Не был, не состоял, не привлекался

Тогда Алексей Алексеевич оказался на высоте. Он с достоинством признал свои ошибки, выразил глубокое сожаление и дал искренние обещания. И все это обтекаемо, спокойно. И сейчас Алексей Алексеевич был спокоен, как всегда.

Кроме сотрудников издательства, в нашей организации состояло четверо прикрепленных. Две дамы приятной наружности – адмиральша и писательская жена. Они не служили, на собраниях скромно помалкивали. И еще два пенсионера.

Молчал персональный пенсионер, бывший очень ответственный работник. Он приходил на все собрания. Отличный костюм, чисто выбрит и даже слегка надушен. Джентльмен, одним словом. Он всегда проявлял интерес к издательским делам и, похоже, в отличие от издательских сотрудников, получал от участия в собрании удовольствие и домой не спешил. Не раз, когда предлагали прекратить прения, он приятным басом нараспев возражал: «Нет, нет! Это очень интересно».

Другой прикрепленный, отставной майор-политработник, выступал на собраниях регулярно и всегда говорил о том, что не надо лить воду на мельницу наших врагов. На этот раз он просто лил воду, но не на вражескую, конечно, мельницу.

В нашей организации был лишь один представитель класса гегемона – кладовщик Василий Смарагдович. Правда, я не уверен, что кладовщик это рабочий, а не служащий. Он был офицером невысокого звания в отставке, скромным товарищем, В свободное время от хранения, учета и прочих служебных обязанностей он охотно чинил за скромную плату радиоприемники, часы, бытовые электроприборы сотрудников. Василий Смарагдович не стал витать в эмпиреях. Он просто обратил внимание товарищей на то, что надо платить авторские гонорары не только москвичам, но и тем, кто живет на периферии. Он, вероятно, был уверен, что авторские гонорары это просто халява. (Термин содержательный, хотя и жаргонный).

Мои товарищи, приобретенные за годы совместной работы в издательстве, помалкивали. Надобно отметить, что по части молчанки ведущая и направляющая проводила регулярную и небезуспешную педагогическую работу. Правда, анекдоты все равно рассказывали. Например: что такое уцененный анекдот? Это такой анекдот, за который раньше сажали на десять лет, а теперь на пять. А как надо вести себя на собраниях, пример однажды подал сам товарищ Сталин. На XIX партсъезде он сидел в президиуме рядышком с Мао Цзэдуном. Все на них смотрели, а они молчали. Один по-китайски, другой по-русски.

Молчала Татьяна Николаевна, Таня, очень миловидная и приятно грассирующая женщина. Неагрессивная, хотя была настоящей героиней. Девочкой она добровольно пошла на фронт, стала летчицей, и сотни раз совершала ночные боевые вылеты на так называемом «кукурузнике» – маленьком тихоходном самолетике. Осталась жива, хотя многие ее подруги погибли. Они были легендарными летчицами, немцы называли их ночными ведьмами. Таня была награждена многими боевыми орденами, но никогда не надевала даже планки с орденскими ленточками.

Мой ровесник Борька тоже уцелел на фронте, был награжден солдатским орденом Славы, демобилизовавшись, изучал в институте восточные языки и французский. Думал, что пошлют на романтический невидимый фронт. Однако предложили должность учителя французского языка, похвалив за отличные успехи по этому предмету. Тогда Борька не смолчал. Пошутил, что у него первый разряд по баскетболу, может быть, лучше направить учителем физкультуры? Случилось же, что стал корректором в физкультурном издательстве. Не пропал – позднее перевели литературным сотрудником в шахматный журнал, хотя к шахматам отношения не имел. Быть может, начальство решило, что национальность подходит. В журнале освоился, писал очерки о шахматистах, научился профессионально фотографировать. Отдав дань прошлому, написал повесть о баскетболистах и не горевал, что не приняли в Орден рыцарей плаща и кинжала.

