборки на президиуме коллегии и ушел в отставку. Прислали нового, Марка Борисовича. Он появился как-то незаметно, но через несколько дней казалось, будто он всегда здесь находился. Он глотал какие-то таблетки, говорил не повышая голоса и неторопливо. Имел инвалидность второй группы по болезни сердца. Как-то, проглотив таблетку и запив, сказал, что на лекарства для него и семьи уходит вся полковничья пенсия. По тем временам немалая. Иногда он улыбался. Сияли золотые зубы и ярче становились небольшие черные глаза. Он не делал резких движений, не проводил горячих собраний, но обстановка как-то сама собой стала меняться. Я слышал от него, что в шестнадцать лет, во время революции, он был комиссаром полка. А полк состоял из одесских головорезов. Юноша читал им отрывки из «Капитала» Маркса, и головорезы почему-то его терпели. (Совсем недавно я узнал фантастические сведения об участии Марка Борисовича в Гражданской войне. Юношей он был выдающимся разведчиком.)

После Отечественной войны Марк Борисович продолжал служить в погонах. Служба, как он как-то говорил мне, была интересная. Она заносила его и в Иран, и на Новую Землю.

Без дела Марк Борисович не мог существовать. Если он не писал, не давал устных указаний, тихим, конечно, голосом и с улыбкой, он сам рисовал стенгазету, либо делал еще что-нибудь. В консультации стали сами собой кристаллизоваться порядок и тишина. Кого надо перевели в другие консультации, кому-то настоятельно посоветовали вообще уйти из адвокатуры. Появились новые члены коллектива, знающие и воспитанные люди. Склока выдохлась, будто ее и не было. Еще Марк Борисович наладил чтение адвокатами лекций по правовым вопросам на предприятиях и в учреждениях, что было одобрено районными властями. Лекции, естественно, не оплачивались, хотя занимали немало времени, так как район раскинулся широко.

Работой я был доволен, но однажды мне привалила удача. Я участвовал в слушании группового дела в Московском городском суде. Кого-то защищал. Одного из подсудимых защищал знаменитый и уважаемый всеми адвокат Николай Николаевич. Были и еще известные адвокаты. Один из них спросил Николая Николаевича: не взять ли меня в их консультацию? Чем-то ему мое выступление понравилось. Николай Николаевич согласился. Его слова было достаточно, чтобы решили вопрос о моем переводе в престижную консультацию на Большой Дмитровке.

Я сообщил Марку Борисовичу, что хочу перейти. Во-первых, центр, во-вторых, это много ближе к моему дому. Он посоветовал не торопиться, немного подумать. Я не возражал, подумал совсем немного и через день повторил свою просьбу.

После рабочего дня мы ехали с Марком Борисовичем домой на трамвае, от Андроньевской площади до Политехнического музея. Там я обычно продолжал путь троллейбусом. Однако Марк Борисович попросил немного проводить его. По дороге пригласил зайти в какое-то стоячее, но приличное заведение.

Угостил коньяком. Чокнулись, выпили, и он спросил: твердо ли я решил? Я сказал: да. Он улыбнулся, сверкнув золотыми зубами, и согласился. Переход состоялся, и началась новая страничка моей адвокатской работы. Последняя.

Малиновые галифе

– У всех карьера идет снизу вверх, а у меня сверху вниз! – громко сказал Аркадий Львович. Он всегда говорил громко, потому что был глуховат – последствие контузии еще в гражданскую войну. Тогда он, мальчишка по возрасту, командовал эскадроном красных конников. Гражданская война окончилась, и Аркадий появился в Москве, в малиновых галифе, ногастый, носастый, с зычным голосом и неизменным сангвиническим весельем. Он вспомнил о том, что раньше был студентом-юристом и без сопротивления вступил в Московскую коллегию адвокатов. Старорежимные присяжные поверенные и помощники с удовольствием воздержались бы от его приема. Отталкивающе действовали малиновые галифе, но именно они и предопределили прием. Без труда со стороны Аркадия его вдруг вознесли. Он стал юрисконсультом Коминтерна. На работу ездил на машине, хотя жил в двух шагах от работы. Таков порядок, объяснили ему. Дел в судах почти не вел – никто с Коминтерном не судился. Правда, было несколько случаев, но Аркадий уверял, что все дела он выиграл, просто показав роскошное удостоверение.

Так же неожиданно, как он вознесся, Аркадий был низринут. Причина – беспартийность. И стал рядовым адвокатом. На клиентов, не обремененных высших образованием, без осечки действовала привычка Аркадия зычным голосом читать вслух обвинительные заключения, статьи из кодексов и всякие другие кислые плоды юриспруденции. Клиенты внимали и приобщались. А адвокат был доброжелателен, старателен и говорил уверенно.

Аркадий рано ринулся в водоворот любви и вращался в нем с удовольствием и весельем. Не делая разницы между интеллигентками и девками самыми простыми. И ко всем относился с сочувствием, одаривал частицей своего веселья. Он пристал в трамвае к корпулентной женщине с толстой косой вокруг головы. Захлебывался от удовольствия, когда делился впечатлениями о том, как ловко познакомился. А потом долго писал ей какие-то длинные заявления, жалобы и другие юридические бумаги, разумеется, безвозмездно.

Женился он настолько неожиданно для себя, что до конца дней жены, а она была значительно старше его, так и не понял, почему он, собственно, женился.

– Правда, она была красивая, актриса. А тогда праздновали Пасху, и я много дней подряд был пьян.

Жену Аркадий старался не огорчать, хотя она отлично знала, какого поля он ягода. Вечерами, после работы, Аркадий носился с другом, моложе его по возрасту, в поисках приключений. Они путешествовали по Москве, судьба заносила их и на чердаки, и в подвалы. Придя домой, после ужина в ресторане, Аркадий покорно съедал борщ, котлеты и компот – для спокойствия жены.

После ее смерти он вскоре вышел на пенсию и женился на последней своей настоящей любовнице, хорошей женщине с неустроенной семейной жизнью. На этот раз моложе его.

Он отпустил бороденку, обзавелся тростью, так как хромал из-за появившегося тромбофлебита и ходил со своей второй женой под руку. Забыты были чердаки и подвалы.

Когда я встретился с ним, он смеялся, но уже не по-старому. В маленьких глазках с частыми короткими белесоватыми ресницами видна была неожиданная для сангвиника элегическая грусть. Светлая, но грусть. О пролетевшей жизни.

«Счастливчик»

«А рыба в Каме все-таки была!». Так утверждал один персонаж Аркадия Райкина, разоблачая ужасы царизма. Я не политолог, а просто констатирую, что в Москве, близ Никитских ворот, при социализме существовала шашлычная. Сациви, шашлык по-карски (!), коньячок, кофе по-турецки, и все это по доступной служащему человеку цене. Заведение процветало, в обеденное время нередко очередь желающих приобщиться стояла на улице. Издательство, где я работал, находилось неподалеку, и однажды я увидел в очереди Юру с незнакомой мне девицей. Раньше мы несколько лет работали вместе в одной юридической консультации, потом долго не встречались. Однако я знал, что Юра попал в страшную аварию, но остался жив. Он ехал в Тулу по адвокатской надобности на рейсовой автомашине «ЗиМ». Случилось лобовое столкновение, и он один не погиб. Правда, пострадала здоровая нога и сломался протез другой. Юра потерял на фронте часть ноги пониже колена, но хорошо ходил на протезе. Когда протез натирал культю, случалось, Юра, не стесняясь, прямо в юридической консультации отстегивал его и делал перевязку.

Юра назвал мое имя спутнице, она произнесла свое и отвернулась, а Юра, предварительно с улыбкой взглянув на спину выше средней упитанности своей спутницы, вступил со мной в разговор. Он рассказал, что его переломанную ногу собрали, хотя она стала на несколько сантиметров короче. Протез сделали новый, и ходить достаточно удобно. Он выглядел отлично, румяный, как прежде, чуть-чуть навеселе. Он всегда так выглядел, даже без допинга. Завершил Юра свой рассказ известным афоризмом, что кому суждено умереть от веревки, не умрет от пули. На фронте пуля его миновала, хотя он воевал разведчиком, младшим командиром.