Саше, напротив, французский язык очень даже пригодился. Он детские годы жил за рубежом и знал язык в совершенстве. Спортивное начальство ценило блестящего переводчика, Он часто сопровождал начальство в зарубежных поездках. К тому же Саша был веселым и общительным, но, естественно, не на партсобрании. Так что мое поколение безмолвствовало.

Однако Давид Григорьевич, старый издательский работник, неожиданно попытался взорвать обстановку. В годы расцвета борьбы с космополитизмом его посадили, а реабилитировали после смерти Сталина. И вот Давид Григорьевич рассказал, что его сначала посадили, а задним числом разоблачили на партсобрании. Тогдашний секретарь фальсифицировал в протоколе собрания дату. Вроде бы издательские коммунисты, а некоторые из них сейчас присутствуют, оказались бдительнее чекистов и помогли им. Сегодня они могли бы это подтвердить, сказал Давид Григорьевич. А бывший секретарь, совершивший подлый подлог, пошел на повышение и сейчас работает в Главке, сказал он. Никто из старых сотрудников Давида Григорьевича подтверждать его слов не стал. Председатель собрания объявил перерыв. Все вышли в коридор. Я подошел к Давиду Григорьевичу и спросил, стоило ли выступать, хотя ясно было, что это глас вопиющего в пустыне? Давид Григорьевич ответил мне эмоционально: «Мальчик! Я пять лет в лагере ждал этого партсобрания, мечтал о нем, и мечта сбылась!».

Писатель и бард Александр Галич, когда-то пел о молчальниках, которые вышли в начальники: «А молчальники вышли в начальники / Потому что молчание золото». В наши дни оказалось, что в начальники и элиту вышли демагоги. Вероятно, молчаливость полезное, но недостаточное условие для продвижения в начальники.

История страны шла своим чередом. Дружное одобрение морально-политического единства партии и народа сменилось борьбой с культом личности, затем с волюнтаризмом. Потом наступил застой и, наконец, грянули изменения.

Древние греки говорили, что все течет, все изменяется. Однако давно, когда меня принимали в октябрята, мне вручили суконную бордовую звездочку с металлическим значком в центре. На значке был изображен Вовочка. Знаете наверно: «Когда был Ленин маленький / С кудрявой головой…»? Я вспомнил об этом, увидев по телевизору красивую цветную детскую книжку-картинку. На обложке улыбался другой Вовочка, он тоже был маленьким. Стало быть, не все изменяется. Кое-что остается.

Был товарищем

Давным-давно я сидел на профсоюзном собрании юридической консультации в Риге. Принимали в члены профсоюза очень старого адвоката по фамилии Зиемелис. Он должен был рассказать свою биографию и начал так: «Я родился так давно, что забыл, когда это было». Обнаружил чувство юмора и, вероятно, неуважение к общественным институтам великого государства, в котором он оказался вместе со своей Латвией.

Я тоже не помню, когда родился, но, конечно, знаю. Зато помню, как папа держал меня на ручках, и мы смотрели в большое, так называемое итальянское, окно на улицу. Зима, трескучий мороз, поток людей шел по Большой Никитской в сторону Красной площади. Мы хотели увидеть маму. Она пошла на прощание с Лениным, проявляя высокую гражданскую сознательность, хотя готовилась вскоре родить мою сестричку. Отец воздержался. Как я это запомнил? Не знаю, но думаю, что очень просто. Стало быть, такая память.

Потом я рос, развивался, учился, работал и женился в эпоху руководства страной гениальным другом всех народов, детей и даже физкультурников. Повзрослев, я некоторое время помогал преступникам попасть на скамью подсудимых, а через несколько лет защищал преступников в суде.