Юра обладал качествами, которые часто встречаются по отдельности, но вместе, в комплекте, крайне редко.

Он любил свою красивую жену, но не забывал о других женщинах. Имел привлекательную внешность, кудрявые светлые волосы, что одобряется многими нашими девушками, чувство юмора и широкую натуру. Все это обеспечивало успех. Кроме того, Юра имел блестящие способности и был деловит. Учебу в юридическом институте он начал, когда лежал в госпитале. Сперва заочно, а потом быстро окончил институт. Позже, работая адвокатом и ведя немало дел, он поступил в очную аспирантуру. Легко сдал приемные и кандидатские экзамены. Оказалось, что диссертацию он писать не собирается. Экзамены сдавал, чтобы три года получать аспирантскую стипендию. Скромную.

Юра имел привычку выпивать почти ежедневно. Одобряя пиво, вино или что покрепче, но не перебирал никогда. Предпочитал делать это не в одиночку.

Когда-то мы вместе были заняты весь день в процессе и не успели пообедать. Я вечером должен был играть в шахматном турнире без освобождения от работы. Юра проводил меня до клуба. В те времена бойко торговали водкой в розлив на улице. Мы выпили по сто грамм, по Юриной инициативе, съели по пирожку. Я в тот вечер выиграл и очень обрадовал Юру. Подтвердил верность его установки.

По этому поводу я вспомнил случай из своей практики. Свидетель в суде сказал, что он выпил сто грамм и закусил пирожком. Я задал ему каверзный вопрос: почему же он на следствии сказал, что пообедал, а в суде говорит другое? – Именно пообедал! На первое сто грамм, а на второе пирожок. Так ответил свидетель.

Жизнь Юры, этого талантливого, жизнерадостного и веселого человека, оборвалась нелепо. Он хорошо водил машину и в отпуск поехал на юг. При переправе на пароме с Кавказа в Крым случилась беда. При разгрузке парома машина упала в воду. Юра был за рулем. Машину быстро удалось зачалить, и кран начал подъем. Но канат не выдержал, машина сорвалась, Юра не смог выбраться и утонул.

Такое фатальное совпадение – пуля миновала, а погиб от веревки. Вроде, себе накаркал.

Детектор лжи

– Уж я-то знаю, когда кто врет, а когда говорит правду! – сказал мне поздним вечером громко, чтобы слышали и другие товарищи, в чьей компании мы только что поужинали в ресторане и вывалились тепленькой гурьбой на затихшую и стылую центральную московскую улицу, адвокат Юрий Сергеевич.

Он сказал это своим обычным адвокатским голосом. Таким же, вероятно, голосом говорили и его дед и отец, присяжные поверенные в прошлом, которое еще помнили многие старики в коллегии адвокатов.

Людям свойственно хвалить себя. Не таким способом, так другим. Трудно скрывать внутреннее убеждение в собственном уме, убеждение, которым щедро наделены философы и дураки. Однако я нутром почувствовал, что Юрий Сергеевич не хвалится, а на самом деле овладел волшебным кристаллом…

Что помогало ему? Природный ум, гены, как теперь говорят, профессия и опыт отца и деда? Адвокат, как и судья, живой инструмент, который регистрирует по шкале – «врет, не врет». И он должен слышать фальшь, как музыкант с абсолютным слухом. Но абсолютный слух на ложь это еще не все, что нужно адвокату, вернее, чтобы не только называться адвокатом.

– Не можешь назначить микст вперед? Тогда иди в монастырь!

Так сказал в веселый обеденный час Юрий Сергеевич молодому товарищу-адвокату. А микст на адвокатском жаргоне это деньги за ведение дела, которые клиент дает адвокату помимо платы в консультацию; возбраняемое вознаграждение. Такого слова не было до революции, тогда клиент просто законно платил адвокату.

Дед и отец Юрия Сергеевича микста не ведали. Отец защищал революционеров в царском суде.