Вождь ушел в лучший мир, и настала эпоха «Кузькина мать», как однажды остроумно выразился новый вождь. Я сменил профессию и стал стараться обеспечивать победы наших шахматистов над представителями других стран, в первую очередь, капиталистических. Необходимо было доказывать превосходство нашей общественной формации над устаревшей, постепенно сходящей с исторической сцены. Временами отвлекался на писание недлинных сочинений, которые один очень ответственный товарищ – руководитель спорта в стране – критически назвал «Байки Бейлина». Мне показалось, что это была рекомендация: занимайся своими служебными обязанностями и не отвлекайся!

Настала эпоха «сиськи-масиськи» и «сосиски сраны». Шли годы, и я дослужился до персональной пенсии. Вскоре началась перестройка с ускорением, строительство коммунизма приостановили, персональных пенсионеров демократично уравняли с простыми смертными. Немного погодя решили восстановить эту бывшую несправедливость. Ведь хотя все равны, но все-таки некоторые равнее, и нашлись новые люди, достойные привилегий.

Для меня персональная пенсия имела главное преимущество: разрешала работать, получая в известных пределах зарплату. Однако природа делала свое, и выяснилось, что работать мне уже поздно. Вышло, что ничего я не потерял.

Я не слишком огорчился, что не смогу принять деятельного участия в перестройке, потому что жизненный опыт привел меня к мысли, что кто не сумел построить, тот уж наверняка не сумеет перестроить.

Закипела титаническая работа, начали ломать, хотеть, чтобы было лучше и получалось как всегда.

Классик проникновенно сказал: «Как хороши, как свежи были розы…». Не так уж хороши, но я тогда был гораздо моложе, хотя и поглупее. И неожиданно стал господином, а не каким-то товарищем.

Дыхание Чейн-Стокса

Государственный голос Юрия Левитана, голос, вещавший о победах и вечной славе героям, отдавших жизнь за свободу и независимость нашей Родины, голос, который нравился почти всем, пророкотал, что у вождя народов появилось дыхание Чейн-Стокса.

Справедливости ради замечу, что я слышал от сестры об одном студенте философского факультета, которому этот голос решительно не нравился. «Похож на голос торжествующего осла», – говорил он. Этот студент плохо кончил.

Моя теща, опытный врач-невропатолог, кратко пояснила, что такое дыхание Чейн-Стокса. Выходило, что дело табак. И все же, когда прозвучала по радио последняя медицинская информация, я взволновался и немедленно поехал на работу, в юридическую консультацию. Она находилась как раз напротив Октябрьского зала Дома Союзов. В консультации собралось немало адвокатов. Такой день… По обычным дням бывало много меньше. Дежурные, да те, что назначили встречи клиентам.

На улице было людно. Стояла цепь милиционеров. Мы решили пройти в Колонный зал. Вперед пошли наши девушки. Милиционеры не устояли перед их улыбками и пропустили всю группу.

(Отвлекусь: тогда милиционеры были немного другими. Однажды, после того как мы в консультации отметили праздник, в моей машине «Победе», кроме меня оказалось еще шесть человек. Милиционер остановил, пожурил и посмеялся).

Гроб на каком-то постаменте стоял не горизонтально, а наклонно. Головная часть приподнята. Кто-то сказал, что это грузинский обычай. Не знаю. Траурная музыка и много-много цветов. Запах валерьянки. И какая-то неприбранность помещения. Мы прошли мимо гроба и покинули Колонный зал через главный вход. Вышли в Охотный ряд, и я заметил двух мужчин. По их одежде, по аккуратным траурным атласным повязкам на рукавах было видно, что они не рядовые граждане, а, как теперь говорят, из элиты. Их ухоженные лица выглядели озабоченными, но скорби я не заметил.

– Может быть, кое-кто даже доволен, – подумалось мне. Не так давно я слышал, что Сталин снял с должности заместителя генерального прокурора Мокичева. Бывшего директора нашего института. Будто бы он неправильно оценил так называемое мингрельское дело. Партбилет отобрали, но не посадили. Стал профессор работать скромным юрисконсультом в системе, где главным юристом был его бывший студент, мой товарищ. Мокичева вскоре после смерти Сталина в партии восстановили. Так что моя догадка была близка к истине.

Мой тесть, ученый, имевший к тому же немалый политический опыт, беспартийный, был встревожен и опечален.

Через несколько дней я прочитал в «Литературной газете» слова знаменитого Константина Симонова. Он написал, что в ближайшие пятьдесят лет задача советской литературы – создавать образ великого Вождя. Быть может, десятки орденов и премий привели его к такому выводу? Бытие все-таки определяет сознание.

Утром того достопамятного дня не приходило в голову, что будет жуткая Ходынка, что раздавят насмерть сотни людей. Да как же ей было не случиться, этой страшной тризне?! Позже говорили, что Колонный зал в сутки мог пропустить не более полутора сотен тысяч человек, а двинулось в несколько раз больше. Не заметно было мудрости направляющей и куда-то ведущей партии.

Один мой знакомый отбывал в то время срок в лагере. Он получил по решению так называемого особого совещания пять лет. Вскоре после смерти Сталина его освободили по амнистии. Рассказал, что заключенные реагировали спокойнее, чем свободные. Кое-кто говорил: «Умер Максим, ну и х… с ним».

Окончилась странная эпоха. Началась другая…

Расставание с Фемидой

В Московскую городскую коллегию адвокатов было нелегко попасть. Редко кто оставлял ее добровольно. Однако почти через семь лет я попросил освободить меня от обязанностей адвоката, хотя работал в престижной юридической консультации, в окружении интересных коллег. Для такого решения были две причины.

Мне предложили занять открывшуюся должность старшего редактора шахматной литературы в издательстве «Физкультура и спорт». А шахматами я занимался серьезно еще до того, как выбрал профессию юриста. Обычаи работы адвокатуры не укладывались в рамки советского закона. В юридическую консультацию клиент вносил установленный официально гонорар за ведение дела, его размер не учитывал квалификации адвоката. Половина этого скромного гонорара уходила на сборы в пользу коллегии и налоги. Поэтому укоренилась практика – клиент платил адвокату дополнительно, напрямую, так называемый микст. Изредка случались «короткие замыкания».

Адвокат получал выговор или его исключали из коллегии. Иногда попадал под суд. Получение «микста» иногда старались квалифицировать как взятку, хотя адвокат не должностное лицо и поэтому не может быть субъектом данного преступления. Воспитательная политика едва ли приносила желаемые результаты. Однако мне и другим обеспечивала психологический дискомфорт.

В те годы был такой анекдот: армянское радио спрашивают: «Должен ли коммунист платить налоги с взяток?». Радио отвечает: «Хороший коммунист должен». Самочувствие моей супруги и близких, получавших зарплату без всякого микста, было получше моего. Поэтому они одобрили мое решение перейти на работу в государственное издательство. И в конце 1954 года я решил расстаться с богиней правосудия Фемидой.

Один мой коллега, многоопытный и востребованный клиентами адвокат, побеседовал со мной, сделав попытку направить на путь истинный.

Михаил Александрович выделялся высоким ростом, мощным сложением, деловитостью и очень уравновешенным характером. Он не тратил времени попусту, но иногда общался со мной, рассказывал интересные эпизоды из своей практики. Эпизоды по сути страшные, но по форме смешные.

В годы интенсивных репрессий он однажды защищал рабочего, бесплатно, по существующему закону.

Рабочий трудился на землечерпалке, на таком, с позволения сказать, кораблике, единственным членом экипажа. Друзья дали ему прозвище – директор.

Обвиняли его в контрреволюционной агитации. Между тем, он, вероятно, до ареста не знал таких слов вообще.

На суде он при всяком случае твердил: «Граждане судьи, я не директор». До суда адвокат пытался объяснить ему, что его обвиняют не в директорстве, но безуспешно. У работяги на этот счет было свое мнение. Знал, что директоров сажают. В последнем слове он в последний раз сказал: «Я не директор». Его оправдали. Редкий, конечно, случай, но бывало. Когда приговор огласили и спросили, понятен ли он ему, он подтвердил и, повернувшись к адвокату, сказал: «Я же вам говорил, что я не директор».

Другой эпизод был посерьезнее. Михаил Александрович направился в подмосковный город на выездной процесс военного трибунала. Ехал вместе с членом трибунала, которому предстояло быть председателем суда. Их разместили вместе, в один гостиничный номер. Такие существовали простые нравы. Среди ночи член трибунала вскочил и разбудил Михаила Александровича.

«Я знаю, – ты член разветвленного контрреволюционного подполья!» – сказал он. Михаил Александрович молниеносно нашел спасительный ход. «Знаешь, я не буду запираться! Я скажу, что возглавляешь это подполье ты!». К трибунальцу вернулось сознание, и он дал задний ход: «Нельзя такое говорить, даже в шутку!».

Голыми руками Михаила Александровича было не взять. Однажды молодой чиновник из органов юстиции затеял проверку регистрационных карточек клиентов Михаила Александровича. Вызывал их для беседы. Искал материал для шантажа. Сделал он это по наводке коллеги, шустрой адвокатессы, пожелавшей, вероятно, уравнять свой доход с доходом видного адвоката. Дело кончилось плохо, не для адвоката, а для предприимчивой парочки.

Михаил Александрович был здравомыслящим человеком. Он как-то рассказал, что в сорок лет у него случился инфаркт. До этого вел образ жизни, включающий ночной преферанс, коньяк и так далее. А после инфаркта резко изменил режим и бросил курить. «По-другому себя почувствовал, память лучше стала, даже голос улучшился. Это для адвоката тоже важно», – рассказал он.

И этот серьезный, внушающий доверие человек попытался мне объяснить, что я делаю большую ошибку. Он говорил, что, по сравнению с другими профессиями, адвокатская в наше время сказочная. Не надо ежедневно от и до ходить на работу, на обеденные перерывы. Адвокат в большой степени хозяин своего времени. Завоевывая признание, он сам определяет содержание своей работы, берет наиболее интересные дела. Он полагал, что у меня неплохое будущее.

Я не считаю себя упрямым человеком. Однако помню несколько эпизодов в своей жизни, когда я проявлял жестоковыйность. (Слово, понравившееся мне в Библии.) И я перестал служить Фемиде, как оказалось, навсегда. Жалею ли я об этом? Из шахматной практики я усвоил, что если вы обдумываете очередной ход, не надо думать о ходах, которые вы сделали раньше. Не надо искать ошибки в прошлом. И не надо огорчаться.

Скептик

Николай был активным комсомольцем в небольшом городке Горьковской области. Высокий, крепкий, он увлекался физической культурой. Аккуратный от природы, стал знатоком орфографии и синтаксиса, школьным учителем. По комсомольской путевке – чекистом. В зените – капитаном государственной безопасности. При крутом повороте истории страны вылетел из органов без пенсии. На эту тему распространяться избегал, но однажды сказал, что его обвинили в допросах по ночам, хотя это явление не было исключением. Получил должность редактора в издательстве. От авторов требовал грамотности и четкости. С сотрудниками общался приветливо, любил юмор. Имел некоторые хобби. Профессионально фотографировал, методично собирал коллекцию авторучек. Внимательно следил за развитием бытовой техники. Пройдох и взяточников недолюбливал. Науке доверял с оговорками. Не только медицинской науке, которой не доверяют многие, а разбираются почти все. Как-то я обсуждал с ним одно древнейшее событие по материалам популярного журнала «Наука и жизнь». Неожиданно Николай вышел из круга привычных аксиом: «Да все это туман! Ты что думаешь, это на самом деле было двадцать тысяч лет тому назад? Наверняка раньше на земле были более высокие цивилизации, чем нынешняя».

Я что-то стал лепетать про калий-аргоновый метод, позволяющий определять возраст предметов, но сразу почувствовал, что слова мои отскакивают.

Трудно было заподозрить Николая в жестокости, но однажды он сказал: «Были в 1937 году и полезные действия. Уголовный розыск в Москве хорошо знал профессиональных преступников. Это был целый мирок. Когда социально-вредный элемент расстреляли, исчезла профессиональная преступность».

Одна из главных задач у него была сохранение здоровья, хотя ничем не страдал. Спиртное употреблял очень умеренно.

Искренне ждал шестидесятилетия, чтобы немедля уйти на пенсию. Спокойно фотографировать, коллекционировать, беречь здоровье.

Странгуляционная борозда

Николай Николаевич, новый заведующий редакцией, попал в наше издательство после неприятнейшей истории, случившейся с ним под пьяную руку. Это был сильный мужчина выше среднего роста. На пятом десятке не забывал, что в юности занимался боксом. Держался авантажно, но не перебирал. В ресторане, в курительной, какой-то пижон оскорбил его и получил по физиономии. В дело вступили два милиционера и оба несколько пострадали. Милиционеры простили, однако из номенклатуры Николая Николаевича вычеркнули. Понизили до заведующего редакцией. А был заместителем директора более важного издательства. Он глубоко переживал, но на аппетите и любви к юмору это не отражалось. Он подозревал, что в организации злоключений замешен был один «приятель», которому всегда помогал.

Он был общителен, открыт. Как-то он сказал мне: «В век расцвета кибернетики будет приятно знакомиться. Сразу спросишь у человека его индекс, сопоставишь со своим и прогноз немедленно известен. Если неблагоприятный – извинился и откланялся».

Однажды Николай с иронией признался, что уже с год как им овладела, несомненно, шизофреническая идея: проявить мужскую активность ко всем приятельницам, с которыми в прошлые годы были платонические отношения. Потом стал страдать от сложностей в семье. Беспокоился о здоровье жены-сердечницы. Из памяти не уходила первая жена, повесившаяся после ссоры. Болезнь Николая развивалась. Он ругал себя. Лечение давало скромные результаты. Он возвращался из «санатория», каждый раз теряя частицу блеска и все при этом понимая. Жаловался, что стало трудно вставать, одеваться, выходить из дома. Неприятно, как погружаться в холодную воду. Но он все еще приходил на работу в отутюженном костюме, подтянутый. Все еще силился улыбаться, но, как мне показалось, избегал разговоров. Я думал, что навязываться с разговорами невежливо. Наверно, ошибался.

В последний день его работы в издательстве было партийное собрание. Николай уходил на пенсию по состоянию здоровья, собирался заниматься литературной работой дома. В этот день он был задумчив и молчалив.

Собрание затянулось, председатель долго не делал перерыва, Николай, как другие, вышел покурить. Через некоторое время с нижнего этажа прибежали: Николай повесился в уборной. Многие кинулись вниз. Он лежал на лестничной площадке, мертвый. Еще пытались восстановить дыхание. Без успеха. Появились сотрудники милиции.

На другой день мы обсуждали, как будем хоронить. Директор издательства назидательно сказал: «Вообще самоубийство у нас не поощряется». И напирал при этом, по своему обыкновению, на букву «О».

Двоюродный брат Николая, человек с высоким положением, помог в организации похорон. Но сам не пришел, уехал в командировку. На лентах венка ничего не написали. Николая вынесли из морга в открытом гробу. Противно пахнущие осенние цветы, озабоченные чем-то служащие морга. Голова Николая немного повернутая вбок. Шея как была в петле от его поясного ремня, так и окоченела. Белый воротничок едва прикрывал темную борозду на шее. Странгуляционную, как ее называют судебные медики. На его лице я не увидел покоя. Тяжесть и обида до последнего мига жизни.

Впервые я увидел странгуляционные борозды на фотографиях. На первом курсе мы занимались французским языком в кабинете криминалистики. Преподавательница называла мою фамилию по правилам французского произношения. Получалось смешно. Рядом со мной сидела симпатичная девочка. Я оказывал ей внимание, скребя на уроке кончиком пера по стеклу очков. Ее от этого коробило, но до ябедничества она не унижалась. Француженка удивлялась ее вынужденным гримаскам, а я тихо радовался. А на стенах вокруг висели фотографии, казавшиеся нереальными. Повесившиеся в различных позах. Странгуляционные борозды.

Жила-была девочка

Жила-была девочка

Девочка была единственным ребенком у своих родителей. Одна ее бабушка имела пятерых детей, другая – четверых. Такие были обычаи и нравы до революции. Но девочка родилась после революции, в другую эпоху. Когда состоялась советская власть плюс электрификация всей страны. Быть может, из-за власти, а может быть благодаря электрификации, но рожать стали заметно меньше.

Папа с мамой очень любили единственную доченьку, кормили ее, одевали, делали все то, что делают любящие родители. И она старалась вести себя хорошо, слушаться, учиться изо всех сил, старалась радовать своих родителей за пятерых. Окончила школу, затем институт и аспирантуру, вышла замуж и родила своего единственного, когда в ее возрасте бабушки имели уже целую стайку ребятишек.

Было море счастья, радостных забот и тревог… Радость и доброта переполняли ее душу и изливались не только на сыночка, но и понемножку на всех окружающих. Сотрудники на работе даже наградили ее ласковым прозвищем – херувим.

Сын исправно рос, учился и со временем стал совсем взрослым. Женился и перестал нуждаться в маминых заботах. И тут, ставшая бабушкой, бывшая девочка обрушила всю нерастраченную энергию, которой ее наградила природа для любви и заботы о детях, на супруга, на деда. Регулярно стала таскать его по врачам, делать электрокардиограммы, анализы, заставляла глотать пилюли, сидеть на строгой диете, словно поставила перед собой задачу – не дать деду умереть вообще. Дед привычно подчинялся, понимал, что все неудобства надо терпеть, что все это быть может на пользу… Однако иногда выдержки не хватало и, как большинство пациентов, вел себя неадекватно, как говорят интеллигентные люди. А если сказать попроще, то немного хамил. Бабушка не зря давала когда-то клятву Гиппократа и, стараясь не навредить пациенту, многое не замечала, однако неуклонно вела свою линию.

Что побудило бабушку постоянно жертвовать своими силами, временем, нервами ради деда? Подозреваю, что виновата генетика. Та самая лженаука, родная сестра продажной девки империализма – кибернетики.

Трудно, конечно, не дать деду помереть никогда. Задачка не легче чем построить коммунизм. Однако промежуточные результаты серьезны. Дед скрипит девятый десяток и продолжает получать от жизни некоторое удовольствие. Несмотря на пилюли и диеты.

Государственная дисциплина

Директор сидел за дубовым письменным столом, крепким, фундаментальным и без затей. Лицо его было открытым, взгляд приветливым. Казалось, что Владимир Дмитриевич, так звали его, по натуре должен быть простым и надежным. Это подтверждали некоторые события недавнего прошлого. Он потрудился на научном поприще на просторах Родины, очень своевременно выступил против модных, но дурных опытов одного профессора, верного последователя лысенковской биологии. Выступил в пору, когда это выглядело очень опасным, и, завоевав в медицинских научных кругах несомненный авторитет, пошел в гору, возглавив столичный научно-исследовательский институт.

Я явился пред директорские очи по просьбе жены. Она работала в этом институте. Забегая вперед, скажу – от аспирантуры и до пенсии. Сама постеснялась пойти к директору с просьбой. Попросила меня.

Недолгий декретный отпуск в связи с рождением ребенка заканчивался. Хотелось иметь дополнительный отпуск без сохранения зарплаты, так как первый, и он же единственный наш наследник был слабоват. Обычная проблема матери и ребенка.